Дракула

Перевод: Творческая группа «Литературная мастерская»

ДНЕВНИК ДЖОНАТАНА ХАРКЕРА

* (Ведётся стенографией) *

**3 мая. Бистриц.**

Покинул Мюнхен 1 мая в 8:35 вечера. В Вену прибыл ранним утром следующего дня — по расписанию в 6:46, но поезд опаздывал на час.

Буда-Пешт — удивительное место, насколько я успел разглядеть из окна поезда и за короткую прогулку по улицам. Я боялся далеко отходить от вокзала: мы приехали поздно, а отправляться должны были почти без задержки. Ощущение было такое, будто мы покидаем Запад и вступаем на Восток. Самый западный из великолепных мостов через Дунай — здесь он величественно широк и глубок — словно перенёс нас прямо в эпоху турецкого владычества.

Мы выехали почти вовремя и после наступления темноты прибыли в Клаузенбург. Там я заночевал в отеле «Рояль». На ужин — вернее, на поздний ужин — подали курицу, щедро приправленную красным перцем. Необыкновенно вкусно, но после неё невыносимо хочется пить. * (На память: взять рецепт для Мины.) * Я спросил у официанта, он сказал: «паприкаш». Это национальное блюдо, в любом месте в Карпатах его можно достать. Тут мне очень пригодилось моё жалкое знание немецкого — без него я бы пропал.

Пока был в Лондоне, нашёл время заглянуть в Британский музей и порылся в книгах и картах, касающихся Трансильвании. Я подумал, что хоть какое-то предварительное знание страны не помешает при общении с здешним дворянином. Узнал, что место, которое указал граф, лежит на крайнем востоке страны, на стыке трёх государств: Трансильвании, Молдавии и Буковины, посреди Карпатских гор, — одно из самых диких и наименее изученных мест в Европе. Мне не попалось ни одной карты, ни одного труда, где бы точно указывалось расположение замка Дракула: здешние карты куда грубее нашей топографической съёмки. Зато Бистриц, почтовый городок, названный графом, — место довольно известное. Занесу сюда некоторые заметки, чтобы освежить память, когда буду рассказывать Мине о путешествии.

В населении Трансильвании четыре отчётливые народности: саксы на юге, вперемешку с валахами — потомками даков; мадьяры на западе; секеи на востоке и севере. Я еду как раз к последним, которые ведут свой род от Аттилы и гуннов. Может, так оно и есть — когда в XI веке мадьяры завоевали эту страну, гунны уже там обитали. Читал я также, что все известные в мире суеверия собрались в подкове Карпат, словно это центр какого-то воображаемого водоворота. Если так, моё пребывание здесь может быть очень занимательным. * (На память: расспросить обо всём этом графа.) *

Спал я плохо, хотя постель была удобная. Мне снились всякие странные сны. Всю ночь под окном выла собака — может, из-за неё. Или из-за паприки: я выпил всю воду из графина, а жажда не прошла. Под утро я уснул, но меня разбудил непрерывный стук в дверь — значит, спал я тогда довольно крепко. На завтрак снова была паприка, а ещё каша из кукурузной муки — они называют её «мамалыга», — и фаршированный мясом баклажан, очень вкусное блюдо под названием «имплетата». * (На память: взять и этот рецепт.) * Завтракать пришлось второпях: поезд отправлялся около восьми, точнее, должен был отправиться, потому что я примчался на вокзал в 7:30, а потом больше часа просидел в вагоне, прежде чем мы тронулись. Мне кажется, чем дальше на восток, тем поезда менее пунктуальны. Что же тогда делается в Китае?

Весь день мы словно нехотя плыли по стране необычайной красоты. То и дело попадались городки или замки на крутых холмах — совсем как на страницах старинных часословов. Порой мы ехали вдоль рек и ручьёв — по широким каменистым берегам было видно, что их часто затапливает. Немало нужно воды и силы, чтобы вычистить русло до самого края. На каждой станции — группы людей, иногда целые толпы, в самых разных одеждах. Некоторые совсем как наши крестьяне или те, кого я видел во Франции и Германии: короткие куртки, круглые шляпы, домотканые штаны. Но другие выглядели очень живописно. Женщины издали казались хорошенькими, но вблизи — какими-то тяжеловатыми в поясе. У всех какие-то широкие белые рукава, у большинства — широкие пояса, от которых свисало множество лент, как в балетных костюмах, но под ними, конечно, были нижние юбки. Самыми странными казались словаки — более дикие, чем остальные. Огромные войлочные шляпы, широкие мешковатые штаны грязно-белого цвета, белые льняные рубахи и тяжеленные кожаные пояса шириной чуть ли не в ладонь, утыканные латунными гвоздями. Сапоги высокие, штаны заправлены внутрь, волосы длинные чёрные, усы — густые чёрные. Выглядят очень живописно, но не сказать чтобы привлекательно. На сцене их сразу бы приняли за шайку восточных разбойников. Однако, говорят, они безобидны и даже несколько застенчивы.

Мы прибыли в Бистриц уже в тёмных сумерках. Город очень старый и интересный. Поскольку он практически на границе (через Боргоский перевал отсюда идёт дорога в Буковину), его история была очень бурной — и следы этого заметны. Пятьдесят лет назад здесь случилась серия больших пожаров — они пять раз наводили страшные разрушения. А в начале XVII века город выдержал трёхнедельную осаду, потерял 13 000 человек — и это не считая военных потерь, к которым добавились голод и болезни.

Граф Дракула велел мне остановиться в гостинице «Золотая Корона». К моей великой радости, она оказалась совершенно старомодной — я ведь хотел увидеть как можно больше местных обычаев. Меня, видимо, ждали: когда я подошёл к дверям, меня встретила приветливая пожилая женщина в обычной крестьянской одежде — белая нижняя рубаха и длинный двойной фартук из цветной ткани спереди и сзади, который сидел так плотно, что даже нескромно. Когда я приблизился, она поклонилась и спросила: «Господин англичанин?» — «Да, — ответил я, — Джонатан Харкер». Она улыбнулась и что-то передала пожилому мужчине в белой рубашке с закатанными рукавами, который вышел за ней следом. Он ушёл и сразу вернулся с письмом:

> «Друг мой, — добро пожаловать в Карпаты. С нетерпением жду вас. Этой ночью выспитесь хорошо. Завтра в три часа дилижанс отходит в Буковину; место для вас оставлено. На Боргоском перевале вас будет ждать моя карета, она доставит вас ко мне. Надеюсь, путешествие из Лондона было приятным, и вы насладитесь пребыванием в моём прекрасном краю.

>

> Ваш друг,

> Дракула».

**4 мая.**

Оказалось, что хозяин гостиницы получил от графа письмо с распоряжением взять для меня лучшее место в карете. Но когда я стал расспрашивать о подробностях, он что-то замямлил и сделал вид, что не понимает моего немецкого. Не могло этого быть — до сих пор он понимал всё отлично, по крайней мере отвечал точно по делу. Он и его жена, та самая старушка, что встречала меня, переглянулись с испугом. Хозяин пробормотал, что деньги прислали письмом, и больше он ничего не знает. Когда я спросил, знаком ли он с графом Дракулой и может ли что-нибудь рассказать о его замке, они оба перекрестились, сказали, что ничего не знают, и наотрез отказались продолжать разговор. До отправления оставалось так мало времени, что расспрашивать кого-то ещё я уже не успевал. Всё это было очень таинственно и совсем не обнадёживало.

Прямо перед отъездом старуха поднялась в мою комнату и сказала почти истерично:

— Неужели вы должны ехать? О, молодой господин, ну неужели?

Она так разволновалась, что, видимо, растеряла весь свой немецкий, перемешав его с каким-то другим языком, которого я вообще не знал. Я едва понимал её, задавая кучу вопросов. Когда я сказал, что должен ехать немедленно, что меня ждёт важное дело, она спросила снова:

— А вы знаете, какой сегодня день?

Я ответил, что четвёртое мая. Она покачала головой:

— О да, я знаю это! Знаю! Но знаете ли вы, какой сегодня день?

Я признался, что не понимаю, к чему она клонит. И она продолжила:

— Сегодня канун дня святого Георгия. Неужели вы не знаете, что сегодня ночью, когда часы пробьют полночь, вся нечисть в мире обретёт полную власть? Знаете ли вы, куда едете и зачем?

Она была так явно расстроена, что я попытался её успокоить — без толку. Наконец она упала на колени и стала умолять меня не ехать, по крайней мере обождать день-два. Всё это было очень нелепо, но мне стало не по себе. Однако дело есть дело, и я не мог позволить ничему помешать. Я попытался поднять её и сказал как можно серьёзнее, что благодарен, но долг зовёт — я должен ехать. Тогда она встала, вытерла глаза, сняла с шеи распятие и протянула его мне. Я растерялся: как англиканин, я был воспитан считать такие вещи чуть ли не идолопоклонством, но с другой стороны, отказать пожилой женщине, которая так добра ко мне и так взволнована, было бы просто неучтиво. Она, наверное, заметила сомнение на моём лице, потому что сама надела мне на шею чётки и сказала: «Ради вашей матери», — и вышла. Я пишу эту часть дневника, пока жду карету (которая, разумеется, опаздывает). Чётки всё ещё на мне. Не знаю, то ли это страх старухи, то ли здешние жуткие предания, то ли само распятие — но на душе у меня далеко не так спокойно, как обычно. Если этот дневник попадёт к Мине раньше меня — пусть он станет моим прощанием. А вот и карета!

**5 мая. Замок.**

Серая предрассветная мгла рассеялась. Солнце стоит высоко над далёким горизонтом, который кажется зубчатым — то ли от деревьев, то ли от холмов, не пойму: далеко, крупное и мелкое сливается. Спать не хочется, а так как меня не разбудят, пока не проснусь сам, я, естественно, пишу, пока сон не придёт. Нужно записать много странного. И чтобы читающий не подумал, будто я слишком сытно поужинал перед отъездом из Бистрица, опишу ужин точно. Я поужинал тем, что они называют «разбойничий шницель»: кусочки бекона, лука и говядины, щедро посыпанные красным перцем, нанизанные на палочки и жареные на огне — напоминало лондонскую еду для кошек! Вино было «Медиаш золотистый» — оно странно пощипывает язык, но это не противно. Я выпил всего два стакана, и больше ничего.

Когда я сел в карету, возница ещё не был на своём месте. Я видел, как он разговаривал с хозяйкой. Говорили они, очевидно, обо мне — то и дело поглядывали в мою сторону. К ним подходили и прислушивались некоторые из людей, сидевших на скамье у дверей (они называют её словом, означающим «носитель вестей»), и тоже смотрели на меня — большинство с сочувствием. Я уловил много странных слов; в толпе было полно разных народностей. Я потихоньку достал из сумки свой многоязычный словарь и перевёл их. Должен сказать, радости мне это не прибавило. Среди них были: *«ордог»* — сатана, *«покол»* — ад, *«стрегойка»* — ведьма, *«вролок»* и *«влкослак»* — оба означают одно и то же, один на словацком, другой на сербском: не то оборотень, не то вампир. * (На память: надо расспросить об этих суевериях графа.) *

Когда мы тронулись, толпа у дверей гостиницы к тому времени уже изрядно выросла, и все присутствующие осенили себя крестом и показали в мою сторону два пальца. С большим трудом я уговорил одного попутчика объяснить, что это значит. Сначала он не хотел отвечать, но, узнав, что я англичанин, пояснил: это защита от дурного глаза. Очень приятно, ничего не скажешь, — отправляться в неведомое место к неведомому человеку. Но все они выглядели такими добрыми, такими печальными, такими сочувствующими, что меня это не могло не тронуть. Я никогда не забуду, как в последний раз оглянулся на гостиничный двор и эту толпу живописных фигур — все крестились, стоя под широкой аркой, за которой виднелась густая листва олеандров и апельсиновых деревьев в зелёных кадках, плотно составленных в центре двора. Затем наш возница — его широченные полотняные штаны закрывали всё переднее сиденье целиком; они называются *«гоца»* — щёлкнул огромным кнутом над четвёркой своих маленьких лошадей, бежавших гуськом, и мы отправились в путь.

Вскоре я потерял из виду и из памяти всякие призрачные страхи — такая красота открывалась вокруг. Хотя если бы я знал язык, вернее, языки, на которых говорили мои попутчики, возможно, отделаться от них было бы не так легко. Перед нами лежала зелёная холмистая земля, полная лесов и рощ, там и сям поднимались крутые холмы, увенчанные пятнами деревьев или хуторами, глухая стена которых выходила на дорогу. Вокруг — сбивающее с толку изобилие цветущих деревьев: яблони, сливы, груши, вишни. Когда мы проезжали мимо, я видел под деревьями зелёную траву, усыпанную лепестками. Дорога вилась среди этих зелёных холмов — здесь их называют *«Миттель Ланд»* — теряясь за травянистым поворотом или скрываясь за редеющими краями сосновых лесов, которые то там, то тут спускались по склонам, как языки пламени. Дорога была ухабистой, но мы словно летели по ней с лихорадочной поспешностью. Тогда я не понимал, к чему такая спешка, но было ясно: возница твёрдо намерен не терять ни минуты по пути к Борго-Прунду. Мне сказали, что летом эта дорога прекрасна, но после зимних снегов её ещё не привели в порядок. В этом она отличается от большинства карпатских дорог — тут старая традиция не слишком хорошо их содержать. В старину господари их не чинили, чтобы турки не подумали, будто они готовятся ввести иностранные войска, и тем самым не ускорили войну, которая и так всегда висела на волоске.

За зелёными холмами Миттель Ланда поднимались могучие лесные склоны к высоким кручам самих Карпат. Они высились справа и слева от нас, залитые полуденным солнцем, которое выявляло все великолепные краски этого прекрасного хребта: глубокую синеву и пурпур в тенях пиков, зелень и коричневый там, где смешивались трава и камень, и бесконечную перспективу зубчатых скал и заострённых утёсов, пока они сами не терялись вдали, где величественно поднимались заснеженные вершины. Там и сям в горах виднелись глубокие расселины — когда солнце начинало садиться, в них временами вспыхивал белый блеск падающей воды. Один из моих спутников коснулся моей руки, когда мы огибали подножие холма и перед нами открылась высокая, покрытая снегом вершина; казалось, пока мы извивались по серпантину дороги, она была прямо перед нами.

— Смотри! *Иштен сек!* — «Божье кресло!» — и он благоговейно перекрестился.

Пока мы вились по бесконечной дороге, солнце садилось всё ниже и ниже за нашими спинами, и вечерние тени начали подкрадываться к нам. А заснеженные вершины всё ещё держали закат — они словно светились нежным, прохладным розовым. Мы то и дело встречали чехов и словаков — все в живописных нарядах, но я заметил, что зоб здесь до боли распространён. У дороги стояло много крестов, и когда мы проносились мимо, мои спутники все крестились. Там и сям попадались крестьяне или крестьянки на коленях перед часовней; они даже не оборачивались, когда мы приближались, — казалось, в самоотречении молитвы у них нет ни глаз, ни ушей для внешнего мира. Многое было для меня ново: например, стога сена на деревьях; то тут, то там — очень красивые заросли плакучей берёзы, чьи белые стволы блестели, как серебро, сквозь нежную зелень листвы. Время от времени нам попадалась *лейтер-фурманка* — обычная крестьянская телега с длинным, змееподобным хребтом, устроенным так, чтобы смягчать неровности дороги. На ней непременно сидела целая группа возвращающихся домой крестьян: чехи в белых овчинах, словаки в цветном; последние несли свои длинные посохи с топориком на конце наподобие копий. Когда наступил вечер, стало очень холодно. Надвигающиеся сумерки как будто слили в одну тёмную мглу мрачную листву дубов, буков и сосен, хотя в долинах, глубоко залегавших между отрогами гор, когда мы поднимались по перевалу, тёмные пихты то тут, то там выделялись на фоне позднего снега. Иногда, когда дорога была прорублена сквозь сосновые леса, которые во тьме словно надвигались на нас, большие массивы серости, кое-где усыпавшие деревья, создавали особенно жуткий и торжественный эффект — он подхватывал мысли и мрачные фантазии, зародившиеся раньше, вечером, когда заходящее солнце причудливо высвечивало призрачные облака, что среди Карпат, кажется, бесконечно вьются по долинам. В иных местах склоны были так круты, что, несмотря на спешку возницы, лошади едва плелись. Мне захотелось выйти и подняться пешком, как мы делаем дома, но возница и слышать об этом не желал.

— Нет, нет, — сказал он. — Здесь нельзя ходить: собаки слишком злые.

И добавил, оглянувшись на остальных в поисках одобрительной улыбки, — то, что он, видимо, считал мрачной шуткой:

— Да вы и так натерпитесь такого, прежде чем уснуть.

Единственная остановка, которую он сделал, — на мгновение, чтобы зажечь фонари.

Когда стемнело, среди пассажиров началось волнение. Они один за другим заговаривали с возницей, словно подгоняя его. Он нещадно хлестал лошадей своим длинным кнутом, с дикими криками подбадривания понукая их на новые усилия. И тогда впереди, в темноте, я заметил серое пятно — словно расселина в горах. Волнение пассажиров росло; карета раскачивалась на своих огромных кожаных рессорах и моталась, как лодка в бурном море. Мне пришлось вцепиться. Дорога стала ровнее, и мы, казалось, летели вперёд. Горы будто приближались к нам с обеих сторон и хмурились сверху: мы въезжали в Боргоский перевал. Один за другим несколько пассажиров предложили мне подарки — они вручали их с такой настойчивостью, что отказаться было невозможно. Подарки оказались странными и разнообразными, но каждый был сделан с искренней верой, добрым словом, благословением и теми странными движениями, которые я уже видел у гостиницы в Бистрице: крестное знамение и защита от дурного глаза. Затем, когда мы летели дальше, возница наклонился вперёд, а пассажиры с обеих сторон, перегнувшись через край кареты, вглядывались в темноту. Было очевидно: либо что-то очень захватывающее происходит, либо ожидается. Но сколько я ни спрашивал, никто не дал мне ни малейшего объяснения. Это волнение продолжалось некоторое время, и наконец мы увидели впереди перевал, открывающийся с восточной стороны. Над нами клубились тёмные облака, в воздухе висела тяжёлая, давящая предгрозовая духота. Казалось, горный хребет разделил две атмосферы, и теперь мы попали в грозовую. Я уже сам высматривал экипаж, который должен был отвезти меня к графу. Я ждал, что вот-вот в черноте блеснут фонари, — но было темно. Единственный свет — мерцающие лучи наших собственных фонарей, в которых пар от загнанных лошадей поднимался белым облаком. Теперь мы видели песчаную дорогу, белую перед нами, — но на ней не было никакого экипажа. Пассажиры откинулись назад со вздохом облегчения, который, казалось, насмехался над моим собственным разочарованием. Я уже думал, что мне делать, когда возница взглянул на часы и сказал остальным что-то едва слышное. Мне почудилось: «На час меньше, чем время». Затем он повернулся ко мне и сказал на немецком, который был хуже моего:

— Здесь нет экипажа. Господина, выходит, не ждали. Вы поедете дальше в Буковину, а вернётесь завтра или послезавтра. Лучше послезавтра.

Пока он говорил, лошади начали ржать, фыркать и бешено метаться, так что вознице пришлось их сдерживать. И тут — под общий крик крестьян и всеобщее крестное знамение — к нам сзади подъехал лёгкий экипаж, запряжённый четвёркой лошадей, обогнал нас и остановился рядом с каретой. При вспышке наших фонарей я разглядел: лошади были вороные, великолепные животные. Правил ими высокий человек с длинной коричневой бородой и большой чёрной шляпой, которая скрывала от нас его лицо. Я видел только блеск пары очень ярких глаз — они казались красными в свете лампы, когда он повернулся к нам. Он сказал вознице:

— Ты сегодня рано, друг мой.

Тот замялся и ответил:

— Английский господин торопился.

Незнакомец ответил:

— Поэтому, полагаю, ты и хотел отправить его дальше в Буковину. Меня не обманешь, друг мой. Я слишком много знаю, а кони у меня быстрые.

Говоря это, он улыбнулся, и свет фонаря упал на его жёсткий рот с очень красными губами и острыми зубами — белыми, как слоновая кость. Один из моих спутников прошептал другому строку из «Леноры» Бюргера:

*«Denn die Todten reiten schnell»* — «Ибо мёртвые скачут быстро».

Странный возница, видимо, услышал эти слова, потому что поднял взгляд со сверкающей улыбкой. Пассажир отвернулся, выставив два пальца и перекрестившись.

— Дайте багаж господина, — сказал неznakomets.

С невероятной поспешностью мои сумки были выгружены и помещены в экипаж. Затем я спустился из кареты — экипаж стоял вплотную. Неznakomets помог мне рукой, которая схватила мою ладонь стальной хваткой: сила у него была, должно быть, огромная. Не говоря ни слова, он натянул вожжи, лошади развернулись, и мы умчались в темноту перевала. Оглянувшись, я увидел при свете фонарей пар от лошадей кареты, а на его фоне — фигуры моих недавних спутников, осенявших себя крестом. Затем возница щёлкнул кнутом, крикнул лошадям, и они унеслись прочь по дороге в Буковину. Когда они скрылись во тьме, меня охватил странный холод и чувство одиночества. Но мне на плечи накинули плащ, колени укрыли пледом, и возница сказал на отличном немецком:

— Ночь холодная, герр. Мой хозяин, граф, велел всячески заботиться о вас. Под сиденьем фляжка сливовицы — местной сливовой водки, если понадобится.

Я не стал пить, но всё же было приятно знать, что она там. На душе было странно — скорее страшно, чем нет. Будь у меня выбор, думаю, я бы предпочёл не пускаться в эту неизвестную ночную поездку. Экипаж быстро ехал прямо, затем мы сделали полный поворот и покатили по другой прямой дороге. Мне показалось, что мы просто кругами едем по одному и тому же месту. Я отметил некоторые ориентиры — так и оказалось. Мне хотелось спросить возницу, что всё это значит, но я боялся. Я подумал: в моём положении любой протест не возымел бы действия, если бы они намеревались меня задержать. Однако мне стало любопытно, сколько времени прошло. Я зажёг спичку и при её свете взглянул на часы. До полуночи оставалось несколько минут. Меня словно ударило: все эти разговоры о полночной нечисти усилились моими недавними переживаниями. Я замер в тоскливом ожидании.

И тут где-то далеко внизу по дороге, в одном из хуторов, завыла собака — долгий, мучительный вой. Звук подхватила другая собака, затем ещё и ещё — пока, несомая ветром, который теперь тихо вздыхал над перевалом, не начался дикий вой, казалось, доносившийся со всей округи, насколько можно было охватить её воображением сквозь мрак ночи. При первом же вое лошади напряглись и встали на дыбы, но возница заговорил с ними ласково, и они успокоились — однако дрожали и потели, будто после внезапного испуга. Затем далеко в горах по обе стороны от нас раздался более громкий и резкий вой — волчий. Он подействовал и на лошадей, и на меня одинаково: я хотел выпрыгнуть из экипажа и бежать, а лошади снова встали на дыбы и заметались так, что вознице пришлось напрячь все силы, чтобы удержать их от бегства. Однако через несколько минут мои уши привыкли к звуку, а лошади настолько успокоились, что возница смог слезть и встать перед ними. Он гладил их, успокаивал, что-то шептал им на ухо — как я слышал о лошадиных заклинателях, — и с необычайным эффектом: под его лаской они снова стали почти послушными, хотя всё ещё дрожали. Возница снова сел, натянул вожжи и помчался дальше. На этот раз, доехав до дальнего края перевала, он внезапно свернул на узкую дорогу, которая круто уходила вправо.

Вскоре нас стиснули деревья, местами нависавшие над дорогой аркой, так что мы ехали как по туннелю. И снова грозные скалы сурово встали по бокам. Хотя мы были в укрытии, слышно было, как ветер набирает силу — он завывал и свистел среди скал, а ветки деревьев сталкивались друг с другом, когда мы проносились мимо. Становилось всё холоднее, и начал падать мелкий, как мука, снег. Вскоре мы и всё вокруг оказались покрыты белым одеялом. Резкий ветер всё ещё доносил собачий вой, хотя по мере нашего движения он становился тише. Волчий вой звучал всё ближе и ближе, будто они смыкали кольцо вокруг нас со всех сторон.