Дорогая моя, я должна на этом прерваться — мне так грустно, хотя я так счастлива.
*Вечер*
Артур только что ушёл, и я чувствую себя бодрее, чем когда остановилась, так что могу продолжить рассказ о сегодняшнем дне.
Итак, дорогая моя, номер второй появился после ленча. Он такой славный — американец из Техаса. Он выглядит таким молодым и таким свежим, что почти невозможно поверить, что он столько где бывал и пережил столько приключений. Я сочувствую бедной Дездемоне, когда ей вливали в уши такую опасную историю, даже если рассказчиком был чернокожий. Наверное, мы, женщины, такие трусихи, что думаем, будто мужчина спасёт нас от страхов, и выходим за него замуж. Теперь я знаю, что бы я делала, если бы была мужчиной и хотела влюбить в себя девушку. Нет, не знаю — потому что мистер Моррис рассказывал нам свои истории, а Артур никогда ничего не рассказывал, и всё же… Дорогая моя, я несколько забегаю вперёд.
Мистер Куинси П. Моррис застал меня одну. Похоже, мужчина всегда застаёт девушку одну. Нет, не всегда — потому что Артур дважды пытался улучить момент, и я помогала ему чем могла; мне не стыдно в этом признаться теперь.
Должна предупредить тебя заранее: мистер Моррис не всегда говорит на сленге — то есть он никогда не говорит так с незнакомцами или в их присутствии, потому что он очень хорошо образован и обладает изысканными манерами, — но он обнаружил, что меня забавляет, когда он говорит на американском сленге, и всякий раз, когда я была рядом и никого не было, кого это могло бы шокировать, он рассказывал такие смешные вещи. Боюсь, дорогая, ему приходится всё это выдумывать, потому что сленг так точно вписывается во всё, что он хочет сказать. Но такова уж природа сленга. Я сама не знаю, буду ли я когда-нибудь говорить на сленге; не знаю, нравится ли он Артуру — я пока ни разу не слышала, чтобы он его использовал.
Итак, мистер Моррис сел рядом со мной, выглядел настолько счастливым и весёлым, насколько возможно, но я всё равно видела, что он очень нервничает. Он взял мою руку в свою и сказал так нежно:
— Мисс Люси, я знаю, я не достаточно хорош, чтобы управляться с пряжками ваших маленьких башмачков, но, полагаю, если вы станете ждать мужчину, который будет достаточно хорош, то присоединитесь к тем семи девушкам с лампадами, когда уйдёте. Не хотите ли просто пристегнуться ко мне, и мы отправимся в долгую дорогу вместе, в упряжке из двоих?
Он выглядел таким добродушным и таким весёлым, что отказывать ему было не вполовину так тяжело, как бедному доктору Сьюарду; поэтому я сказала как можно легкомысленнее, что ничего не смыслю в пристёгивании и что меня ещё ни разу не запрягали в упряжку. Тогда он сказал, что говорил в лёгкой манере, и надеется, что если он ошибся, сделав так на столь серьёзном, столь важном для него событии, я его прощу. Он действительно выглядел серьёзным, когда говорил это, и я не могла не почувствовать себя немного серьёзной тоже — я знаю, Мина, ты сочтёшь меня ужасной кокеткой, — но я не могла не ощутить некоторого ликования от того, что он стал вторым за один день.
И тогда, дорогая моя, прежде чем я успела сказать хоть слово, он начал изливать настоящий поток признаний, кладя к моим ногам своё сердце и душу. Он выглядел таким искренним, что я никогда больше не буду думать, будто мужчина должен быть всегда игривым и никогда серьёзным только оттого, что он временами весел. Должно быть, он увидел в моём лице что-то, что его остановило, потому что он внезапно замолчал и сказал с такой мужественной страстью, что я могла бы полюбить его за это, будь я свободна:
— Люси, ты девушка с честным сердцем, я знаю. Меня бы здесь не было, и я не говорил бы с тобой так, если бы не верил, что ты настоящий алмаз, до самой глубины души. Скажи мне, как хороший товарищ товарищу: есть ли кто-то ещё, кого ты любишь? И если есть, я больше ни на волосок не побеспокою тебя, но буду, если ты позволишь, очень верным другом.
Моя дорогая Мина, почему мужчины так благородны, когда мы, женщины, так мало их достойны? Вот я почти насмехалась над этим великодушным, истинным джентльменом. Я разрыдалась — боюсь, дорогая, ты сочтёшь это письмо очень слезливым, и не в одном смысле, — и мне стало очень стыдно. Почему они не могут позволить девушке выйти замуж за троих мужчин, или за скольких захочет, и избавить себя от всех этих хлопот? Но это ересь, и я не должна так говорить.
Я рада сообщить, что, хотя я и плакала, я смогла взглянуть в смелые глаза мистера Морриса и сказать ему прямо:
— Да, есть тот, кого я люблю, хотя он ещё не сказал мне, что любит меня.
Я правильно поступила, говоря с ним так откровенно, потому что его лицо прямо просветлело, он протянул обе руки и взял мои — мне кажется, я сама вложила их в его — и сказал сердечно:
— Вот это моя смелая девочка. Опоздать ради шанса завоевать тебя стоит больше, чем прийти вовремя ради любой другой девушки на свете. Не плачь, моя дорогая. Если это из-за меня — я крепкий орешек; и я принимаю это стоя. Если тот другой парень не знает своего счастья, что ж, ему лучше поторопиться его найти, иначе ему придётся иметь дело со мной. Маленькая девочка, твоя честность и смелость сделали меня другом, а это реже, чем возлюбленный; во всяком случае, это бескорыстнее. Дорогая моя, меня ждёт довольно одинокая прогулка между этим местом и Царством Небесным. Не подаришь ли ты мне один поцелуй? Это будет хоть что-то, чтобы разгонять тьму время от времени. Ты можешь, ты знаешь, если захочешь — потому что тот другой хороший парень (он, должно быть, хороший парень, дорогая моя, и замечательный, иначе ты не могла бы его любить) ещё не сказал ни слова.
Это окончательно покорило меня, Мина — потому что это было смело и мило с его стороны, и благородно по отношению к сопернику, не правда ли? — и он такой печальный; поэтому я наклонилась и поцеловала его.
Он встал, держа обе мои руки в своих, и, глядя на меня сверху вниз (боюсь, я очень сильно покраснела), сказал:
— Маленькая девочка, я держу твою руку, и ты поцеловала меня, и если эти вещи не сделают нас друзьями, то ничто никогда не сделает. Спасибо тебе за твою милую честность со мной, и прощай.
Он пожал мне руку, взял шляпу и вышел из комнаты, не оглядываясь, без слезинки, без дрожи, без паузы; а я плачу как ребёнок. О, почему такой человек должен быть несчастным, когда вокруг полно девушек, которые боготворили бы землю, по которой он ступает? Я знаю, что я бы так делала, будь я свободна — только я не хочу быть свободной.
Дорогая моя, это меня совсем расстроило, и я чувствую, что не могу писать о счастье сразу после того, как рассказала тебе об этом; и я не хочу рассказывать о номере третьем, пока всё не станет совсем счастливым.
Вечно твоя любящая
Люси
P.S. О, насчёт номера третьего — мне не нужно рассказывать тебе о номере третьем, правда? К тому же всё было так сбивчиво; казалось, прошло лишь мгновение с того момента, как он вошёл в комнату, до того, как обе его руки обвились вокруг меня и он целовал меня. Я очень-очень счастлива, и я не знаю, что я сделала, чтобы заслужить это. Я должна лишь постараться в будущем показать, что я не неблагодарна Богу за всю Его доброту ко мне — за то, что Он послал мне такого возлюбленного, такого мужа и такого друга.
Прощай.
— —
**Дневник доктора Сьюарда**
* (Записывается на фонограф) *
**25 мая.** — Сегодня отлив в аппетите. Не могу есть, не могу отдыхать — вместо этого дневник. После вчерашнего отказа у меня какое-то чувство пустоты; ничто в мире не кажется достаточно важным, чтобы стоило его делать…
Поскольку я знал, что единственное лекарство от такого состояния — это работа, я спустился к пациентам. Я выбрал одного, который давно предоставляет мне возможность интереснейшего исследования. Он настолько причудлив, что я полон решимости понять его как можно глубже. Сегодня я, кажется, приблизился к разгадке его тайны ближе, чем когда-либо.
Я расспросил его подробнее, чем когда-либо прежде, с целью овладеть фактами его галлюцинации. В моей манере вести допрос, как я теперь понимаю, была некоторая жестокость. Я, казалось, хотел удержать его в точке его безумия — того, чего я избегаю с пациентами, как избегал бы пасти ада.
* (На полях: при каких обстоятельствах я* не *стал бы избегать пасти ада?* Omnia Romæ venialia sunt.* [^1] У ада есть своя цена!* Verb. sap.* [^2] Если за этим инстинктом что-то стоит, будет полезно проследить это впоследствии точно, так что я лучше начну это делать, следовательно…) *
*Р. М. Ренфилд, 59 лет.* — Сангвинический темперамент; большая физическая сила; болезненная возбудимость; периоды уныния, заканчивающиеся какой-то навязчивой идеей, которую я не могу разгадать. Предполагаю, что сам сангвинический темперамент и тревожащее влияние заканчиваются психически завершённым состоянием; возможно, опасный человек, вероятно опасен, если бескорыстен. У эгоистичных людей осторожность служит надёжной бронёй как для их врагов, так и для них самих. Я думаю об этом вот что: когда фиксированной точкой является собственное «я», центростремительная сила уравновешивается центробежной; когда фиксированной точкой является долг, какое-то дело и т.п., последняя сила преобладает, и только случайность или серия случайностей может её уравновесить.
— —
**Письмо Куинси П. Морриса достопочтенному Артуру Холмвуду**
*25 мая*
Мой дорогой Арт,
Мы травили байки у костра в прериях; перевязывали друг другу раны после попытки высадки на Маркизских островах; и пили за здоровье на берегу Титикаки. Осталось ещё много баек, которые нужно рассказать, другие раны — залечить, и ещё одно здоровье — выпить. Не позволишь ли ты мне сделать это у моего костра завтра вечером? Я не колеблясь приглашаю тебя, поскольку знаю, что некая леди приглашена на некий званый ужин, и ты свободен. Будет только один гость — наш старый кореец Джек Сьюард. Он тоже придёт, и мы оба хотим смешать наши слёзы с винными чашами и от всего сердца выпить за здоровье счастливейшего человека во всём широком мире, который завоевал благороднейшее сердце, когда-либо созданное Богом, и самое достойное завоевания. Обещаем тебе сердечный приём, любовное приветствие и здравицу такую же верную, как твоя собственная правая рука. Мы оба поклянёмся оставить тебя дома, если ты выпьешь слишком много за одну пару глаз. Приходи!
Твой, как всегда и навечно,
Куинси П. Моррис
— —
**Телеграмма от Артура Холмвуда к Куинси П. Моррису**
*26 мая*
Можешь рассчитывать на меня всегда. Я привезу вести, от которых у вас обоих уши разгорятся.
Арт.
— —
[^1]: *Omnia Romæ venialia sunt* (лат.) — «В Риме всё продаётся».
[^2]: *Verb. sap.* — сокращение от *verbum sapienti sat est* («умному достаточно слова»). Сьюард цинично намекает, что у ада есть цена, и если за этим инстинктом что-то стоит, это надо отследить.
ГЛАВА VI
**Дневник Мины Мюррей**
**24 июля.** Уитби. — Люси встретила меня на вокзале — она выглядела милее и прекраснее, чем когда-либо, — и мы поехали к дому на Кресент, где они сняли комнаты. Это восхитительное место. Речушка Эск течёт по глубокой долине, которая расширяется ближе к гавани. Через неё перекинут огромный виадук на высоких быках; из-под него вид кажется каким-то более далёким, чем на самом деле. Долина чудесно зелена и так крута, что, находясь на высоком берегу с любой стороны, вы смотрите прямо поперёк неё, разве только подойдёте достаточно близко, чтобы заглянуть вниз. Дома старого города — на той стороне, что от нас, — все с красными крышами и громоздятся как попало, один над другим, словно на картинках с изображением Нюрнберга.
Прямо над городом возвышаются руины Уитбийского аббатства, разграбленного датчанами; оно служит местом действия в «Мармионе», где девушку замуровали в стену. Это благороднейшие развалины, огромные, полные красивых и романтичных уголков; ходит легенда, что в одном из окон показывается Белая Дама. Между аббатством и городом стоит ещё одна церковь, приходская, а вокруг неё — большое кладбище, всё уставленное надгробиями. По-моему, это самое лучшее место в Уитби: оно находится прямо над городом, оттуда видна вся гавань и весь залив до того места, где мыс, называемый Кеттлнесс, вдаётся в море. Склон над гаванью такой крутой, что часть берега обвалилась, и некоторые могилы разрушились. В одном месте каменная кладка могил нависает над песчаной дорожкой далеко внизу. По всему кладбищу проложены дорожки со скамейками; люди приходят и сидят там целыми днями, любуясь прекрасным видом и наслаждаясь бризом. Я и сама буду часто приходить сюда и работать. Собственно, я и сейчас пишу — с книгой на коленях, слушая разговор трёх стариков, которые сидят рядом. Кажется, они ничего не делают целыми днями, только сидят здесь и болтают.
Гавань лежит внизу подо мной; на той её стороне длинная гранитная стена тянется в море, с изгибом наружу на конце, а посреди изгиба — маяк. Тяжёлая морская стена идёт вдоль внешней стороны. На ближней стороне морская стена образует обратный изгиб, и на её конце тоже маяк. Между двумя молами есть узкий проход в гавань, который затем внезапно расширяется.
В полную воду здесь красиво; но когда отливает, вода мелеет почти до нуля, и остаётся только поток Эска, бегущий между песчаными берегами с торчащими там и сям камнями. Снаружи гавани, с этой стороны, примерно на полмили тянется большой риф; его острый край идёт прямо из-за южного маяка. На конце рифа — буй с колоколом, который раскачивается в непогоду и посылает по ветру печальный звон. Здесь ходит легенда, что когда тонет корабль, в море слышат колокола. Надо расспросить об этом старика; он идёт сюда…
Он забавный старик. Должно быть, ужасно старый — его лицо всё в морщинах и перекошено, как кора дерева. Он говорит, что ему почти сто лет и что он был матросом в гренландской рыболовной флотилии, когда произошла битва при Ватерлоо. Он, боюсь, очень скептичный человек: когда я спросила его о колоколах в море и о Белой Даме в аббатстве, он сказал очень резко:
— Не стала бы я, барышня, забивать себе голову этими россказнями. Всё это давно повывелось. Не то чтобы я говорил, что их никогда не бывало, но я говорю, что в моё время их не было. Они хороши для приезжих да туристов, всяких таких, но не для такой славной молодой леди, как вы. Эти пешеходы из Йорка да Лидса, которые вечно жрут копчёную селёдку, пьют чай да высматривают, где бы дёшево купить гагат, — те поверят во что угодно. Я сам удивляюсь, кому охота им врать — даже газетам, которые полны дурацкой болтовни.
Я подумала, что он — хороший источник интересных историй, поэтому спросила, не расскажет ли он мне что-нибудь о китобойном промысле в старые времена. Он уже усаживался поудобнее, чтобы начать, как вдруг часы пробили шесть; тогда он с трудом поднялся и сказал:
— Мне надо теперь ковылять домой, барышня. Моя внучка не любит, когда её заставляют ждать, раз чай готов, а мне нужно время, чтобы вскарабкаться по лестнице — их там много; и, барышня, я уже здоровь как есть хочу.
Он заковылял прочь, и я видела, как он торопился, насколько мог, вниз по ступеням. Ступени — одна из главных достопримечательностей здешних мест. Они ведут от города вверх к церкви; их сотни — я не знаю, сколько именно — и они поднимаются изящной дугой; склон такой пологий, что лошадь могла бы легко по ним пройти вверх и вниз. Думаю, изначально они как-то связаны с аббатством. Я тоже пойду домой. Люси уехала с визитами вместе с матерью, а так как это были только обязательные визиты, я не поехала. К этому времени они уже вернутся.
— —
**1 августа.** — Я пришла сюда час назад вместе с Люси, и у нас состоялся очень интересный разговор с моим старым знакомцем и двумя другими, которые всегда к нему присоединяются. Он, очевидно, для них местный оракул; думаю, в своё время он был очень властным человеком. Он ничего не признаёт и всех осаживает. Если не может переспорить, то задирает, а затем их молчание принимает за согласие со своими взглядами. Люси выглядела восхитительно хорошенькой в своём белом батистовом платье; с тех пор как она здесь, у неё появился прекрасный цвет лица. Я заметила, что старики не теряли времени даром — как только мы сели, они подошли и устроились рядом с ней. Она так мила с пожилыми людьми; думаю, они все в неё влюбились на месте. Даже мой старик сдался и не стал с ней спорить, зато отыгрался на мне вдвойне. Я навела его на тему легенд, и он сразу же начал целую проповедь. Постараюсь запомнить и записать:
«Всё это дурацкие россказни — от начала до конца, и больше ничего. Эти привидения, да призраки, да оборотни, да домовые — всё это годится только чтоб дети да глупые бабы ревели. Они — пузыри на воде. Все эти жути, да знамения, да предупреждения выдумали попы, да учёные книжники, да железнодорожные зазывалы, чтобы пугать и отваживать молодёжь, да заставлять людей делать то, на что они без того не склонны. Меня аж зло берёт, как подумаю о них. Им мало печатать ложь на бумаге да проповедовать её с амвонов, так они ещё хотят вырезать её на надгробиях. Поглядите вокруг — куда ни глянь. Все эти камни, которые держат голову повыше из гордости, просто разваливаются под тяжестью лжи, что на них написана: „Здесь покоится тело“ или „Светлой памяти“ на каждом, а в доброй половине из них никаких тел и вовсе нет; а их памяти никто не дорожит и щепоткой табаку, не то что светлой. Всё ложь, одна ложь, так или иначе! Ей-богу, будет забавная кутерьма в Судный день, когда они повылезут в своих саванах, сплочённые в кучу, и попытаются утащить с собой свои надгробия, чтоб доказать, какие они были хорошие; некоторые из них трясутся и дрожат, руки у них онемели и скользкие оттого, что лежали в море, так что они даже удержать их не могут».
Я видела по самодовольному виду старика и по тому, как он оглядывался в поисках одобрения своих приятелей, что он «рисуется», поэтому я вставила словечко, чтобы поддержать его:
— О, мистер Свейлз, вы не можете говорить серьёзно. Неужели все эти надгробия — ложь?
— Ну да! Может, и найдётся жалкая горстка не ложных, разве что они приписывают покойным слишком много хорошего; потому что есть люди, которые думают, что их собственная лоханка — это море. Всё это ложь. Вот вы пришли сюда чужая, видите это кладбище. — Я кивнула — решила, что лучше согласиться, хотя не совсем понимала его говор. Я поняла только, что это как-то связано с церковью. Он продолжал: — И вы воображаете, что все эти камни лежат на людях, которых здесь схоронили, аккуратненько так? — Я снова кивнула. — Вот где ложь-то и кроется. Да здесь дюжины могил пусты, как старая табакерка дядюшки Дана в пятницу вечером. — Он подтолкнул локтем одного из своих приятелей, и все засмеялись. — И ей-богу, как им быть иначе? Вон тот, что позади всех, за катафалковым пригорком: прочтите-ка!
Я подошла и прочла:
*«Эдвард Спенсло, капитан дальнего плавания, убит пиратами у берегов Андра, апрель 1854, 30 лет от роду». *
Когда я вернулась, мистер Свейлз продолжил:
— Кто ж его привёз домой, интересно, чтобы схоронить здесь? Убит у берегов Андра! А вы вообразили, что его тело лежит под этим камнем! Да я могу назвать вам дюжину, чьи кости покоятся на дне Гренландского моря вон там — он указал на север — или где их течениями разнесло. Вон камни вокруг вас. Вы своими молодыми глазами можете отсюда прочесть мелкий шрифт лжи. Вот Брейтуэйт Лоури — я знал его отца, он пропал на «Лайвли» у берегов Гренландии в двадцатом; или Эндрю Вудхауз, утонул в тех же морях в 1777-м; или Джон Пакстон, утонул у мыса Фарвель годом позже; или старый Джон Роулингз, чей дед плавал со мной, утонул в Финском заливе в пятидесятом. Думаете, всем этим людям придётся мчаться в Уитби, когда зазвучит труба? У меня насчёт этого свои соображения! Я вам говорю: когда они сюда доберутся, они будут толкаться и пихаться так, что это будет почище драки на льду в старые времена, когда мы колошматили друг друга от зари до темноты и пытались перевязать свои раны при свете северного сияния.
Это, очевидно, было местной шуткой — старик захихикал, а его приятели с удовольствием подхватили.
— Но, — сказала я, — вы, наверное, не совсем правы, потому что вы исходите из предположения, что всем бедным людям или их душам придётся брать с собой в Судный день свои надгробия. Вы думаете, это действительно необходимо?
— Ну, а для чего же ещё они нужны, эти надгробия? Ответьте мне на это, барышня!
— Чтобы радовать их родственников, полагаю.
— Чтобы радовать их родственников, полагает она! — сказал он с величайшим презрением. — Какая же это радость для родственников — знать, что над ними написали ложь и что все вокруг знают, что это ложь? — Он указал на камень у наших ног, который был положен как плита, на которую опиралась скамейка, у самого края обрыва. — Прочтите ложь на этой плите, — сказал он.
Буквы с того места, где я сидела, были для меня перевёрнуты, но Люси сидела напротив, поэтому она наклонилась и прочла:
*«Светлой памяти Джорджа Кэнона, скончавшегося в надежде на славное воскресение 29 июля 1873 года в результате падения со скал в Кеттлнессе. Сей памятник воздвигла скорбящая мать своему горячо любимому сыну. „Он был единственным сыном своей матери, и она была вдовой“». *
— Право же, мистер Свейлз, я не вижу в этом ничего смешного! — Она произнесла свой комментарий очень серьёзно и даже строго.
— Вы не видите ничего смешного! Ха-ха! Это потому, что вы не знаете: скорбящая мать была ведьмой, которая его ненавидела, потому что он был кривой — настоящий калека, — а он ненавидел её так сильно, что покончил с собой, чтобы она не получила страховку, которую оформила на его жизнь. Он снёс себе полбашки старым мушкетом, которым они пугали ворон. Только не ворон он тогда пугал — он накликал на себя оводов и стервятников. Вот как он упал со скал. А насчёт надежды на славное воскресение — я сам часто слышал, как он говорил, что надеется попасть в ад, потому что его мать такая святоша, что непременно отправится в рай, а он не хотел бы оказаться там, где она. Ну что, разве этот камень — он постучал по нему тростью — не враньё от начала до конца? И разве Гавриил не покатится со смеху, когда Джорджи прибежит, пыхтя, по ступеням с надгробием на горбу и попросит принять его в качестве улики?
Я не знала, что сказать, но Люси перевела разговор, вставая:
— О, зачем вы нам это рассказали? Это моё любимое место, я не могу его покинуть; и теперь я должна сидеть на могиле самоубийцы.
— Вам это не повредит, моя красавица; а бедному Джорджи, может, будет приятно, что такая ладная девушка сидит у него на коленях. Это вам не повредит. Я вот сидел здесь то и дело почти двадцать лет, и мне это никакого вреда не принесло. Не забивайте вы себе голову теми, кто под вами лежит, или кто не лежит! Вам будет время испугаться, когда увидите, как все надгробия разбегутся, а место станет голым, как жнивьё. Вон часы, мне пора. Моё почтение, леди!
И он заковылял прочь.
Мы с Люси посидели ещё немного; всё вокруг было так прекрасно, что мы сидели, взявшись за руки; и она снова рассказала мне об Артуре и об их предстоящей свадьбе. Мне стало немного больно — я не получала вестей от Джонатана целый месяц.
— —
**Тот же день.** — Я пришла сюда одна, потому что мне очень грустно. Для меня не было письма. Надеюсь, с Джонатаном ничего не случилось. Часы только что пробили девять. Я вижу огни, разбросанные по всему городу — иногда рядами, где проходят улицы, а иногда поодиночке; они тянутся вверх по Эску и замирают в изгибе долины. Слева от меня вид заслоняет чёрная линия крыши старого дома рядом с аббатством. Овцы и ягнята блеют в полях у меня за спиной, а по мостовой внизу цокают копыта осла. На молу оркестр играет грубый вальс в хорошем темпе, а дальше по набережной, в переулке, Армия Спасения проводит собрание. Ни один оркестр не слышит другого, но здесь, наверху, я слышу и вижу их обоих. Интересно, где сейчас Джонатан и думает ли он обо мне? Как бы я хотела, чтобы он был здесь.