Дракула

Неудивительно, что береговой страж был удивлён, даже потрясён: нечасто можно увидеть такое зрелище. Человек был привязан руками, сложенными одна поверх другой, к спице штурвала. Между внутренней рукой и деревом находилось распятие — нитка чёток, на которой оно висело, обматывала оба запястья и штурвал, и всё это было крепко стянуто верёвками. Бедняга, возможно, когда-то сидел, но хлопанье и удары парусов передавались через румпель, и его таскало взад-вперёд, так что верёвки, которыми он был привязан, врезались в плоть до кости. Точная запись состояния вещей была сделана; доктор — хирург Дж. М. Каффин с Ист-Эллиот-Плейс, 33, прибывший сразу после меня, заявил после осмотра, что человек должен быть мёртв уже два дня. В кармане у него была бутылка, тщательно закупоренная, пустая, если не считать маленького свёртка бумаги, который оказался приложением к судовому журналу. Береговой страж сказал, что человек, должно быть, завязал свои собственные руки, затягивая узлы зубами. Тот факт, что на борт первым поднялся береговой страж, может избавить от некоторых осложнений в Адмиралтейском суде — стражи не могут претендовать на спасательное вознаграждение, которое по праву принадлежит первому штатскому лицу, ступившему на покинутое судно. Однако юридические языки уже распущены, и один молодой студент-правовед громогласно заявляет, что права владельца уже полностью утрачены, поскольку его собственность удерживается в нарушение статутов о «мёртвой руке», ибо румпель, как символ, если не доказательство, переданного владения, находится в мёртвой руке. Излишне говорить, что мёртвый рулевой был благоговейно удалён с места, где нёс свою почётную вахту и охрану до самой смерти — стойкость, столь же благородная, как у юного Казабьянки, — и помещён в морг для дознания.

Внезапный шторм уже проходит, его ярость утихает; толпы расходятся по домам; небо над Йоркширскими вересковыми пустошами начинает алеть. Я пришлю к вашему следующему выпуску дальнейшие подробности о покинутом судне, которое столь чудесным образом нашло путь в гавань во время шторма.

**Уитби, 9 августа.** — Последствия странного прибытия покинутого судна во время вчерашнего шторма почти ещё более поразительны, чем само событие. Оказывается, шхуна — русское судно из Варны под названием «Деметра». Она почти полностью загружена балластом из серебристого песка, с небольшим лишь количеством груза — несколькими большими деревянными ящиками, наполненными землёй. Этот груз был заказан уитбийскому солиситору мистеру С. Ф. Биллингтону с Кресент, 7; сегодня утром он поднялся на борт и официально принял груз, заказанный ему. Русский консул, действуя от лица фрахтователей, также официально принял судно и оплатил все портовые сборы и т. п. Ни о чём другом сегодня не говорят, кроме этого странного совпадения; чиновники Торговой палаты проявляют величайшую требовательность, следя за соблюдением всех существующих правил. Поскольку это дело должно стать «сенсацией на девять дней», они, очевидно, полны решимости не дать впоследствии повода для жалоб.

Немало интереса вызвала собака, сошедшая на берег при ударе судна; несколько членов Общества предотвращения жестокости к животным, которое очень сильно в Уитби, пытались приютить зверя. Однако, к общему разочарованию, её не нашли; кажется, она полностью исчезла из города. Возможно, она испугалась и убежала в пустоши, где до сих пор прячется в страхе. Некоторые взирают на такую возможность со страхом, опасаясь, что позднее она сама станет опасностью — это, очевидно, свирепый зверь. Сегодня утром большой пёс, полукровка-мастиф, принадлежавший угольному торговцу близ Мола Тейт-Хилл, был найден мёртвым на мостовой напротив двора своего хозяина. Он дрался, и, очевидно, имел свирепого противника: его горло было разорвано, а брюхо вспорото, словно диким когтем.

**Позже.** — По любезности инспектора Торговой палаты мне было разрешено просмотреть судовой журнал «Деметры», который был в порядке вплоть до последних трёх дней, но не содержал ничего особенно интересного, кроме фактов о пропавших людях. Однако величайший интерес представляет бумага, найденная в бутылке, которая сегодня была предъявлена на дознании; и более странного рассказа, чем тот, который разворачивают эти два документа вместе, мне не доводилось встречать. Поскольку нет причин для сокрытия, мне разрешено их использовать, и посему я пересылаю вам копию, опуская лишь технические подробности морского дела и обязанности суперкарго. Создаётся впечатление, будто капитана охватило какое-то безумие, прежде чем он вышел в открытое море, и это безумие неуклонно развивалось на протяжении всего плавания. Разумеется, к моему изложению следует отнестись *cum grano salis* [^2], поскольку я пишу под диктовку клерка русского консула, который любезно перевёл для меня за неимением времени.

**ЖУРНАЛ «ДЕМЕТРЫ»**

*Варна — Уитби*

**Написано 18 июля.** — Случаются такие странные вещи, что я буду вести точные записи отныне и до нашей высадки.

**6 июля.** — Закончили принимать груз: серебряный песок и ящики с землёй. В полдень снялись с якоря. Ветер восточный, свежий. Команда: пять человек… два помощника, кок и я (капитан).

**11 июля.** — На рассвете вошли в Босфор. Поднялись турецкие таможенники. Бакшиш. Всё в порядке. Снялись в 4 часа дня.

**12 июля.** — Прошли Дарданеллы. Ещё таможенники и флагманский катер охранной эскадры. Снова бакшиш. Работа чиновников тщательная, но быстрая. Хотят, чтобы мы убрались поскорее. В темноте вышли в Архипелаг.

**13 июля.** — Прошли мыс Матапан. Команда чем-то недовольна. Кажется, напуганы, но не говорят прямо.

**14 июля.** — Я несколько обеспокоен командой. Все парни — надёжные матросы, плавали со мной прежде. Помощник не может понять, в чём дело; они только говорят ему, что «что-то есть», и крестятся. Помощник сегодня потерял терпение с одним из них и ударил его. Я ожидал серьёзной ссоры, но всё было тихо.

**16 июля.** — Помощник утром доложил, что один из команды, Петрофски, пропал. Не может этого объяснить. Стоял на левой вахте восемь склянок прошлой ночью; его сменил Абрамов, но в койку он не пошёл. Команда ещё более удручена, чем прежде. Все говорят, что ожидали чего-то подобного, но не говорят больше ничего, кроме того, что на корабле что-то есть. Помощник теряет с ними терпение; боюсь, впереди неприятности.

**17 июля, вчера.** — Один из матросов, Олгарен, пришёл ко мне в каюту и с благоговейным страхом признался, что, по его мнению, на корабле находится чужой человек. Он сказал, что во время своей вахты укрывался от ливня за рубкой и увидел высокого худого человека, не похожего ни на кого из команды; тот поднялся по трапу, прошёл по палубе вперёд и исчез. Он осторожно последовал за ним, но, дойдя до бака, никого не нашёл, а люки были все закрыты. Он в панике от суеверного страха, и я боюсь, что эта паника может распространиться. Чтобы успокоить всех, я сегодня тщательно обыщу всё судно от носа до кормы.

**Позже в тот же день.** — Я собрал всю команду и сказал им: раз они, очевидно, считают, что на корабле кто-то есть, мы обыщем его от носа до кормы. Первый помощник рассердился; сказал, что это глупость, и что уступать таким дурацким идеям — значит деморализовать людей; сказал, что он ручается удержать их от беды ломом. Я позволил ему встать у штурвала, а остальные начали тщательный обыск, держась на одной линии, с фонарями; мы не оставили ни одного уголка необследованным. Поскольку там были только большие деревянные ящики, не было ни одного закутка, где мог бы спрятаться человек. Команда очень облегчённо вздохнула, когда обыск кончился, и вернулась к работе весело. Первый помощник нахмурился, но ничего не сказал.

**22 июля.** — Последние три дня плохая погода, все руки заняты парусами — некогда бояться. Люди, кажется, забыли свой страх. Помощник снова весел, все в хороших отношениях. Хвалил команду за работу в непогоду. Прошли Гибралтар и вышли из пролива. Всё хорошо.

**24 июля.** — Над этим кораблём, кажется, тяготеет рок. Уже одним человеком меньше, а мы входим в Бискайский залив, впереди дикая погода, и вот прошлой ночью ещё один человек пропал — исчез. Как и первый, он сменился с вахты, и его больше не видели. Команда в панике от страха; подали круговую петицию, прося поставить двойную вахту, потому что боятся оставаться одни. Помощник зол. Боюсь, будут неприятности — либо он, либо команда учинят насилие.

**28 июля.** — Четыре дня в аду, болтаемся в каком-то водовороте, ветер — настоящая буря. Никто не спал. Команда измотана. Едва знаю, как расставлять вахту — никто не годен. Второй помощник вызвался стоять у штурвала и на вахте, чтобы дать людям выспаться несколько часов. Ветер стихает; море всё ещё ужасное, но чувствуется меньше — корабль устойчивее.

**29 июля.** — Ещё одна трагедия. Сегодня ночью была одна вахта — команда слишком устала для двойной. Когда утренняя вахта вышла на палубу, не нашли никого, кроме рулевого. Подняли крик, все вышли на палубу. Тщательный обыск — никого не нашли. Теперь мы без второго помощника, команда в панике. Мы с помощником согласились отныне ходить вооружёнными и ждать любого признака причины.

**30 июля.** — Прошлой ночью. Радуемся, что приближаемся к Англии. Погода хорошая, все паруса поставлены. Ушёл отдыхать измотанный; спал крепко; разбудил помощник, сказав, что и вахтенный, и рулевой пропали. Остались только я, помощник и два матроса, чтобы управлять кораблём.

**1 августа.** — Два дня тумана, ни одного паруса в виду. Надеялся, когда будем в Ла-Манше, подать сигнал о помощи или зайти куда-нибудь. Не имея возможности управлять парусами, вынуждены идти по ветру. Не смею их убирать — не смогу потом поднять. Кажется, мы дрейфуем к какой-то ужасной участи. Помощник теперь более деморализован, чем кто-либо из матросов. Его более сильная натура, кажется, обратилась против него самого. Люди уже за пределами страха, работают тупо и терпеливо, примирившись с худшим. Они русские, он румын.

**2 августа, полночь.** — Проснулся от нескольких минут сна, услышав крик, казалось, за моим иллюминатором. В тумане ничего не видно. Выбежал на палубу и столкнулся с помощником. Говорит, что слышал крик и выбежал, но никаких следов вахтенного. Ещё один пропал. Господи, помоги нам! Помощник говорит, что мы, должно быть, прошли Дуврский пролив — в момент, когда туман приподнялся, он увидел Норт-Форленд, как раз когда услышал крик. Если так, то мы сейчас в Северном море, и только Бог может вести нас в этом тумане, который, кажется, движется вместе с нами; а Бог, похоже, нас оставил.

**3 августа.** — В полночь я пошёл сменить человека у штурвала, но когда подошёл, никого не было. Ветер был ровный, и поскольку мы шли по ветру, рыскания не было. Я не смел оставить штурвал, поэтому закричал помощника. Через несколько секунд он выбежал на палубу в своём фланелевом белье. Глаза у него были дикие, лицо измождённое; я очень боюсь, что его рассудок помутился. Он подошёл ко мне вплотную и хрипло прошептал, прижавшись ртом к моему уху, словно боялся, что сам воздух может услышать: «Оно здесь. Я знаю это теперь. Вчера на вахте я видел Его — как человека, высокого и худого, мертвенно-бледного. Оно было на баке и смотрело наружу. Я подкрался сзади и всадил в Него нож; но нож прошёл сквозь Него, как сквозь пустоту». И, говоря это, он выхватил нож и яростно вонзил его в воздух. Затем продолжал: «Но Оно здесь, и я найду Его. Оно в трюме, возможно, в одном из этих ящиков. Я отвинчу их один за другим и посмотрю. Ты правь рулём». И, бросив предупреждающий взгляд и прижав палец к губам, он спустился вниз. Поднялся порывистый ветер, и я не мог оставить штурвал. Я видел, как он снова вышел на палубу с ящиком для инструментов и фонарём и спустился в передний люк. Он безумен, настоящий безумец в припадке буйства, и мне бесполезно пытаться остановить его. Он не может повредить эти большие ящики: в коносаменте они значатся как «глина», и ворочать их — самое безвредное занятие, какое он мог выбрать. Так что я остаюсь здесь, слежу за рулём и пишу эти заметки. Я могу лишь уповать на Бог а и ждать, пока туман рассеется. Тогда, если я не смогу при таком ветре зайти в какую-нибудь гавань, я уберу паруса, лягу в дрейф и подам сигнал о помощи…

Теперь почти всё кончено. Как раз когда я начал надеяться, что помощник выйдет успокоившимся — я слышал, как он что-то колотит в трюме, а работа ему на пользу, — из люка донёсся внезапный, испуганный вопль, от которого кровь застыла в жилах, и на палубу он вылетел, словно из пушки, — обезумевший, с закатившимися глазами, лицо искажено страхом. «Спаси меня! Спаси меня!» — закричал он, а затем оглядел пелену тумана. Ужас его перешёл в отчаяние, и ровным голосом он сказал: «Вам тоже лучше пойти, капитан, пока не поздно. Он там. Теперь я знаю секрет. Море спасёт меня от Него, и это всё, что осталось!» Прежде чем я успел сказать слово или двинуться, чтобы схватить его, он прыгнул на фальшборт и намеренно бросился в море. Полагаю, теперь и я знаю секрет. Это этот безумец избавился от людей одного за другим, а теперь и сам последовал за ними. Боже, помоги мне! Как я объясню весь этот ужас, когда приду в порт? Когда приду в порт! Приду ли?

**4 августа.** — Всё ещё туман, который не может пробить восход. Я знаю, что восход есть, потому что я моряк; почему ещё — не знаю. Я не смел спуститься вниз, я не смел оставить штурвал; поэтому я пробыл здесь всю ночь, и в темноте я видел Его — ЕГО! Прости меня, Господи, но помощник был прав, бросившись за борт. Лучше умереть как человек; умереть как моряк в синей воде — никто не может возразить. Но я капитан, и я не должен покидать свой корабль. Но я перехитрю этого дьявола или чудовище: я привяжу свои руки к штурвалу, когда силы начнут меня оставлять, а вместе с ними я привяжу то, чего Он — Оно! — не смеет коснуться; и тогда, будь ветер хороший или плохой, я спасу свою душу и свою честь капитана. Я слабею, и приближается ночь. Если Он снова посмотрит мне в лицо, у меня может не остаться времени на действия… Если мы потерпим крушение, возможно, эту бутылку найдут, и нашедшие поймут; если нет… что ж, тогда все узнают, что я был верен своему долгу. Господи, Пресвятая Дева и святые, помогите бедной невежественной душе, пытающейся исполнить свой долг…

Разумеется, вердикт был открытым. Нет никаких доказательств; и совершал ли человек убийства сам — теперь некому сказать. Здешние жители почти единодушно считают капитана просто героем, и ему будут устроены публичные похороны. Уже решено, что его тело отвезут на лодочной процессии вверх по Эску на некоторое расстояние, а затем вернут на Мол Тейт-Хилл и поднимут по аббатским ступеням; его похоронят на кладбище на утёсе. Владельцы более чем сотни лодок уже подали свои имена, желая сопровождать его к могиле.

Не найдено никаких следов огромной собаки; о чём многие сожалеют, ибо, при нынешнем состоянии общественного мнения, я полагаю, её бы удочерил весь город. Завтра состоятся похороны; и так закончится ещё одна «морская тайна».

— —

**Дневник Мины Мюррей**

**8 августа.** — Люси была очень беспокойна всю ночь, и я тоже не могла спать. Шторм был ужасен; когда он гулко гремел среди дымоходов, меня пробирала дрожь. При особенно резком порыве казалось, будто стреляет далёкая пушка. Как ни странно, Люси не просыпалась; но она дважды вставала и одевалась. К счастью, каждый раз я просыпалась вовремя и успевала раздеть её, не будя, и уложить обратно в постель. Это очень странное явление — лунатизм: как только её воле в чём-то физически препятствуют, её намерение, если оно было, исчезает, и она подчиняется почти точно обычному распорядку своей жизни.

Ранним утром мы обе встали и пошли в гавань — посмотреть, не случилось ли чего-нибудь за ночь. Народу было очень мало; и хотя солнце сияло ярко, а воздух был чист и свеж, большие, мрачные на вид волны, казавшиеся тёмными оттого, что покрывавшая их пена была бела, как снег, втискивались в узкое горлышко гавани — словно хулиган, пробивающийся сквозь толпу. Почему-то я обрадовалась, что Джонатан прошлой ночью был не в море, а на суше. Но, о, на суше он или на море? Где он и как? Я становлюсь до ужаса тревожна за него. Если бы я только знала, что делать, и могла бы что-то сделать!

**10 августа.** — Похороны бедного капитана были сегодня очень трогательными. Казалось, в гавани присутствовала каждая лодка; гроб несли капитаны всю дорогу от Мола Тейт-Хилл до кладбища. Люси пошла со мной, и мы пришли рано на наше старое место, пока процессия лодок поднималась вверх по реке к Виадуку и спускалась обратно. У нас был прекрасный вид, и мы видели процессию почти на всём пути. Беднягу похоронили совсем близко от нашей скамейки; когда настал момент, мы встали на неё и видели всё. Бедная Люси была очень расстроена. Она всё время была беспокойна и тревожна; я не могу не думать, что её ночные сновидения сказываются на ней. Она очень странна в одном: не признаётся мне, что есть какая-то причина для беспокойства; а если и есть, то она сама её не понимает.

Есть и дополнительная причина: бедного старого мистера Свейлза сегодня утром нашли мёртвым на нашей скамейке — у него была сломана шея. Как сказал доктор, он, очевидно, откинулся на скамейке в каком-то испуге — на его лице было выражение страха и ужаса, от которого, как говорили люди, бросало в дрожь. Бедный дорогой старик! Может быть, он видел Смерть своими умирающими глазами!

Люси так мила и чувствительна, что воспринимает влияния острее других людей. Только что она была очень расстроена одной мелочью, на которую я не обратила особого внимания, хотя сама очень люблю животных. Один из мужчин, который часто приходит сюда смотреть на лодки, пришёл со своей собакой. Пёс всегда с ним. Оба они спокойные люди; я никогда не видела мужчину злым и не слышала, чтобы собака лаяла. Во время службы пёс не подходил к хозяину, который сидел с нами на скамейке, а держался в нескольких ярдах, лая и воя. Хозяин заговаривал с ним ласково, затем строго, затем сердито; но пёс не подходил и не переставал шуметь. Он был в какой-то ярости, с дикими глазами, а вся шерсть у него встала дыбом, как кошачий хвост, когда кошка собирается драться. Наконец мужчина тоже рассердился, спрыгнул вниз, пнул собаку, затем схватил её за шкирку и наполовину оттащил, наполовину бросил на надгробную плиту, на которой была установлена скамейка. Как только пёс коснулся камня, бедняга мгновенно успокоился и весь затрясся. Он не пытался убежать, а прижался к земле, дрожа и съёживаясь, и был в таком жалком состоянии ужаса, что я попыталась утешить его, хотя безрезультатно. Люси была полна жалости, но не пыталась дотронуться до собаки, а смотрела на неё мучительно. Я очень боюсь, что у неё слишком чувствительная натура, чтобы пройти по жизни без неприятностей. Она будет видеть это во сне сегодня ночью, я уверена. Вся эта совокупность событий — корабль, ведомый в гавань мёртвецом; его поза, привязанного к штурвалу с распятием и чётками; трогательные похороны; собака, то свирепая, то объятая ужасом — всё это даст материал для её снов.

Думаю, лучше всего будет, если она ляжет спать физически утомлённой; поэтому я возьму её на длинную прогулку по утёсам до бухты Робин Гуда и обратно. Тогда у неё не должно быть особой склонности к лунатизму.

— —

[^1]: *mirabile dictu* (лат.) — «странно сказать».

[^2]: *cum grano salis* (лат.) — «с крупице ГЛАВА VIII

**Дневник Мины Мюррей**

**Тот же день, 11 часов вечера.** — О, как же я устала! Если бы я не сделала ведение дневника своей обязанностью, я бы не открыла его сегодня. У нас была чудесная прогулка. Люси, спустя некоторое время, стала очень весела — думаю, из-за нескольких милых коров, которые подошли к нам в поле у маяка и до смерти нас напугали. Я думаю, мы забыли обо всём, кроме, разумеется, личного страха, и это словно стёрло всё с доски и дало нам новый старт. Мы отлично «крепко почаёвничали» в бухте Робин Гуда в милой маленькой старомодной гостинице с эркерным окном прямо над заросшими водорослями скалами берега. Думаю, мы шокировали бы «Новую женщину» нашими аппетитами. Мужчины более терпимы, благослови их Бог! Затем мы пошли домой с некоторыми — вернее, многими — остановками для отдыха и с сердцами, полными постоянного страха перед дикими быками. Люси действительно устала, и мы собирались ускользнуть в постель как можно скорее. Однако зашёл молодой священник, и миссис Вестенра попросила его остаться на ужин. Мы с Люси обе боролись за это с пыльным мельником [^1]; знаю, что с моей стороны это была тяжёлая борьба, и я проявила настоящий героизм. Думаю, когда-нибудь епископы должны собраться и подумать о выведении нового класса священников, которые не ужинают, как бы их ни упрашивали, и которые знают, когда девушки устали. Люси спит и тихо дышит. Щёки у неё румянее обычного, и выглядит она, о, так мило. Если мистер Холмвуд влюбился в неё, видя её только в гостиной, интересно, что бы он сказал, если бы увидел её сейчас. Когда-нибудь некоторые из писательниц «Новой женщины» выдвинут идею, что мужчинам и женщинам следует разрешать видеть друг друга спящими до того, как делать предложение или принимать его. Но я полагаю, что Новая женщина в будущем не снизойдёт до того, чтобы принимать — она будет делать предложения сама. И славную работу она проделает! В этом есть некоторое утешение. Я так счастлива сегодня вечером, потому что дорогая Люси, кажется, чувствует себя лучше. Я действительно верю, что она переломила кризис, и что мы преодолели её беды со сновидениями. Я была бы совершенно счастлива, если бы только знала, что Джонатан… Боже, благослови и сохрани его.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.