Дракула

Да, есть путь, если осмелиться его пройти. Туда, куда отправилось его тело, почему не может отправиться другое тело? Я сам видел, как он выползал из своего окна. Почему бы и мне не подражать ему и не войти через его окно? Шансы отчаянные, но моя нужда ещё отчаяннее. Я рискну. В худшем случае это просто смерть; а смерть человека — не смерть телёнка, и пугающее «потом» может быть ещё открыто для меня. Господи, помоги мне в моей задаче! Прощай, Мина, если я не справлюсь; прощай, мой верный друг и второй отец; прощайте все, и в последнюю очередь — Мина!

— —

**Тот же день, позже.** — Я совершил попытку, и Бог, помогая мне, благополучно вернулся в эту комнату. Я должен записать каждую подробность по порядку.

Я пошёл, пока моя храбрость была свежа, прямо к окну на южной стороне и тотчас же выбрался наружу на узкий каменный карниз, который тянется вокруг здания с этой стороны. Камни большие, грубо обтёсанные, и раствор со временем вымылся между ними. Я снял ботинки и отважился выйти на этот отчаянный путь. Я заглянул вниз один раз, чтобы убедиться, что внезапный взгляд в жуткую глубину не одолеет меня, но после этого держал глаза подальше от неё. Я довольно хорошо знал направление и расстояние до окна графа и направился к нему как мог, сообразуясь с доступными возможностями. У меня не кружилась голова — я был слишком взволнован, — и время показалось нелепо коротким, пока я не оказался стоящим на подоконнике, пытаясь поднять раму. Однако меня охватило волнение, когда я наклонился и скользнул в окно ногами вперёд.

Затем я огляделся в поисках графа, но — к удивлению и радости — сделал открытие. Комната была пуста! В ней была скудная обстановка из каких-то странных вещей, которые, казалось, никогда не использовались; мебель была примерно того же стиля, что и в южных комнатах, и покрыта пылью. Я искал ключ, но его не было в замке, и нигде я не мог его найти. Единственное, что я нашёл, — это большую кучу золота в одном углу: золото всех видов — римские, британские, австрийские, венгерские, греческие и турецкие монеты, покрытые плёнкой пыли, словно долго лежали в земле. Ни одна из тех, что я заметил, не была моложе трёхсот лет. Там были также цепи и украшения, некоторые с драгоценными камнями, но все старые и потускневшие.

В одном углу комнаты была тяжёлая дверь. Я попробовал её, потому что, раз уж я не мог найти ключ от этой комнаты или ключ от внешней двери (что было главной целью моих поисков), я должен был продолжить осмотр, иначе все мои усилия были бы напрасны. Дверь была открыта и вела через каменный коридор к круглой лестнице, которая круто уходила вниз. Я спустился, внимательно следя за дорогой, потому что лестница была тёмной, освещённой только бойницами в толстой каменной кладке. Внизу был тёмный, туннелеобразный проход, откуда доносился мертвенный, тошнотворный запах — запах старой земли, которую только что перевернули. Когда я шёл по проходу, запах становился всё гуще и тяжелее. Наконец я распахнул тяжёлую дверь, стоявшую приоткрытой, и оказался в старой разрушенной часовне, которую, очевидно, использовали как кладбище. Крыша была проломлена, и в двух местах были ступени, ведущие в склепы, но земля недавно была перекопана, а земля уложена в большие деревянные ящики — те самые, которые привезли словаки. Никого поблизости не было, я обыскал всё в поисках другого выхода, но его не было. Затем я обшарил каждый дюйм земли, чтобы не упустить ни единого шанса. Я спустился даже в склепы, куда едва проникал тусклый свет, хотя душа моя трепетала от страха. В два из них я заходил, но ничего не увидел, кроме фрагментов старых гробов и куч пыли; зато в третьем я сделал открытие.

Там, в одном из больших ящиков — всего их было пятьдесят — на груде свежевырытой земли лежал граф! Он был либо мёртв, либо спал — я не мог сказать, что именно: глаза были открыты и остекленевшие, но без той стеклянности, что бывает при смерти, — и в щеках сквозь всю бледность чувствовалось тепло жизни; губы были красны, как всегда. Но не было никаких признаков движения, ни пульса, ни дыхания, ни сердцебиения. Я наклонился над ним и попытался найти какой-нибудь признак жизни, но тщетно. Он не мог лежать здесь долго — запах земли рассеялся бы через несколько часов. Рядом с ящиком лежала его крышка, кое-где продырявленная. Я подумал, что, возможно, ключи у него, но когда я подошёл, чтобы обыскать его, я увидел мёртвые глаза — и в них, хоть они и были мертвы, была такая ненависть, хотя он не сознавал ни меня, ни моего присутствия, — что я бежал прочь из этого места и, покинув комнату графа через окно, снова вскарабкался по стене замка. Вернувшись в свою комнату, я бросился, задыхаясь, на кровать и попытался думать…

— —

**29 июня.** — Сегодня дата моего последнего письма, и граф предпринял шаги, чтобы доказать его подлинность: я снова видел, как он покинул замок через то же окно — и в моей одежде. Когда он спускался по стене по-ящеричьи, я пожалел, что у меня нет ружья или какого-нибудь смертоносного оружия, чтобы уничтожить его; но боюсь, что никакое оружие, созданное одной лишь человеческой рукой, не возымеет на него действия. Я не осмелился ждать его возвращения — я боялся увидеть тех жутких сестёр. Я вернулся в библиотеку и читал там, пока не уснул.

Меня разбудил граф. Он посмотрел на меня так мрачно, как только может смотреть человек, и сказал:

— Завтра, мой друг, мы должны расстаться. Вы возвращаетесь в вашу прекрасную Англию, я — к некоторой работе, которая может закончиться так, что мы больше никогда не встретимся. Ваше письмо домой отправлено; завтра меня здесь не будет, но всё будет готово к вашему путешествию. Утром придут цыгане — у них здесь свои работы, а также придут словаки. Когда они уйдут, моя карета придёт за вами и отвезёт вас на Боргоский перевал, где вы сядете на дилижанс из Буковины в Бистриц. Но я надеюсь ещё увидеть вас в замке Дракула.

Я заподозрил его и решил проверить его искренность. Искренность! Кажется кощунством писать это слово в связи с таким чудовищем. Поэтому я спросил прямо:

— Почему я не могу уехать сегодня ночью?

— Потому что, дорогой сударь, мой кучер и лошади уехали по поручению.

— Но я с удовольствием пойду пешком. Я хочу убраться отсюда немедленно.

Он улыбнулся — такой мягкой, гладкой, дьявольской улыбкой, что я понял: за его гладкостью кроется какой-то трюк. Он сказал:

— А ваш багаж?

— Мне всё равно. Я пришлю за ним в другой раз.

Граф встал и сказал с такой сладкой учтивостью, что я протёр глаза — настолько реальной она казалась:

— У вас, англичан, есть поговорка, которая близка моему сердцу, ибо её дух правит нашими боярами: «Радуйся приходящему, торопи уходящего гостя». Идите со мной, мой дорогой юный друг. Ни часу не останетесь вы в моём доме против вашей воли, хотя я печалюсь о вашем уходе и о том, что вы так внезапно его пожелали. Идёмте!

С величавой важностью он с лампой в руках пошёл впереди меня вниз по лестнице и через зал. Внезапно он остановился.

— Слушайте!

Совсем близко раздался вой множества волков. Казалось, этот звук возник от взмаха его руки — точно так же, как музыка большого оркестра словно взлетает под палочкой дирижёра. Помедлив мгновение, он величаво проследовал к двери, отодвинул тяжёлые засовы, отцепил тяжёлые цепи и начал открывать дверь.

К моему величайшему изумлению, дверь оказалась незапертой. Подозрительно я огляделся, но нигде не увидел никакого ключа.

Когда дверь начала открываться, вой волков снаружи стал громче и злее; их красные пасти с клацающими зубами и тупокогтистые лапы в прыжке просунулись в открывающуюся дверь. Тогда я понял, что бороться с графом в этот момент бесполезно. С такими союзниками под командой я ничего не мог поделать. Но дверь всё медленно открывалась, и только тело графа стояло в проёме. Внезапно меня осенило: возможно, это и есть момент и средство моей погибели — меня отдадут волкам, и по моей собственной инициативе. В этой мысли было дьявольское злодейство, вполне достойное графа, и, как последний шанс, я закричал:

— Закройте дверь! Я подожду до утра!

И закрыл лицо руками, чтобы скрыть слёзы горького разочарования. Одним взмахом своей мощной руки граф захлопнул дверь, и тяжёлые засовы, вставая на место, лязгнули и эхом разнеслись по залу.

Молча мы вернулись в библиотеку, и через минуту-другую я отправился в свою комнату. В последний раз, когда я видел графа Дракулу, он посылал мне рукой поцелуй; в его глазах горел красный свет торжества, и на лице была улыбка, которой мог бы гордиться сам Иуда в аду.

Когда я был в своей комнате и уже собрался лечь, мне почудился шёпот у моей двери. Я тихо подошёл и прислушался. Если уши меня не обманывали, я слышал голос графа:

— Назад, назад, к себе! Ваше время ещё не пришло. Ждите! Имейте терпение! Эта ночь — моя. Завтрашняя ночь — ваша!

Раздался тихий, сладкий перелив смеха, и в ярости я распахнул дверь и увидел снаружи трёх ужасных женщин, облизывающих губы. Когда я появился, они все вместе рассмеялись жутким смехом и убежали.

Я вернулся в свою комнату и бросился на колени. Неужели конец так близок? Завтра! Завтра! Господи, помоги мне и тем, кто мне дорог!

— —

**30 июня, утро.** — Возможно, это последние слова, которые я когда-либо напишу в этом дневнике. Я спал до самого рассвета, а когда проснулся, бросился на колени, ибо решил: если придёт Смерть, она должна застать меня готовым.

Наконец я почувствовал ту неуловимую перемену в воздухе и понял, что наступило утро. Затем раздался желанный крик петуха, и я почувствовал себя в безопасности. С радостным сердцем я открыл дверь и побежал вниз, в зал. Я видел, что дверь не заперта, и теперь бегство было передо мной. Руками, дрожащими от нетерпения, я отцепил цепи и отодвинул массивные засовы.

Но дверь не поддавалась. Отчаяние охватило меня. Я тянул и тянул дверь, тряс её — и, несмотря на её массивность, она загремела в своей коробке. Я видел, что засов задвинут. Дверь заперли после того, как я ушёл от графа.

Тогда меня охватило дикое желание достать этот ключ любой ценой, и я решил снова вскарабкаться по стене и проникнуть в комнату графа. Он мог убить меня, но смерть теперь казалась счастливейшим выбором из зол. Не медля ни секунды, я бросился к восточному окну и, как прежде, спустился по стене в комнату графа. Она была пуста, как я и ожидал. Нигде не было видно ключа, но куча золота осталась на месте. Я прошёл через дверь в углу, спустился по винтовой лестнице, по тёмному коридору — к старой часовне. Теперь я достаточно хорошо знал, где искать чудовище, которое искал.

Большой ящик был на том же месте, вплотную к стене, но крышка была положена сверху, не прибита, хотя гвозди уже стояли на своих местах, готовые к забиванию. Я знал, что должен добраться до тела, чтобы найти ключ, поэтому поднял крышку и прислонил её к стене; и тогда я увидел нечто, наполнившее мою душу ужасом. Там лежал граф, но выглядел так, словно его молодость наполовину возродилась: белые волосы и усы сменились тёмно-стальными; щёки стали полнее, и под белой кожей проступал рубиново-красный румянец; рот был краснее прежнего, ибо на губах были капли свежей крови, сочившиеся из уголков рта и стекавшие по подбородку и шее. Даже глубокие горящие глаза, казалось, сидели в припухшей плоти — веки и мешки под ними были одутловатыми. Казалось, всё это ужасное создание просто объелось кровью. Он лежал, как грязная пиявка, обессиленный от своего пресыщения.

Я содрогнулся, наклоняясь, чтобы коснуться его; каждое моё чувство восставало против этого прикосновения, но я должен был обыскать его, иначе я погиб. Наступающая ночь могла увидеть моё собственное тело пиршеством для тех троих ужасных. Я обшарил всё тело, но нигде не нашёл ключа. Тогда я остановился и посмотрел на графа. На одутловатом лице застыла насмешливая улыбка, которая, казалось, сводила меня с ума. Вот существо, которому я помогал перебраться в Лондон, где, возможно, на столетия вперёд, среди его кипящих миллионов, он сможет насытить свою жажду крови и создать новый, всё расширяющийся круг полу-демонов, чтобы они жирели на беспомощных. Одна эта мысль сводила меня с ума. На меня напало ужасное желание избавить мир от такого чудовища.

Под рукой не было смертоносного оружия, но я схватил лопату, которую рабочие использовали для наполнения ящиков, поднял её высоко и ударил ребром вниз по ненавистному лицу. Но в тот же миг голова повернулась, и глаза уставились прямо на меня — со всем своим василисковым ужасом. Это зрелище, казалось, парализовало меня; лопата повернулась в моей руке, скользнула по лицу, оставив лишь глубокую рану над лбом. Лопата выпала из моей руки поперёк ящика, и когда я её вытаскивал, край лезвия зацепил край крышки; крышка снова упала и скрыла от меня ужасную вещь. Последнее, что я увидел, — это одутловатое лицо, залитое кровью, застывшее в гримасе злобы, которая удержалась бы и в преисподней.

Я думал и думал, что мне делать дальше, но мой мозг, казалось, горел, и меня охватывало всё более отчаянное чувство. Пока я ждал, я услышал вдалеке цыганскую песню, которую пели весёлые голоса, всё приближаясь; сквозь их пение доносились гул тяжёлых колёс и треск кнутов. Шли цыгане и словаки, о которых говорил граф. Бросив последний взгляд вокруг и на ящик, содержавший мерзкое тело, я побежал прочь из этого места, добрался до комнаты графа и решил выскочить наружу в тот самый момент, когда дверь откроется. Напрягая слух, я услышал внизу, как ключ заскрежетал в большом замке и как тяжёлая дверь отвалилась назад. Должно быть, существовал какой-то другой способ войти, или у кого-то был ключ от одной из запертых дверей. Затем раздался звук множества шагов, затихающих в каком-то коридоре, откуда донёсся звенящий эхо. Я повернул, чтобы снова бежать вниз, к склепу, где мог найти новый вход; но в этот момент, казалось, налетел сильный порыв ветра, и дверь на винтовую лестницу с грохотом захлопнулась — так, что пыль с притолоки полетела во все стороны. Когда я подбежал, чтобы открыть её, она оказалась безнадёжно запертой. Я снова был узником, и сеть судьбы смыкалась вокруг меня всё туже.

Пока я пишу, в коридоре внизу слышен звук множества тяжёлых шагов и грохот опускаемых тяжестей — несомненно, ящиков с их грузом земли. Слышен стук молотков — забивают гвоздями ящики. Теперь я слышу, как тяжёлые шаги снова топают по залу, а за ними следуют другие, праздные шаги.

Дверь закрывается, звенят цепи; слышен скрежет ключа в замке; я слышу, как ключ вынимают; затем другая дверь открывается и закрывается; слышен скрип замка и засова.

Слушайте! Во дворе и вниз по каменистой дороге — гул тяжёлых колёс, треск кнутов и хор цыган, удаляющихся вдаль.

Я один в замке с этими ужасными женщинами. Тьфу! Мина — женщина, и с ними у неё нет ничего общего. Они — дьяволы преисподней!

Я не останусь с ними наедине. Я попытаюсь взобраться по стене замка выше, чем пытался до сих пор. Я возьму с собой немного золота, на случай, если оно мне понадобится позже. Я могу найти путь из этого ужасного места.

А затем — домой! К самому быстрому и ближайшему поезду! Прочь от этого проклятого места, от этой проклятой земли, где дьявол и его дети до сих пор ходят земными ногами!

По крайней мере, милосердие Бога лучше, чем милосердие этих чудовищ, а пропасть крута и глубока. У её подножия человек может уснуть — как человек. Прощайте все! Мина!

ГЛАВА V

**Письмо мисс Мины Мюррей к мисс Люси Вестенра**

*9 мая*

Моя дорогая Люси,

Прости, что так долго не писала, но я просто погребена под работой. Жизнь помощницы школьной учительницы порой бывает утомительна. Я мечтаю оказаться с тобой у моря, где мы сможем свободно болтать и строить воздушные замки.

Последнее время я работаю очень усердно, потому что хочу не отставать от Джонатана в учёбе. Я прилежно практикуюсь в стенографии. Когда мы поженимся, я смогу быть полезной Джонатану: если я достаточно хорошо овладею стенографией, то смогу записывать всё, что он захочет сказать, а затем перепечатывать для него на машинке — на этом я тоже очень усердно тренируюсь. Мы иногда пишем друг другу письма стенографией, а он ведёт стенографический дневник своего путешествия за границу.

Когда я буду с тобой, я тоже заведу такой же дневник. Я имею в виду не один из этих «две страницы на неделю, а воскресенье втиснуто в уголок» дневников, а настоящий журнал, в котором я смогу писать, когда мне захочется. Не думаю, что там будет много интересного для других людей, но он не для них предназначен. Когда-нибудь я, может быть, покажу его Джонатану, если там найдётся чем поделиться, но на самом деле это просто рабочая тетрадь. Я попробую делать то, что, как я вижу, делают женщины-журналистки: брать интервью, писать описания и стараться запоминать разговоры. Мне говорили, что с небольшой практикой можно запомнить всё, что происходит за день или что слышишь.

Впрочем, посмотрим. Я расскажу тебе о своих маленьких планах, когда мы встретимся.

Я только что получила несколько торопливых строк от Джонатана из Трансильвании. Он здоров и вернётся примерно через неделю. Мне не терпится узнать все его новости. Наверное, это так прекрасно — видеть чужие страны. Интересно, увидим ли мы их когда-нибудь вместе? Я имею в виду мы с Джонатаном.

Бьёт десятичасовой колокол. Прощай.

Твоя любящая

Мина

P.S. Расскажи мне все новости, когда будешь писать. Ты давно ничего мне не рассказывала. Я слышу слухи, особенно о каком-то высоком красивом мужчине с вьющимися волосами?

— —

**Письмо Люси Вестенра к Мине Мюррей**

*Чатэм-стрит, 17*

*Среда*

Моя дорогая Мина,

Должна сказать, ты очень несправедливо упрекаешь меня в том, что я плохо пишу. Я написала тебе два письма с тех пор, как мы расстались, а твоё последнее было только вторым. К тому же мне нечего тебе рассказывать. Право, нет ничего, что могло бы тебя заинтересовать.

В городе сейчас очень приятно: мы часто ходим в картинные галереи, гуляем и катаемся верхом в парке.

Что касается высокого мужчины с вьющимися волосами — полагаю, это тот, кто был со мной на последнем балу. Кто-то явно любит посплетничать. Это мистер Холмвуд. Он часто бывает у нас, и они с мамой прекрасно ладят — у них так много общих тем для разговора.

Некоторое время назад мы познакомились с одним человеком, который отлично подошёл бы тебе, если бы ты уже не была помолвлена с Джонатаном. Он прекрасная партия: красив, состоятелен, хорошего рода. Он доктор и действительно умён. Только представь! Ему всего двадцать девять, а он уже заведует огромной лечебницей для душевнобольных. Мистер Холмвуд представил его мне, он заходил к нам, и теперь часто приходит. Я думаю, это один из самых решительных людей, которых я когда-либо видела, и в то же время самый спокойный. Он кажется совершенно невозмутимым. Могу представить, какой удивительной властью он должен обладать над своими пациентами.

У него странная привычка смотреть прямо в лицо, словно пытаясь прочитать твои мысли. Он очень часто это со мной проделывает, но я льщу себе, что ему достался крепкий орешек. Я знаю это по своему зеркалу. Ты когда-нибудь пробовала читать собственное лицо? Я пробовала, и могу тебе сказать — это занятие не из лёгких, и доставляет больше хлопот, чем ты можешь себе представить, если никогда не пробовала. Он говорит, что я представляю для него любопытное психологическое исследование, и я смиренно полагаю, что это так.

Я, как ты знаешь, не интересуюсь нарядами настолько, чтобы описывать новые моды. Одежда — это скука. Это опять сленг, но неважно; Артур говорит так каждый день.

Вот, я всё выложила. Мина, мы с тобой с детства делились всеми секретами; мы спали вместе, ели вместе, смеялись и плакали вместе; и теперь, хотя я уже сказала, мне хочется сказать больше. О, Мина, неужели ты не догадалась? Я люблю его. Я краснею, когда пишу, потому что, хотя мне кажется, он любит меня, он не сказал мне этого словами. Но, о Мина, я люблю его! Люблю, люблю! Вот, мне стало легче.

Как бы я хотела быть с тобой, дорогая, сидеть у камина, раздеваясь, как мы, бывало, сиживали; и я попыталась бы рассказать тебе, что чувствую. Я сама не знаю, как я пишу это даже тебе. Я боюсь остановиться — иначе разорву письмо, а останавливаться не хочу, потому что мне так хочется рассказать тебе всё.

Ответь мне немедленно и напиши всё, что ты об этом думаешь. Мина, я должна остановиться. Спокойной ночи. Помяни меня в своих молитвах; и, Мина, молись о моём счастье.

Люси

P.S. Только никому не говори. Ещё раз спокойной ночи.

Л.

— —

**Письмо Люси Вестенра к Мине Мюррей**

*24 мая*

Моя дорогая Мина,

Спасибо, спасибо и ещё раз спасибо за твоё милое письмо. Как приятно было рассказать тебе и получить твоё сочувствие.

Дорогая моя, беда никогда не приходит одна. Как же верны старые пословицы! Вот я, которой в сентябре исполнится двадцать, и до сегодняшнего дня у меня не было ни одного предложения — ни одного настоящего, — а сегодня у меня было три. Только представь! ТРИ предложения за один день! Разве это не ужасно? Мне жаль, искренне жаль двоих бедняг. О, Мина, я так счастлива, что сама не знаю, куда себя деть. И три предложения! Но ради всего святого, не рассказывай никому из девушек, а то они нафантазируют себе чёрт знает что и вообразят, будто их обидели и обделили вниманием, если в первый же день дома им не сделают как минимум шесть предложений. Некоторые девушки такие тщеславные! Мы с тобой, Мина дорогая, уже помолвлены и скоро остепенимся, став скучными старыми замужними женщинами, и можем презирать тщеславие.

Что ж, я должна рассказать тебе об этих троих, но ты должна хранить тайну, дорогая, ото всех, кроме, разумеется, Джонатана. Ему ты расскажешь, потому что я бы на твоём месте непременно рассказала Артуру. Женщина должна рассказывать мужу всё — тебе не кажется, дорогая? — я должна быть справедливой. Мужчинам нравится, когда женщины — особенно их жёны — так же справедливы, как они сами; а женщины, боюсь, не всегда бывают такими справедливыми, как следовало бы.

Итак, дорогая моя, номер первый появился как раз перед ленчем. Я рассказывала тебе о нём — доктор Джон Сьюард, тот самый, из лечебницы для душевнобольных, с сильной челюстью и прекрасным лбом. Он был очень спокоен внешне, но нервничал всё равно. Видимо, он натаскивал себя на всяких мелочах и помнил о них; но он чуть не сел на свой шёлковый цилиндр — чего мужчины обычно не делают, когда они спокойны, — а затем, желая выглядеть непринуждённо, начал вертеть в руках ланцет так, что я чуть не закричала.

Он говорил со мной, Мина, очень прямо. Он сказал, как я дорога ему, хоть он и знает меня так мало, и какой была бы его жизнь, если бы я помогала ему и радовала его. Он уже собирался сказать, как был бы несчастлив, если бы я не испытывала к нему чувств, но, увидев, что я плачу, сказал, что он грубиян и не станет усугублять моё нынешнее горе. Затем он оборвал себя и спросил, смогу ли я полюбить его со временем; а когда я покачала головой, его руки задрожали, и он с некоторым колебанием спросил, не люблю ли я уже кого-то другого. Он спросил очень деликатно, сказав, что не хочет выпытывать у меня признание, но хочет лишь знать, потому что если сердце женщины свободно, у мужчины есть надежда.

И тогда, Мина, я почувствовала себя обязанной сказать ему, что есть кое-кто. Я сказала только это, а он встал и, глядя очень сильно и очень серьёзно, взял обе мои руки в свои и сказал, что надеется на моё счастье, и что если мне когда-нибудь понадобится друг, я должна считать его одним из лучших. О, Мина дорогая, я не могу удержаться от слёз; и ты должна извинить меня за то, что письмо всё в кляксах. Получать предложения — это, конечно, очень приятно и всё такое, но это совсем не радостно, когда ты видишь, как бедный парень, который, ты знаешь, искренне тебя любит, уходит с разбитым сердцем, и понимаешь, что, что бы он ни говорил в этот момент, ты навсегда уходишь из его жизни.