Как ни странно, его слова и его взгляд не вполне соответствовали друг другу — либо же склад его лица придавал улыбке злобный и мрачный оттенок.
Вскоре он извинился и покинул меня, попросив собрать все мои бумаги. Его не было некоторое время, и я начал рассматривать книги вокруг себя. Одна из них была атлас — он раскрылся сам собой на Англии, словно эту карту часто использовали. Вглядевшись, я заметил на ней маленькие кружки, помеченные в определённых местах; один из них был возле Лондона, с восточной стороны — очевидно, там находилось его новое имение; другие два — Эксетер и Уитби на йоркширском побережье.
Вернулся граф не раньше чем через час.
— Ага! — сказал он. — Всё ещё за книгами? Хорошо. Но не следует работать постоянно. Идёмте; мне сказали, что ваш ужин готов.
Он взял меня под руку, и мы перешли в соседнюю комнату, где на столе меня ждал превосходный ужин. Граф снова извинился, сказав, что отужинал, пока был в отъезде, но сел, как и прошлой ночью, и болтал, пока я ел. После ужина я курил, как в прошлый вечер, а граф оставался со мной, болтая и расспрашивая обо всём мыслимом и немыслимом час за часом. Я понимал, что уже очень поздно, но ничего не говорил, ибо чувствовал себя обязанным во всём угождать хозяину. Спать мне не хотелось — долгий вчерашний сон придал мне сил; но я не мог не ощутить того озноба, который охватывает человека перед рассветом — вроде поворота прилива. Говорят, что люди, близкие к смерти, обычно умирают на рассвете или во время поворота прилива; и всякий, кто, утомлённый и прикованный к своему посту, испытывал эту перемену в атмосфере, хорошо может этому поверить. Вдруг мы услышали крик петуха — с неестественной пронзительностью, донёсшийся сквозь утренний воздух. Граф Дракула вскочил на ноги и сказал:
— Однако, снова утро! Как же я невнимателен, что позволил вам так долго не спать. Вам нужно сделать ваши рассказы о моей новой дорогой стране Англии менее интересными, чтобы я не забывал, как летит время.
И с учтивым поклоном он быстро покинул меня.
Я вошёл в свою комнату и отдёрнул шторы, но смотреть было почти не на что: моё окно выходило во двор; всё, что я увидел, — это тёплую серость набирающего силу неба. Поэтому я снова задёрнул шторы и записал события этого дня.
— —
**8 мая.** — Когда я писал в этом дневнике, меня начал мучить страх, что я становлюсь слишком многословен; но теперь я рад, что с самого начала вдавался в подробности, ибо в этом месте и во всём, что его окружает, есть нечто столь странное, что я не могу не испытывать тревогу. Хотел бы я уже быть в безопасности, подальше отсюда, или чтобы я никогда сюда не приезжал. Может быть, этот странный ночной образ жизни сказывается на мне; но если бы только это было всё! Если бы здесь был хоть кто-то, с кем можно поговорить, я бы выдержал, но здесь никого нет. Я могу разговаривать только с графом. А он!.. Боюсь, что я здесь — единственная живая душа во всём этом месте. Позвольте мне быть прозаичным, насколько это возможно, — это поможет мне держаться; воображение не должно брать надо мной верх. Если это случится, я погиб. Позвольте мне сразу описать, в каком я положении — или кажусь себе.
Когда я лёг в постель, я проспал всего несколько часов, почувствовал, что больше не могу спать, и встал. Я повесил своё зеркальце для бритья на окно и как раз начинал бриться. Внезапно я почувствовал руку на своём плече и услышал голос графа: «Доброе утро». Я вздрогнул — меня поразило, что я не заметил его приближения, ведь отражение в зеркале покрывало всю комнату позади меня. От неожиданности я порезался, но в тот момент не обратил на это внимания. Ответив на приветствие графа, я снова повернулся к зеркалу, чтобы понять, в чём ошибся. На этот раз ошибки быть не могло: граф стоял прямо за мной, и я видел его через плечо. Но в зеркале его отражения не было! Передо мной была вся комната позади меня, но в ней не было никаких признаков присутствия мужчины — кроме меня самого. Это было ошеломляюще; и, накладываясь на множество других странностей, начало усиливать то смутное ощущение неловкости, которое я всегда испытываю, когда граф рядом.
Но тут я заметил, что порез немного кровоточит и кровь стекает по подбородку. Я положил бритву и повернулся вполоборота, чтобы поискать пластырь. Когда граф увидел моё лицо, его глаза вспыхнули какой-то демонической яростью, и он внезапно схватил меня за горло. Я отшатнулся, и его рука коснулась нитки с распятием, что была у меня на шее. Это мгновенно изменило его: ярость прошла так быстро, что я едва мог поверить, что она вообще была.
— Будьте осторожны, — сказал он. — Будьте осторожны, когда бреетесь. Это опаснее, чем вы думаете, в этой стране.
Затем он схватил зеркальце для бритья и продолжил:
— И вот эта мерзкая вещь наделала бед. Гнусная безделушка, порождённая человеческим тщеславием. Прочь её!
Одним рывком своей страшной руки он распахнул тяжёлое окно и выбросил зеркальце наружу. Оно разлетелось в тысячу осколков о камни двора далеко внизу. Затем он удалился, не сказав ни слова. Это очень досадно: я не представляю, как я теперь буду бриться, разве что в крышке от часов или на дне моей банки для бритья — благо она металлическая.
Когда я вошёл в столовую, завтрак был накрыт, но графа нигде не было. Я позавтракал в одиночестве. Странно, что до сих пор я ни разу не видел, как граф ест или пьёт. Должно быть, он очень необычный человек!
После завтрака я немного исследовал замок. Я вышел на лестницу и нашёл комнату, выходящую на юг. Вид был великолепный, и с того места, где я стоял, его можно было полностью оценить. Замок находится на самом краю страшной пропасти. Камень, упавший из окна, пролетел бы тысячу футов, ни за что не зацепившись! Насколько хватает глаз — море зелёных крон деревьев, и лишь кое-где глубокие расселины там, где есть ущелья. Там и сям — серебряные нити рек, вьющихся в глубоких ущельях сквозь леса.
Но мне не до описаний красот, потому что, насладившись видом, я продолжил исследование. Двери, двери, двери повсюду — и все заперты и задвинуты. Нет ни одного выхода, кроме как через окна в замковых стенах.
Замок — настоящая тюрьма, а я — узник!
ГЛАВА III
**Дневник Джонатана Харкера** * (продолжение) *
**5 мая (продолжение).** — Когда я понял, что я узник, меня охватило какое-то дикое чувство. Я метался вверх и вниз по лестницам, пробовал каждую дверь, выглядывал из каждого окна, до которого мог дотянуться; но вскоре осознание собственного бессилия подавило все остальные чувства. Оглядываясь назад, спустя несколько часов, я думаю, что тогда, должно быть, был безумен — вёл себя точно крыса в западне. Однако когда до меня дошло, что я беспомощен, я тихо сел — тише, чем когда-либо в жизни, — и начал размышлять, что лучше предпринять. Я размышляю до сих пор и пока не пришёл к определённому выводу. Я уверен только в одном: нет смысла делиться своими мыслями с графом. Он прекрасно знает, что я в заточении; и поскольку он сам это устроил и, несомненно, имеет на то свои причины, он только обманет меня, если я доверю ему факты. Насколько я понимаю, мой единственный план — держать свои знания и страхи при себе, а глаза — открытыми. Я знаю: либо я обманываюсь, как младенец, собственными страхами, либо я в отчаянном положении; и если верно последнее, мне понадобятся — и понадобятся все — мои мозги, чтобы выбраться.
Едва я пришёл к этому заключению, как услышал, что внизу захлопнулась большая дверь, — и понял, что граф вернулся. Он не пошёл сразу в библиотеку, поэтому я осторожно направился в свою комнату и застал его за тем, что он застилал постель. Это было странно, но только подтвердило то, что я подозревал с самого начала: в доме нет слуг. Когда позже я увидел его в щель между дверными петлями — он накрывал на стол в столовой, — я убедился в этом окончательно. Если он сам выполняет всю эту чёрную работу, значит, некому её делать. Это меня испугало: если в замке никого нет, значит, возницей, который привёз меня сюда, был сам граф. Это страшная мысль. Потому что если так, то что же это значит, что он мог управлять волками — просто молча подняв руку? Почему все в Бистрице и в карете так боялись за меня? Что означало дарение распятия, чеснока, дикой розы, рябины? Благослови Бог ту добрую, предобрую женщину, которая повесила мне на шею крест! Каждый раз, когда я к нему прикасаюсь, он даёт мне утешение и силу. Странно, что вещь, которую меня учили считать чуть ли не идолопоклонством, в час одиночества и беды приходит на помощь. Есть ли в самой сути этой вещи нечто такое, или же она просто служит проводником, осязаемой помощью, передающей воспоминания о сочувствии и утешении? Когда-нибудь, если получится, я должен буду изучить этот вопрос и прийти к какому-то решению. А пока я должен выяснить всё, что смогу, о графе Дракуле — это поможет мне понять. Сегодня ночью он, возможно, заговорит о себе, если я направлю разговор в ту сторону. Однако я должен быть очень осторожен, чтобы не пробудить его подозрений.
**Полночь.** — У меня был долгий разговор с графом. Я задал ему несколько вопросов по истории Трансильвании, и он чудесно оживился. Говоря о событиях и людях, особенно о битвах, он рассказывал так, будто присутствовал на всех. Позже он объяснил это тем, что для боярина гордость своим родом и именем — это его собственная гордость, их слава — его слава, их судьба — его судьба. Всякий раз, говоря о своём роде, он говорил «мы» — почти во множественном числе, как говорит король. Жаль, что я не могу записать всё, что он сказал, точно так, как он сказал, — для меня это было невероятно увлекательно. В его словах, казалось, заключалась целая история страны. Он возбуждался, говоря, расхаживал по комнате, теребил свои длинные белые усы, хватал всё, до чего дотягивался, будто хотел раздавить это голыми руками. Одно он сказал — я постараюсь передать как можно точнее, потому что оно по-своему рассказывает историю его расы:
«Мы, секеи, имеем право гордиться: в наших жилах течёт кровь многих отважных народов, которые сражались, как львы, за господство. Здесь, в водовороте европейских рас, угорское племя принесло из Исландии боевой дух, который даровали им Тор и Один, — тот самый дух, который их берсеркеры с такой ужасной целью явили на побережьях Европы, да, и Азии, и Африки тоже, так что народы думали, будто явились сами оборотни. И здесь же, когда они пришли, они нашли гуннов, чья воинственная ярость пронеслась по земле, как живое пламя, так что умирающие народы верили: в их жилах течёт кровь тех древних ведьм, которые, изгнанные из Скифии, совокуплялись с дьяволами в пустыне. Глупцы, глупцы! Какой дьявол или какая ведьма была столь же велика, как Аттила, чья кровь течёт в этих жилах?» — он поднял руки. — «Удивительно ли, что мы были расой завоевателей, что мы были горды, что когда мадьяры, лангобарды, авары, болгары или турки высылали тысячи на наши границы — мы отбрасывали их назад? Странно ли, что когда Арпад со своими легионами прошёл по венгерской отчизне, он нашёл нас здесь, у границы; что Хонфоглалаш — обретение родины — завершилась именно там? А когда венгерский поток хлынул на восток, победившие мадьяры признали секеев роднёй, и нам на века доверили охрану границы Турецкой земли — да, и более того, бесконечную пограничную стражу, ибо, как говорят турки, „вода спит, а враг не спит“. Кто охотнее нас, Четырёх Наций, принимал „кровавый меч“ или по его воинскому зову быстрее стекался под знамя короля? Когда был искуплен тот великий позор моего народа, позор Кассовы, когда знамёна валаха и мадьяра пали под полумесяцем? Кто же, как не один из моего же рода, будучи воеводой, перешёл Дунай и побил турка на его собственной земле? Вот это был настоящий Дракула! Горе, что его недостойный брат, когда тот пал, продал его народ туркам и принёс им позор рабства! Разве не этот Дракула вдохновил другого из того же рода, который в более поздние времена снова и снова водил свои силы через великую реку в Турецкую землю; который, когда его отбрасывали назад, приходил опять, и опять, и опять — даже если ему приходилось возвращаться одному с кровавого поля, где его войско было перебито, ибо он знал: только он один может в конце концов победить! Говорили, что он думал только о себе. Тьфу! Что толку в крестьянах без вождя? Чем кончится война без мозга и сердца, которые её ведут? И снова: после битвы при Мохаче, когда мы сбросили венгерское иго, мы, кровь Дракулы, были среди их вождей — ибо наш дух не терпел, чтобы мы не были свободны. Ах, юный господин, секеи — а Дракула как их кровь от крови, их мозг и их меч — могут похвастаться родословной, которой грибам-однодневкам вроде Габсбургов и Романовых никогда не достичь. Воинственные дни кончились. Кровь — слишком драгоценная вещь в эти дни бесчестного мира; и славы великих рас — не более чем рассказанная сказка».
К этому времени уже почти наступило утро, и мы отправились спать. * (На полях: этот дневник ужасно напоминает начало «Тысячи и одной ночи» — всё приходится прерывать на крике петуха. Или призрака отца Гамлета.) *
— —
**12 мая.** — Позвольте начать с фактов — голых, скудных фактов, подтверждённых книгами и цифрами, в которых не может быть сомнений. Я не должен смешивать их с переживаниями, которые будут опираться только на мои собственные наблюдения или память о них.
Вчера вечером, когда граф вышел из своей комнаты, он начал с вопросов о юридических делах и о том, как ведутся некоторые виды операций. Я провёл день утомительно за книгами и, просто чтобы занять ум, просмотрел некоторые из тех дел, которые изучал в Линкольнс-Инне. В вопросах графа ощущалась некая система, поэтому я постараюсь изложить их последовательно — знание это может когда-нибудь и как-нибудь пригодиться мне.
Во-первых, он спросил, может ли человек в Англии иметь двух или более солиситоров. Я ответил, что может хоть дюжину, если захочет, но неразумно нанимать больше одного солиситора для одной сделки — одновременно может действовать только один, а смена солиситора непременно повредит его интересам. Он, казалось, прекрасно понял и продолжил спрашивать, не будет ли практических трудностей в том, чтобы поручить одному человеку, скажем, банковские дела, а другому — отгрузку, если в месте, далёком от местонахождения банковского солиситора, потребуется местная помощь. Я попросил его объяснить подробнее, чтобы случайно не ввести его в заблуждение, и он сказал:
— Я приведу пример. Ваш и мой друг, мистер Питер Хокинс, из-под сени вашего прекрасного собора в Эксетере (который далеко от Лондона), покупает через вас, любезнейший, моё поместье в Лондоне. Хорошо! Здесь позвольте мне сказать откровенно, чтобы вы не сочли странным, что я обратился к услугам столь удалённого от Лондона человека, а не к кому-нибудь из местных: мой мотив был в том, чтобы никакой местный интерес не обслуживался, кроме моего собственного желания; а поскольку у лондонского резидента могла быть своя цель или цель его друга, я пошёл искать агента вдалеке, чьи труды должны служить только моим интересам. Теперь предположим, что я, у кого много дел, хочу отправить товары, скажем, в Ньюкасл, или Дарем, или Харидж, или Дувр. Не могло ли бы быть удобнее препоручить это кому-нибудь в этих портах?
Я ответил, что, безусловно, так было бы удобнее всего, но у нас, солиситоров, существует система взаимного представительства, так что местную работу может выполнять местный специалист по поручению любого солиситора; клиенту достаточно просто обратиться к одному человеку, и тот выполнит все его пожелания без лишних хлопот.
— Но, — сказал он, — я мог бы распоряжаться сам. Не так ли?
— Конечно, — ответил я. — Так часто поступают деловые люди, которым не нравится, чтобы все их дела были известны одному лицу.
— Хорошо, — сказал он и затем принялся расспрашивать о способах отправки грузов, о необходимых формальностях, о всевозможных трудностях, которые могут возникнуть, но предусмотрительностью можно предотвратить. Я объяснил ему всё это как мог; он, безусловно, оставил у меня впечатление, что из него вышел бы замечательный солиситор — он продумал и предусмотрел всё. Для человека, который никогда не был в этой стране и, по-видимому, не занимался активно делами, его знания и проницательность были поразительны.
Когда он удовлетворил своё любопытство по этим пунктам, а я проверил всё, как мог, по доступным книгам, он внезапно встал и спросил:
— Вы писали после того первого письма нашему другу мистеру Питеру Хокинсу или кому-нибудь ещё?
С некоторой горечью на сердце я ответил, что нет, что до сих пор у меня не было возможности отправить кому-либо письма.
— Тогда напишите сейчас, мой юный друг, — сказал он, положив мне на плечо тяжёлую руку. — Напишите нашему другу и любому другому. И скажите, если вам будет угодно, что вы останетесь у меня до месяца отныне.
— Вы хотите, чтобы я оставался так долго? — спросил я, ибо сердце моё похолодело от этой мысли.
— Я очень этого желаю. Более того — я не приму отказа. Когда ваш хозяин, работодатель, или как вы там его назовёте, нанял кого-то приехать от его имени, было подразумеваемо, что будут приниматься во внимание только мои нужды. Я не поскупился. Не так ли?
Что мне оставалось, кроме как поклониться в знак согласия? Это были интересы мистера Хокинса, а не мои; я должен был думать о нём, а не о себе. И кроме того, пока граф Дракула говорил, в его глазах и в его осанке было нечто, что напоминало мне: я пленник, и если бы даже я хотел иначе, у меня нет выбора.
Граф увидел свою победу в моём поклоне и свою власть над моим встревоженным лицом — и немедленно начал их использовать, но в своей обычной гладкой, неотразимой манере:
— Прошу вас, мой добрый юный друг, не рассуждайте в своих письмах ни о чём, кроме дел. Вашим друзьям, без сомнения, будет приятно узнать, что вы здоровы и что вы с нетерпением ждёте возвращения домой, к ним. Не так ли?
С этими словами он протянул мне три листа почтовой бумаги и три конверта. Они были из самой тонкой иностранной бумаги. Я посмотрел на них, потом на него — заметил его тихую улыбку, острые клыки, лежащие на красной нижней губе — и понял так же ясно, как если бы он сказал вслух: я должен быть осторожен в том, что пишу, потому что он сможет это прочесть. Поэтому я решил написать теперь только формальные записки, но подробно написать мистеру Хокинсу тайно, а также Мине — ей я мог писать стенографией, что поставило бы графа в тупик, если бы он её увидел.
Когда я написал оба письма, я тихо сидел и читал книгу, пока граф писал несколько записок, сверяясь с какими-то книгами на своём столе. Затем он взял мои два письма, положил их вместе со своими и убрал письменные принадлежности. Как только дверь за ним закрылась, я наклонился и посмотрел на письма — они лежали на столе лицевой стороной вниз. Я не чувствовал угрызений совести, делая это, — при данных обстоятельствах я должен защищать себя всеми возможными способами.
Одно из писем было адресовано Самуэлю Ф. Биллингтону, Кресент, 7, Уитби; другое — господину Лойтнеру, Варна; третье — «Куттс и К°», Лондон; четвёртое — господам Клопшток и Билройт, банкирам, Буда-Пешт. Второе и четвёртое были незапечатаны. Я уже собрался было заглянуть в них, как увидел, что дверная ручка движется. Я откинулся на спинку стула, едва успев положить письма как было и снова взять книгу, прежде чем граф — в руке у него было ещё одно письмо — вошёл в комнату. Он взял письма со стола и тщательно их запечатал, затем повернулся ко мне:
— Надеюсь, вы простите меня, но сегодня вечером у меня много личной работы. Вы, надеюсь, найдёте всё, как вам угодно.
У двери он обернулся и после минутной паузы сказал:
— Позвольте мне посоветовать вам, мой дорогой юный друг — более того, позвольте предупредить вас со всей серьёзностью: если вы покинете эти комнаты, ни в коем случае не засыпайте ни в какой другой части замка. Он стар, и у него много воспоминаний, и тем, кто неразумно засыпает, снятся дурные сны. Будьте предупреждены! Если сон — сейчас или в любое другое время — одолеет вас или будет одолевать, то спешите в свою комнату или сюда — там ваш отдых будет в безопасности. Но если вы не будете осторожны в этом отношении, тогда…
Он закончил свою речь жутким жестом — повёл руками, будто мыл их. Я прекрасно понял. Моё единственное сомнение заключалось в том, может ли какой-нибудь сон быть страшнее той неестественной, ужасной паутины мрака и тайны, которая, казалось, смыкалась вокруг меня.
**Позже.** — Подтверждаю последние написанные слова, но на этот раз сомнений нет. Я не побоюсь спать в любом месте, где его нет. Я повесил распятие над изголовьем кровати — думаю, мой отдых теперь свободнее от снов; и оно там останется.
Когда он ушёл, я отправился в свою комнату. Немного погодя, не услышав ни звука, я вышел и поднялся по каменной лестнице туда, откуда можно было смотреть на юг. В этом огромном просторе, хоть он и был для меня недоступен, было какое-то чувство свободы по сравнению с узкой темнотой двора. Глядя на него, я чувствовал, что я действительно в тюрьме; мне захотелось глотка свежего воздуха, пусть даже ночного. Я начинаю ощущать, как эта ночная жизнь сказывается на мне. Она разрушает мои нервы. Я вздрагиваю от собственной тени, меня переполняют всякие ужасные фантазии. Бог знает, что у меня есть основания для ужаса в этом проклятом месте!
Я смотрел на прекрасный простор, залитый мягким жёлтым лунным светом — почти таким же ярким, как дневной. В мягком свете далёкие холмы словно таяли, а тени в долинах и ущельях были бархатисто-чёрными. Одна только красота, казалось, ободряла меня; в каждом вздохе были покой и утешение. Когда я высунулся из окна, моё внимание привлекло движение этажом ниже и чуть левее — там, где, как я предположил по расположению комнат, должны были выходить окна самого графа. Окно, у которого я стоял, было высоким и глубоким, с каменными переплётами, хоть и выветрившимися, но всё ещё целыми; но было ясно, что рамы здесь не было уже много дней. Я отступил за каменную кладку и осторожно выглянул.
То, что я увидел, было головой графа, высовывающейся из окна. Лица я не видел, но узнал его по шее, по движению спины и рук. В любом случае я не мог ошибиться в руках — у меня было столько возможностей их изучить. Сначала я был заинтригован и даже немного позабавлен — удивительно, какая мелочь может заинтересовать и позабавить человека в заточении. Но мои чувства сменились отвращением и ужасом, когда я увидел, как он весь медленно выползает из окна и начинает ползти вниз по стене замка над этой страшной бездной — лицом вниз, а плащ распростёрся вокруг него, словно огромные крылья. Сначала я не поверил своим глазам. Я подумал, что это какой-то трюк лунного света, странный эффект теней; но я продолжал смотреть — это не могло быть иллюзией. Я видел, как его пальцы рук и ног цепляются за углы камней, вытертых от раствора многолетним напряжением, и, используя каждый выступ и неровность, он движется вниз с довольно большой скоростью — точно ящерица по стене.
Что это за человек — или что это за существо в облике человека? Чувство страха перед этим ужасным местом охватывает меня; я в страхе — в ужасном страхе — и нет мне спасения; я окружён ужасами, о которых боюсь даже думать…
— —
**15 мая.** — Я снова видел, как граф уходил по-ящеричьи. Он двигался вниз наискось, футов на сто, и довольно далеко влево. Он исчез в какой-то дыре или окне. Когда его голова скрылась, я высунулся, чтобы постараться разглядеть больше, но безрезультатно — расстояние было слишком велико для нужного угла обзора. Я знал, что теперь он покинул замок, и подумал использовать возможность, чтобы исследовать больше, чем смел до сих пор. Я вернулся в комнату, взял лампу и попробовал все двери. Они были заперты, как я и ожидал, замки сравнительно новые; но я спустился по каменной лестнице в зал, через который вошёл. Я обнаружил, что могу легко отодвинуть засовы и отцепить большие цепи; но дверь была заперта, а ключ исчез! Этот ключ, должно быть, в комнате графа; я должен следить, не отопрётся ли его дверь, чтобы я мог взять ключ и бежать. Я продолжил тщательный осмотр различных лестниц и коридоров, пробуя двери, которые из них выходили. Одна-две маленькие комнаты возле зала были открыты, но в них не на что было смотреть, кроме старой мебели, пыльной от времени и изъеденной молью. Наконец, однако, я нашёл одну дверь наверху лестницы, которая, хоть и казалась запертой, поддавалась при нажатии. Я нажал сильнее и обнаружил, что она на самом деле не заперта, а сопротивление возникает из-за того, что петли просели и тяжёлая дверь лежит на полу. Это была возможность, которая могла не представиться снова, поэтому я напрягся, и после многих усилий отодвинул её настолько, чтобы войти.