Увидевший Дюну
В дневнике мама написала:
«Ночная фиеста с музыкой и участием представителей высшего и низшего общества города. Первыми гостями стали три городские проститутки. Они сразу же уехали. Для праздника зарезали целую овцу… Много пива и refrescos[81]. В конце концов пришлось приглашать более добропорядочных горожан в столовую. Текила – пиво “Агуакальенте” – вяленая баранина – еще “Агуакальенте”. Удачная фиеста – Майк и Фрэнк вырубились! Пепе, бармен, уложил двух гринго спать. Все гости подошли к двери комнаты Фрэнка и спели серенаду. Он слабо помахал рукой».
Имея опыт работы на земле и пользуясь справочными материалами Министерства сельского хозяйства США, которые выписал по почте благодаря привилегиям сенатора во время работы в Вашингтоне, округ Колумбия, отец показал сеньору Куре правильный метод обрезки и опрыскивания его апельсиновых, лимонных и персиковых деревьев. Слухи распространились, и вскоре Фрэнк начал консультировать жителей деревни по вопросам садоводства и фермерства. Как он писал в одной из неопубликованных заметок, он стал «неофициальным консультантом по сельскому хозяйству» в регионе, включая все деревни, находящиеся под «юрисдикцией» Агилара.
Местные монахини обратились к отцу за помощью в монастыре, где фруктовые деревья перестали плодоносить. Маму это очень позабавило:
«Монахини были очаровательны: они беспомощно порхали вокруг него, говорили, что полностью доверяют ему, пока он проводил манипуляции с деревьями, и зачарованно наблюдали, как Фрэнк обрезал лишние побеги. Даже потеряли дар речи от его слов об опылении!»
Живя в Тлальпухауа, Фрэнк Герберт перевел на испанский основные разделы книг и брошюр Министерства сельского хозяйства США. Церковь печатала эту информацию на мимеографе, сшивала копии и раздавала их фермерам. Будущий автор экологического шедевра вспоследствии посещал фермы, давал дополнительные советы, а также обращался в Министерство сельского хозяйства США за информацией по вопросам, на которые не мог ответить сам.
Фермерские участки в этом регионе назывались «милпа», это участки джунглей, которые расчищались путем выжигания, затем обрабатывались в течение нескольких лет и в конечном итоге забрасывались, когда питательные вещества, содержавшиеся в почве, истощались и участок переставал приносить урожай. Чтобы предотвратить эрозию почвы и контролировать сток воды, отец посоветовал фермерам свести к минимуму использование огня для расчистки земель, поскольку это лишает почву важных питательных веществ. Он рассказал им о контурной вспашке, террасировании, системах отвода воды, а также о высадке трав, деревьев и кустарников. Эти методы становились особенно полезны в период обильных тропических дождей. Почвы, пострадавшие от наводнений, не могли впитывать воду так же хорошо, как при небольших дождях. Неустойчивость почвы, вызванная дождями, обрушившимися на недостаточно засаженные участки, привела к затоплению старого городка грязью и постоянному ущербу сельскохозяйственным угодьям на протяжении многих лет[82].
Как правило, во время нашего пребывания в Тлальпухауа отец находился в приподнятом настроении, и мы с братом подвергались менее суровым наказаниям. Я, как и остальные члены семьи, понимал, что отец не любит, когда его отвлекают во время работы. Другие не могли понять этого. В их числе находился и наш единственный друг-американец в городе, Майк Каннингем. Часто, когда Майк хотел поговорить с отцом, он не мог дозвониться, так как тот неизменно запирался в своем кабинете, прирастая к печатной машинке, словно она была его продолжением. Когда Фрэнк Герберт писал, он будто находился в другой вселенной, и никто не мог достучаться до него, кроме матери… как он любил ее называть, «дракона крепостного рва».
Наш садовник Бето, несмотря на неоднократные предупреждения, слишком часто отвлекал отца, мама написала о последствиях:
«Фрэнк… взорвался (по-моему, вполне оправданно), когда Бето прервал его, когда он писал. Фрэнк пришел в ярость и так расстроил меня, что хотелось плакать».
В наказание за то, что часто мешал отцу, садовнику пришлось изготовить и повесить на дверь кабинета табличку с надписью на испанском языке, предупреждавшую всех подошедших близко не прикасаться к двери, пока хозяин находится дома и работает.
Одно из самых серьезных нарушений творческого процесса случилось однажды поздно вечером, когда отец находился в своем кабинете и читал маме рукопись. Она вышла решить проблему и обнаружила нескольких расстроенных людей, включая наших друзей и прислугу. В центре спора оказался наш повар, который обвинял горничную в том, что та купила на рынке некачественные лимоны.
Отец испытывал трудности, занимаясь писательством в Мексике, и не только из-за нехватки свободного времени. К тому же он несколько раз заболевал дизентерией. После одного из приступов он сказал матери: «Возможно, дешевле не приезжать в Мексику, потому что из-за болезней пропадают рабочие дни».
Она упомянула и о других физических проблемах, с которыми сталкивался отец:
«Фрэнк сказал, что высота почти в восемь тысяч футов слишком велика для него, и ему приходится нелегко: небольшая физическая нагрузка совершенно его выматывает, – и он хочет перебраться поближе к уровню моря».
В конце тысяча девятьсот пятьдесят пятого года, сговорившись с отцом на триста песо, Пепе Муйос снял с катафалка безвкусную стилизованную под часовню обшивку и заменил ее фанерными панелями. Это снизило вес автомобиля на пятьсот фунтов, тем самым повысив экономию топлива. Затем он перекрасил весь автомобиль в кремово-коричневый цвет, убрав свидетельства его мрачного прошлого.
Отец закончил второй роман «Корабль историй» и отправил его по почте Лертону. Агент сообщил, что ему понравилась книга, особенно характеры персонажей и напряженная атмосфера, однако «Даблдэй» отказалось от произведения. И Джон Кэмпбелл считал, что роман не соответствует тематике «Эстаундинг сайенс фикшн», утверждая, что это больше детективная история, чем научная фантастика, – что исторически является неудачным сочетанием в издательском мире. Последовали отказы от других издательств, некоторые из них сочли, что в романе слишком много научно-фантастических трюков, неструктурированный сюжет и перебор с наставлениями. Произведение выглядело учебным пособием, переходя тонкую и опасную грань между нравоучением и развлечением.
Мама, похоже, не могла справиться с проблемами, связанными с редактированием собственного романа, в первую очередь с организацией материала. Она обнаружила, что теряет интерес к этому занятию, все больше убеждаясь, что никогда не сможет стать писательницей.
Предполагалось, что выручка от продажи книг позволит нам продлевать пребывание в Мексике, но теперь деньги снова заканчивались. Мама попросила денег у тети Рут и дяди Бинга, а отец занял у любимой тети Пег Раунтри. Нам передали сумму, которой хватало ровно на дорогу домой, на Северо-Западное побережье.
Одна хорошая новость дошла до нас в Мексике. «Нью-Йорк таймс» опубликовала превосходную рецензию на «Дракона в море» в разделе книжных обзоров. Однако это не привело к мгновенному получению необходимого нам финансирования. Кинопродюсер все еще интересовался книгой, но прошло несколько месяцев, а он так и не сделал никакого предложения.
Родителям так понравился Пепе Муйос, что они решили оказать ему материальную поддержку в Соединенных Штатах, перевезти в страну в качестве нового гражданина. Несмотря на то что отец неоднократно совершал вопиющие ошибки в воспитании детей, он мог быть чрезвычайно щедрым с друзьями. Ни одна идея не казалась ему слишком дикой. Он проявлял импульсивность и походил на ребенка. Решение привезти Пепе в Соединенные Штаты принималось в стиле Фрэнка Герберта – спонтанно, без обдумывания деталей и без всякого беспокойства по поводу проблем. Неважно, что для воплощения этой идеи требовалась значительная бюрократическая волокита, включающая ряд задержек и неопределенностей в Мехико. То, что у нас не было средств и перспектив, не имело значения, как и то, что у семейного автомобиля протерлись шины. Мы собирались проехать более трех тысяч миль на север навстречу очередному приключению.
Незадолго до нашего отъезда из Тлальпухауа в начале тысяча девятьсот пятьдесят шестого года жители городка устроили большой праздник в честь отца. Родители отблагодарили их вечеринкой у себя во дворе. Мариачи играли с крытой галереи, выходящей в сад.
Несколько дней спустя мы покинули Тлальпухауа, направившись на север, Пепе сидел на переднем сиденье между родителями. Шины на нашем катафалке оставляли желать лучшего. У нас оставалось совсем немного заемных денег, которых не хватало на непредвиденные расходы. Нам следовало уповать на удачу, иначе мы бы просто не добрались до Штатов.
Пепе повесил на приборную панель серебряную медаль Пресвятой Девы Кармен, которую благословил сеньор Кура. По словам священника, она должна была защитить нас в долгом путешествии. Несмотря на это, шины катафалка постоянно спускали из-за плохих дорожных условий, и Пепе с отцом приходилось то и дело пользоваться домкратом и разводным ключом. Мы ползли от заправки к заправке, латали старые протертые колеса и вновь отправлялись в путь. Я помню, как сидел в заднем отделении катафалка, когда мы ехали по высокогорной дороге, и смотрел в окно справа от мамы на отвесный обрыв. Не меньше тысячи футов дорога шла под уклон.
Меня это немного тревожило. Я не мог оторвать взгляд от обрыва, но был всего лишь ребенком и прожил недостаточно долго, чтобы по-настоящему испугаться. Насколько переживал я – настолько невозмутимо держался отец. Ничто не могло его одолеть. Управляя автомобилем, он все контролировал. Конечно, тогда я не знал о «ручках-самоубийцах», о том, что они могут запутаться в длинных рукавах рубашки и стать причиной ужасной аварии. Однажды по этой причине их запретят.
Отец любил рисковать – это одна из черт его характера, которая делала его интересным. Но протертые шины и «ручка-самоубийца» на крутой горной дороге? В катафалке? Отец, похоже, испытывал судьбу!
Глава 10
Проще простого
В начале тысяча девятьсот пятьдесят шестого года наш катафалк, прихрамывая, добрался до Портленда, штат Орегон. Мы сняли крошечный одноэтажный домик на северной стороне города, недалеко от моста Сент-Джонс. Пепе Муйос (теперь известный как Джо Муйос) остался с нами и устроился плотником в местную столярную мастерскую. Денег не хватало. Родители пытались найти «настоящую» работу. Им, как писателям, нелегко давалось сводить концы с концами. Тем не менее отец шел по пути, который однажды приведет его к успеху.
С самого начала своего творчества Фрэнк Герберт глубоко изучал проблему ограниченности ресурсов на планете. В период экономического роста и повышения потребительского спроса в Соединенных Штатах он совершенно точно понимал, что подобное не может продолжаться вечно. В «Драконе в море» он предсказал глобальную нехватку нефти, которая возникнет два десятилетия спустя.
В «Дюне» он сделает аналогичное предсказание об ограниченных ресурсах, в частности о воде[83].
Создавая романы, отец задавался вопросом: «А что, если?» Исходя из условий, существовавших в то время, он представлял себе миры с поразительной, пугающей ясностью.
В течение многих лет подводники связывались с отцом и рассказывали, что «Дракон в море» точно передал психологическое давление, испытываемое членами команды, несмотря на то что автор никогда не служил на подводных лодках. Способность представлять условия, в которых он никогда не бывал, впоследствии сослужила Фрэнку Герберту хорошую службу при создании «Дюны».
Но в Портленде стоял тысяча девятьсот пятьдесят шестой год, до создания «Дюны» оставалось еще десять лет. И пятнадцать до того, как продажи книг Фрэнка Герберта начнут стремительно расти. Мы были бедны, что нередко случается с художниками и писателями, которые опережают свое время.
В целом, для первого романа у «Дракона» дела шли неплохо, хоть он и не приносил столько денег, сколько требовалось для содержания семьи. Немногие оставленные отзывы в основном были положительными. Отца номинировали на премию «Самый перспективный новый автор» на Всемирной конференции научной фантастики тысяча девятьсот пятьдесят шестого года[84], однако он не победил.
Никто не хотел публиковать его новый роман «Корабль историй», книгу в сорок тысяч слов, на которую он возлагал большие надежды. Какое-то время «Эмэйзинг сторис»[85] рассматривали возможность опубликовать его, если отец сократит произведение до тридцати тысяч слов. Они предлагали сумму, которую Лертон насмешливо назвал «спасательными деньгами», – всего четыреста долларов. Он считал, что следует не принимать это предложение, а наоборот, увеличить произведение до пятидесяти тысяч слов, поскольку тогда роман наберет объем, подходящий для книги. По утверждению Лертона, за книгу в «карманном» формате заплатят больше, и будет престижнее опубликовать текст как роман, а не как сокращенный вариант.
Отец находился в затруднении. Он еще раз просмотрел рукопись и решил пойти против совета Лертона. Фрэнк рассматривал предложение «Эмэйзинг» как «синицу в руках». И согласился. Кроме того, он считал, что историю не получится «растянуть». Он попросил Лертона связаться с «Эмэйзинг» и договориться с ними. Редакция журнала обещала пересмотреть роман, если отец сократит его до нужного количества слов, и, скорее всего, опубликовать его.
Отец взялся за редактуру и через несколько недель отправил роман по почте. В «Эмэйзинг» долго тянули с публикацией, а потом вообще от нее отказались. Фрэнк пришел в ярость и забросил изуродованную рукопись в дальний угол шкафа. В течение многих лет он отказывался даже смотреть на нее. В конце концов она стала частью его романа тысяча девятьсот шестьдесят восьмого года «Небесные творцы»[86].
Большая часть «Корабля историй» родилась в Мексике, и провал романа поставил крест на будущих поездках в экзотические страны. До сих пор ни одно из путешествий в тропики не стало творчески успешным, что показало отцу ошибочность таких поездок. Он стал считать их целесообразность мифом.
С годами фрагменты мексиканского опыта нашли отражение в творчестве Фрэнка Герберта. В рассказе «Ты пойдешь высокой дорогой»[87] («Эстаундинг сайенс фикшн», май тысяча девятьсот пятьдесят восьмого) в городах на чужой планете были центральные рыночные площади, вымощенные булыжником. Десять лет спустя он публиковал в научно-популярной газете статью о шопинге в Мексике, но чаще всего мексиканские сцены и описания появлялись в неопубликованных рассказах, которые он по тем или иным причинам не мог продать.
В пятидесятых годах отец не полностью посвящал себя научной фантастике. Он проявлял блестящие способности в этом жанре, зарабатывая похвалы, но затем отходил от него, менял направление, обратившись к реалистическим историям, которые, как он надеялся, будут продаваться в «Сэтурдэй ивнинг пост», «Нью-Йоркер», «Лайф» или «Ридерс дайджест». Он все чаще старался уйти от научной фантастики, чувствуя, что в ней преобладают бульварные и бессмысленные фильмы о монстрах. С его интеллектуальными способностями он не хотел, чтобы его отождествляли с бессмысленной «жвачкой», постоянно объяснял людям, что он пишет не дешевую макулатуру вроде научной фантастики, а создает более изощренные, обращенные к мыслящему человеку литературные произведения.
И все же в глубине души он любил простор, который предоставляла научная фантастика – та область, где полет его мысли ничем не ограничивался. Фрэнк Герберт обладал незаурядным воображением. В научной фантастике он мог создавать аллегории, наполненные символизмом.
В тысяча девятьсот пятьдесят шестом году мы задолжали налоговому управлению США сумму, которую не смогли выплатить. Получив за год до этого аванс за «Дракона в море», отец и не подумал отложить средства на уплату налогов. По наивности они с мамой просто отправились в Мексику, думая только о приключениях, которые их ожидают. Любые мысли о налогах были лишь мимолетными и быстро улетучивались. Они рассудили, что в будущем все равно будут получать доход от продажи рассказов, и все уладится само собой.
Теперь, когда этот миф развеялся, к нам стали обращаться прежние коллекторы и их адвокаты, требуя денег. Флора вновь потребовала просроченных выплат по алиментам. Дома отец постоянно твердил, что мы «на мели» или, что еще хуже, «вконец разорились». В тех редких случаях, когда к нам на ужин приходили гости, отец говорил нам кодовую фразу. Если не хватало еды на вторую порцию, мы слышали: «Эс-вэ-эн-ка-би-эн-пэ». Сие означало: «Семья, воздержитесь, на кухне больше нет пищи». Иногда, если у нас оказывались какие-то запасы, он произносил гораздо более благозвучные слова: «Дэ-эн-ка – добавка на кухне».
Мама устроилась в универмаг «Олдс энд Кинг»[88] составлять рекламные объявления. Поскольку наступил год выборов, отец согласился поработать спичрайтером у Фила Хичкока, который баллотировался на республиканских праймериз в сенаторы США от штата Орегон. Хичкок был профессором колледжа Льюиса и Кларка в Орегоне и сенатором штата с тысяча девятьсот сорок восьмого года. В тысяча девятьсот пятьдесят четвертом году боролся за пост сенатора США от Республиканской партии, но Гай Кордон обошел его на праймериз. Теперь, два года спустя, когда предстояли очередные первичные выборы, он боролся за выдвижение от республиканской партии с экс-министром внутренних дел Дугласом Маккеем. Тот также был сенатором и губернатором штата Орегон. Весьма грозный противник. К сожалению, Хичкок проиграл праймериз восемнадцатого мая тысяча девятьсот пятьдесят шестого года Маккею, и Фрэнк Герберт вновь остался без работы.
Джо Муйос редко бывал дома из-за работы и напряженного социального графика. Он встречался со светловолосыми американками и вел веселую жизнь. Курил маленькие черные сигареты. Каждый месяц отправлял деньги родным в Мексику.
Время для нашей семьи выдалось напряженное, а я не ладил с отцом. Он начал строго наказывать меня: возобновились наши отношения перед последней поездкой в Мексику. Стало хуже, чем когда-либо. Если отец что-то писал, когда я возвращался из школы, мне приходилось ходить по дому на цыпочках. Дом был не очень большой, поэтому от меня требовалась предельная осторожность.
Иногда я бродил по дому и слышал, как из кабинета играет музыка. У отца появилась привычка писать под музыку, которую он ставил на большом катушечном магнитофоне. Пользуясь звуковым барьером между нами, я тихонько открывал входную дверь и прокрадывался в свою комнату или устраивался на полу в гостиной с книгой. Отец слушал мощную, живую музыку – Брамса, Вивальди, Бетховена, Гершвина. Иногда «Петю и волка»[89], симфоническую сказку, которая мне особенно понравился.
Когда издательство «Даблдэй» выпустило «Дракона в море» в твердом переплете, отец зашел ко мне в комнату и вручил экземпляр с автографом: тонкую книгу в яркой сине-желто-черной обложке, с желтым тиснением на корешке по цене в два доллара девяносто пять центов. Он посвятил роман военнослужащим ВМС Соединенных Штатов.
Возможно, ощущая возникшую между нами пропасть, отец написал на титульном листе следующие слова:
«Самому лучшему сыну – надеюсь, что это поможет ему пройти сложный путь понимания своего отца.
Фрэнк Герберт».
После того как он вышел, я взглянул на первую страницу и заметил что-то про лейтенанта Рамси, который выглядел как повзрослевший Том Сойер, но не читал дальше в течение многих лет. И все же хранил книгу на маленькой книжной полке в моей комнате, на самом видном месте.
Фрэнк Герберт требовал правды в правительственных делах, в сферах защиты прав потребителей и охраны окружающей среды. Не терпел уклончивости, недомолвок или полуправды. Не отводил взгляд, разговаривая с человеком. В следующем десятилетии, в «Дюне», он напишет о провидицах, ведьмах, которые могли отделять правду от лжи, наблюдая за человеком и слушая его.
Отец, по его собственному признанию, был одержим идеей «переворачивать камни, чтобы посмотреть, что выскочит наружу»: разоблачать ложь. Это прослеживалось в его отношениях с детьми.
У него был детектор лжи времен Второй мировой войны, прибор ВМС США: маленькая черная коробочка с круговой шкалой, зловещими проводками и серой манжетой, которую он плотно закреплял на моей руке. Впервые отец применил ко мне прибор, обвинив в том, что я тайно избиваю брата, и он собирается добиться от меня правды. Фрэнк пригрозил, что детектор всегда выявляет ложь, что, как я узнал позже, не совсем соответствовало действительности.
Признаюсь, я солгал, что не дал подзатыльник брату, и детектор показал это, так что я получил взбучку. После этого случая отец регулярно проверял меня и Брюса на детекторе лжи. Если что-то обнаруживалось, например что-нибудь пропадало с его рабочего стола или возникал вопрос, где я находился после школы, он говорил отрывистым голосом: «Проверим тебя на детекторе лжи. Пойдем в другую комнату».
С этими словами он хватал меня за руку и тащил к аппарату. По дороге я нервничал, репетируя, что и как скажу. Будет ли он задавать тот или иной вопрос? От ужаса я впадал в смятение.
Аппарат стоял в кабинете, и если отец прибегал к его помощи, то у меня намечались неприятности. Детектор располагался на деревянном столе, около которого стояли стулья с прямыми спинками, по одному с каждой стороны.
Он указывал на один из стульев, и я, трясясь, опускался на него.
Возвышаясь надо мной, отец включал аппарат и пару раз постукивал по нему для пущего эффекта, якобы чтобы высвободить прилипшую иглу. На стол падала огромная тень отца, освещаемого лампочкой под потолком.
«Закатай левый рукав», – хрипло приказывал он.
Дрожа, я подчинялся, и он надевал мне на руку сенсорную манжету. Следом на меня обрушивался поток вопросов и обвинений, и, как у заключенного, подвергающегося пыткам великого инквизитора Торквемады, у меня на лбу выступал пот. Очень умный, отец формулировал каждый вопрос таким образом, чтобы выставить меня в самом невыгодном свете. После каждого вопроса он внимательно изучал показания прибора и неизменно объявлял меня в чем-то виновным. По словам Хоуи Хансена, который не одобрял использование детектора на нас с Брюсом, отец знал способ настроить аппарат таким образом, чтобы он показывал, что мы лжем, даже если мы говорили правду.
Однажды отец напишет в «Дюне» о молодом Поле Атрейдесе, которому пришлось опустить руку во тьму ящика во время испытания гом-джаббаром. Полу приказали не убирать руку, какую бы сильную боль он ни испытывал, под страхом смерти от ядовитой иглы, приставленной к шее, – смертоносного гом-джаббара. Охваченный ужасом, мальчик подчинился:
«Боль пульсировала в руке. На лбу выступил пот. …Не поворачивая головы, он попытался скосить глаза на ужасную иглу возле шеи. Он чувствовал уже, что задыхается от боли, попытался успокоить дыхание, но не смог этого сделать.
Боль!
Все исчезло. Во всем мире осталась только эта рука, погруженная в адскую муку, да древнее лицо, обращенное к нему.
Он еле разлепил спекшиеся губы».
В «Еретиках Дюны»[90], одном из продолжений первого романа, Фрэнк Герберт описал «Т-зонд», устройство для извлечения воспоминаний, которое поглощало каждую крупицу информации о человеке, причиняя при этом мучительную боль:
«Он определял, когда начиналось воздействие на мышцы и органы чувств. Словно другой человек делил с ним плоть, предугадывая его действия… Адское устройство… управляло его телом, он как будто не контролировал собственное поведение… Устройство считывало весь спектр чувств, отслеживало их, и точно копировало».
Талантом и проклятием отца являлось то, что он замечал мельчайшие детали. Это позволило ему стать великим писателем. Однако он имел склонность придираться к мелочам в быту. Был чрезвычайно требователен.
Бинэ Гессерит в «Дюне» понимали оттенки смысла, тончайшие изменения голоса и интонации, как и отец. Он понимал, или считал, что понимает, оттенки смысла в каждом слове, произнесенном его детьми. Препарировал произнесенные нами предложения.
«Что ты имеешь в виду, говоря, что попытаешься это сделать? – спрашивал отец, его голос звучал все громче. – Никогда не употребляй в моем присутствии слово “попытаюсь”! Оно означает неудачу, вероятность поражения. Ты сделаешь это, черт возьми, Брайан, а не будешь пытаться!» Отец также не выносил слова «не могу». Мы не осмеливались произносить их, как и «пытаться», в присутствии отца, эти слова что-то пробуждали в нем, и он впадал в слепую ярость.
Если одно из запрещенных слов срывалось с моих губ, я сразу хотел забрать его обратно, получить второй шанс. Но слово повисало в воздухе, достигало ушей отца и меняло его поведение: лицо свирепо хмурилось, с губ срывались резкие команды. Я съеживался и дрожал, наблюдая за угрожающими движениями его мускулистой правой руки, которой он обычно наносил удар.
Конечно, в его концепции имелся элемент философской и моральной истины, заключавшийся в том, что слова «пытаться» и «не могу» являются признаком слабости, указывают на то, что человек не обладает сильным характером и не способен отвечать за свои поступки. Это важный жизненный урок, над которым я часто размышляю по сей день.