Мне стало жутко — по-настоящему, до онемения в пальцах, — и лошади разделяли мой страх. Возница же, казалось, нисколько не тревожился. Он поворачивал голову то влево, то вправо, но в темноте я ничего не мог разглядеть.
Вдруг далеко слева я увидел слабое мерцание синего пламени. Возница заметил его в тот же миг. Он тотчас осадил лошадей, спрыгнул на землю и исчез в темноте. Я не знал, что делать, тем более что вой волков становился всё ближе. Но пока я раздумывал, возница внезапно появился снова, молча сел на место, и мы продолжили путь.
Должно быть, я задремал — или же происходящее само по себе походило на сон, — потому что эта сцена повторялась снова и снова. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю: то был сплошной жуткий кошмар наяву. Однажды пламя вспыхнуло так близко к дороге, что даже в темноте я смог разглядеть движения возницы. Он быстро направился туда, где поднималось синее пламя — оно было очень слабым, почти не освещало землю вокруг, — нагнулся, собрал несколько камней и сложил их в какой-то узор. И тут случилось нечто странное: когда он встал между мной и огнём, пламя не исчезло — я по-прежнему видел его призрачное мерцание сквозь его фигуру. Меня бросило в дрожь. Но эффект длился лишь мгновение, и я решил, что глаза обманули меня, устав вглядываться в темноту.
Затем некоторое время синих огней не было. Мы неслись сквозь тьму, а вокруг выли волки — казалось, они двигались вместе с нами в каком-то живом, сжимающемся кольце.
Наконец возница ушёл дальше, чем раньше. Пока его не было, лошади начали дрожать сильнее прежнего, фыркать и издавать испуганные крики. Я не видел причины: волчий вой совершенно стих. Но как раз тогда луна, продираясь сквозь чёрные тучи, выглянула из-за зубчатого гребня нависающей, поросшей соснами скалы. При её свете я увидел вокруг нас кольцо волков. Белые клыки, свисающие красные языки, длинные жилистые лапы, косматая шерсть — и ни звука. В грозном безмолвии они были в сотню раз страшнее, чем когда выли. Что до меня — меня словно парализовало. Только когда человек оказывается лицом к лицу с таким ужасом, он понимает его истинный вес.
Внезапно волки завыли — будто лунный свет подействовал на них как спусковой крючок. Лошади запрыгали, встали на дыбы и заметались, их глаза болезненно выпучены, в них читалась беспомощная жуть. Но живое кольцо сжималось со всех сторон — им оставалось только метаться внутри. Я закричал вознице, чтобы он возвращался: мне казалось, единственный шанс — прорваться через кольцо и помочь ему добраться до экипажа. Я кричал и колотил по стенке, надеясь шумом отпугнуть волков с этой стороны.
Не знаю, как он оказался рядом, но я услышал его голос — властный, повышенный до команды. Повернувшись на звук, я увидел, что он стоит на дороге. Он развёл длинные руки, словно отодвигая нечто неосязаемое, — и волки отступили. Отступили ещё дальше. В тот же миг тяжёлое облако наползло на луну, и мы снова провалились в темноту.
Когда я снова смог видеть, возница уже забирался в экипаж, а волки исчезли. Всё это было так странно и жутко, что меня охватил такой ужас, будто холодная рука сжала сердце. Я боялся говорить, боялся шевелиться.
Время тянулось бесконечно. Мы неслись по дороге — теперь уже почти в полной темноте, потому что катящиеся облака то и дело закрывали луну. Мы всё поднимались, изредка случались короткие спуски, но в основном — только вверх.
И вдруг я осознал: возница останавливает лошадей во дворе огромного разрушенного замка. Из его высоких чёрных окон не пробивалось ни луча света. Зубцы разрушенных стен прочерчивали неровную линию на фоне залитого луной неба.
— —
*Конец первой главы.*
ГЛАВА 2
**Дневник Джонатана Харкера** * (продолжение) *
**5 мая.** — Должно быть, я задремал, потому что, бодрствуй я по-настоящему, непременно заметил бы приближение к столь необыкновенному месту. В сумерках двор казался просторным, а так как в него вело несколько тёмных проходов под большими круглыми арками, он, возможно, выглядел больше, чем был на самом деле. Я пока не видел его при дневном свете.
Когда экипаж остановился, возница спрыгнул на землю и протянул мне руку, помогая выйти. Я снова не мог не заметить его неимоверную силу — его рука и впрямь походила на стальные тиски, способные раздавить мою, если бы он только захотел. Затем он достал мои вещи и поставил их на землю рядом со мной. Я стоял у огромной двери — старой, утыканной крупными железными гвоздями, — врезанной в массивный каменный портал. Даже в тусклом свете было видно, что камень богато изрезан резьбой, но время и непогода сильно её истрепали. Пока я стоял, возница снова вскочил на своё место, натянул вожжи, лошади рванули вперёд, и экипаж вместе с ними исчез в одном из тёмных проёмов.
Я молча стоял на месте, не зная, что делать. Ни звонка, ни молотка не было и в помине; сквозь эти хмурые стены и тёмные оконные провалы мой голос вряд ли мог пробиться. Время ожидания казалось бесконечным, меня обступили сомнения и страхи. В какое же место я попал, среди каких людей? В какую мрачную авантюру я ввязался? Неужели такова обычная жизнь клерка у солиситора, которого послали объяснить покупку лондонского имения иностранцу? Клерк у солиситора! Мине бы это не понравилось. Солиситор — потому что как раз перед отъездом из Лондона я получил известие, что экзамен сдан, и теперь я полноправный солиситор! Я начал тереть глаза и щипать себя, чтобы проверить, не сплю ли. Всё это походило на жуткий кошмар; я ждал, что вот-вот проснусь и окажусь дома, где в окна пробивается рассвет, как иногда бывало по утрам после дня переутомления. Но боль была настоящей, и глаза меня не обманывали. Я и вправду бодрствовал — и находился в Карпатах. Всё, что мне оставалось, — терпеть и ждать утра.
Только я пришёл к этому заключению, как услышал тяжёлые шаги за дверью и сквозь щели увидел приближающийся свет. Затем загремели цепи, лязгнули засовы. Ключ повернулся с громким скрежетом долгого бездействия, и массивная дверь распахнулась внутрь.
На пороге стоял высокий старик — чисто выбритый, если не считать длинных белых усов, — одетый в чёрное с головы до ног, без единого цветного пятнышка. В руке он держал старинную серебряную лампу; пламя горело без колпака и стекла, отбрасывая длинные дрожащие тени, когда оно мерцало на сквозняке. Старик пригласил меня войти правой рукой — учтивым жестом — и произнёс на отличном английском, но со странной интонацией:
— Добро пожаловать в мой дом! Входите свободно и по своей воле!
Он не сделал ни шага навстречу, стоял как изваяние — словно сам жест окаменил его. Но как только я переступил порог, он порывисто двинулся вперёд, протянул руку и сжал мою с такой силой, что я поморщился. Ощущение усугублялось тем, что его рука была ледяной — походила на руку мертвеца, а не живого человека. Он повторил:
— Добро пожаловать в мой дом. Входите свободно. Уходите в безопасности. И оставьте частицу счастья, что приносите с собой!
Сила рукопожатия была столь схожа с той, что я заметил у возницы (чьё лицо я так и не видел), что на мгновение я усомнился, не с тем ли самым человеком говорю. Чтобы убедиться, я вопросительно произнёс:
— Граф Дракула?
Он учтиво поклонился:
— Я — Дракула. Приветствую вас, мистер Харкер, в моём доме. Входите, ночной воздух холоден, вам нужно поесть и отдохнуть.
С этими словами он поставил лампу на кронштейн в стене, вышел наружу и забрал мой багаж — я не успел его опередить. Я запротестовал, но он настоял:
— Нет, сударь, вы мой гость. Уже поздно, мои слуги недоступны. Позвольте мне самому позаботиться о вашем удобстве.
Он настоял на своём и понёс мои вещи по коридору, затем вверх по широкой винтовой лестнице, затем по другому длинному коридору, где на каменном полу наши шаги гулко отдавались. В конце этого коридора он распахнул тяжёлую дверь — и я с радостью увидел ярко освещённую комнату с накрытым столом для ужина. В огромном камине весело пылал только что пополненный огонь из целых поленьев.
Граф остановился, опустил мои сумки, закрыл дверь, пересёк комнату и открыл другую, которая вела в небольшую восьмиугольную комнату, освещённую одной лампой и, судя по всему, вовсе лишённую окон. Пройдя через неё, он открыл ещё одну дверь и жестом пригласил меня войти. Это было отрадное зрелище: большая спальня, хорошо освещённая и обогреваемая другим камином (дрова тоже недавно подбросили — верхние поленья были свежими), который посылал глухой рёв вверх по широкому дымоходу. Граф сам занёс мой багаж внутрь и удалился, сказав перед тем, как закрыть дверь:
— После дороги вам нужно освежиться и привести себя в порядок. Надеюсь, вы найдёте всё необходимое. Когда будете готовы, проходите в ту комнату — там вас ждёт ужин.
Свет, тепло и учтивый приём графа, казалось, развеяли все мои сомнения и страхи. Я понял, что ужасно голоден; быстро приведя себя в порядок, я отправился в ту самую комнату.
Ужин уже был накрыт. Мой хозяин стоял у одного из краёв огромного камина, опираясь на каменную кладку, и изящным жестом указал на стол:
— Прошу вас, садитесь и ужинайте, как вам угодно. Надеюсь, вы извините меня за то, что я не составлю вам компанию, — я уже отужинал и не ужинаю по вечерам.
Я вручил ему запечатанное письмо, которое доверил мне мистер Хокинс. Он вскрыл его, серьёзно прочёл, а затем с очаровательной улыбкой протянул мне — прочесть самому. По крайней мере один отрывок доставил мне удовольствие:
> *«К сожалению, приступ подагры — болезни, от которой я постоянно страдаю, — абсолютно не позволяет мне путешествовать в ближайшее время; но я счастлив сообщить, что могу послать вам достойную замену — человека, в котором я полностью уверен. Это молодой человек, полный энергии и таланта в своей области, очень верного нрава. Он сдержан и молчалив, вырос на моей службе. На время своего пребывания он будет готов сопровождать вас и выполнять все ваши указания»*.
Граф сам подошёл и снял крышку с блюда — я немедленно набросился на превосходного жареного цыплёнка. С ним подали сыр, салат и бутылку старого токайского, из которого я выпил два бокала — это и был мой ужин. Пока я ел, граф задавал мне много вопросов о путешествии, и я постепенно рассказал ему обо всём, что пережил.
К тому времени я закончил ужинать, и по желанию хозяина придвинул кресло к камину и закурил предложенную сигару (он извинился, что сам не курит). Теперь у меня была возможность его рассмотреть — и я нашёл его лицо весьма примечательным.
Он был сильным — очень сильным: орлиный профиль, тонкая переносица, особенно изогнутые ноздри; высокий куполообразный лоб, редеющие у висков, но густые повсюду остальные волосы. Брови массивные, почти сходились над носом, с густой растительностью, которая, казалось, вилась от обилия. Рот — насколько его можно было разглядеть под тяжёлыми усами — казался жёстким и довольно жестоким, с необычайно острыми белыми зубами; они выдавались над губами, чья примечательная красноватость указывала на удивительную жизненную силу в столь почтенном возрасте. Что до остального: уши бледные и на концах чрезвычайно заострённые; подбородок широкий и сильный, щёки твёрдые, хотя и худые. Общее впечатление — необычайная бледность.
До того я замечал тыльные стороны его рук, когда они лежали на коленях при свете камина — они казались довольно белыми и изящными; но теперь, видя их вблизи, я не мог не заметить, что они грубоваты: широкие, с коренастыми пальцами. Как ни странно, на ладонях росли волоски. Ногти длинные и тонкие, острижены в острый кончик. Когда граф наклонился ко мне и его руки коснулись меня, я не сдержал дрожи. Возможно, от него исходил тяжёлый дух, но меня охватила тошнота — как я ни старался, я не мог её скрыть. Граф, заметив это, отодвинулся и с мрачной усмешкой, при которой его выступающие зубы показались ещё острее, снова сел на свою сторону камина. Мы оба молчали какое-то время; и когда я посмотрел в окно, я увидел первые тусклые полосы наступающего рассвета. Всё вокруг, казалось, замерло в странной тишине; но когда я прислушался, до меня донёсся — словно из глубокой долины — вой множества волков. Глаза графа сверкнули, и он произнёс:
— Слушайте их — детей ночи. Какую музыку они творят!
Вероятно, он заметил на моём лице какое-то незнакомое ему выражение, потому что добавил:
— Ах, сударь, вы, жители городов, не можете понять чувств охотника.
Затем он поднялся и сказал:
— Но вы, должно быть, устали. Ваша спальня готова, завтра вы можете спать сколько угодно. Мне придётся отсутствовать до полудня. Так что спите хорошо и смотрите хорошие сны!
С учтивым поклоном он сам открыл мне дверь в восьмиугольную комнату, и я вошёл в свою спальню…
Я словно в море чудес, сомнений и страхов. Я думаю странные вещи, которые не смею признать даже в собственной душе. Господь, храни меня — хотя бы ради тех, кто мне дорог.
— —
**7 мая.** — Снова раннее утро, но я отдохнул и насладился последними двадцатью четырьмя часами. Я проспал до позднего утра и проснулся сам. Одевшись, я прошёл в комнату, где мы ужинали, и нашёл холодный завтрак; кофе оставался горячим, потому что кофейник стоял на очаге. На столе лежала карточка: *«Мне придётся ненадолго отлучиться. Не ждите меня. — Д.»*
Я принялся за еду и плотно позавтракал. Закончив, я поискал звонок, чтобы сообщить слугам, что закончил, но не нашёл ни одного. В доме определённо есть странности, учитывая необычайные свидетельства богатства, что меня окружают. Столовые приборы — золотые, так искусно выкованы, что должны стоить огромных денег. Шторы, обивка кресел и диванов, покрывала на моей постели — из драгоценнейших тканей; когда их соткали, они, должно быть, стоили баснословно, ведь им несколько веков, хотя они в отличном состоянии. Я видел нечто подобное в Хэмптон-корте, но там они были истёрты, потрёпаны и изъедены молью. Однако ни в одной из комнат нет зеркала. На моём столе даже нет туалетного зеркала, и мне пришлось достать из сумки маленькое зеркальце для бритья, чтобы побриться или причесаться. Я до сих пор нигде не видел слуг и не слышал возле замка ни звука, кроме воя волков.
Спустя некоторое время после еды (не знаю, называть ли это завтраком или обедом — было около пяти-шести часов) я огляделся в поисках чего-нибудь почитать, потому что не хотел бродить по замку без разрешения графа. В комнате не было абсолютно ничего — ни книг, ни газет, ни даже письменных принадлежностей. Тогда я открыл другую дверь и обнаружил нечто вроде библиотеки. Дверь напротив моей я попробовал, но она оказалась заперта.
В библиотеке, к моей великой радости, я нашёл огромное количество английских книг — целые полки, а также подшивки журналов и газет. Стол в центре был завален английскими журналами и газетами, правда, ни одного свежего номера. Книги были самые разнообразные: история, география, политика, политическая экономия, ботаника, геология, право — и всё это касалось Англии, английской жизни, обычаев и манер. Были даже такие справочники, как лондонский справочник, «Красные» и «Синие» книги, альманах Уитакера, списки армии и флота, а также — и это как-то согрело мне сердце — Список адвокатов.
Пока я рассматривал книги, дверь открылась, и вошёл граф. Он сердечно поприветствовал меня и выразил надежду, что я хорошо выспался. Затем он продолжил:
— Я рад, что вы нашли сюда дорогу, уверен, здесь многое вас заинтересует. Эти спутники, — он положил руку на некоторые книги, — были мне добрыми друзьями; последние несколько лет, с тех пор как у меня возникла мысль отправиться в Лондон, они доставили мне много, много часов удовольствия. Благодаря им я узнал вашу великую Англию; а узнать её — значит полюбить. Я жажду пройти по многолюдным улицам вашего могучего Лондона, оказаться в водовороте и толчее человечества, разделить его жизнь, его перемены, его смерть — всё, что делает его таким, какой он есть. Но увы! Пока я знаю ваш язык только по книгам. И я надеюсь, мой друг, что с вашей помощью научусь на нём говорить.
— Но, граф, — сказал я, — вы и так прекрасно знаете английский и говорите на нём!
Он серьёзно поклонился.
— Благодарю вас, мой друг, за вашу слишком лестную оценку, но боюсь, что я ещё только в начале пути, который хотел бы пройти. Да, я знаю грамматику и слова, но я не умею их произносить.
— Право же, — сказал я, — вы говорите отлично.
— Это не так, — ответил он. — Я знаю: если я буду двигаться и говорить в вашем Лондоне, каждый сразу поймёт, что я иностранец. А для меня этого недостаточно. Здесь я — дворянин, я боярин; простые люди знают меня, я — господин. Но чужак в чужой стране — это никто; его не знают, а не знать — значит и не заботиться о нём. Я буду доволен, если стану как все, чтобы никто не останавливался, увидев меня, и не запинался в разговоре, услышав мои слова: «Ха-ха, иностранец!» Я слишком долго был господином, чтобы перестать им быть — или, по крайней мере, чтобы кто-то другой стал господином надо мной. Вы пришли ко мне не только как агент моего друга Питера Хокинса из Эксетера, чтобы рассказать всё о моём новом имении в Лондоне. Я надеюсь, вы немного погостите у меня, и в наших беседах я смогу освоить английскую интонацию; и я прошу вас поправлять меня, даже в самой малой ошибке, когда я говорю. Мне жаль, что сегодня мне пришлось так долго отсутствовать; но вы, я знаю, простите того, у кого столько важных дел.
Разумеется, я сказал всё, что полагается, о своей готовности помочь, и спросил, могу ли я заходить в эту комнату, когда захочу. Он ответил: «Да, конечно», — и добавил:
— Вы можете ходить куда угодно в замке, кроме тех дверей, что заперты, — туда вам, естественно, и не захочется идти. Всё устроено так, как устроено, по причине; и если бы вы видели моими глазами и знали моим знанием, вы бы, возможно, лучше поняли.
Я сказал, что не сомневаюсь в этом, и тогда он продолжил:
— Мы в Трансильвании, а Трансильвания — не Англия. Наши обычаи не ваши обычаи, и вам встретится много странного. Более того, судя по тому, что вы мне уже рассказали о своих переживаниях, вы уже знаете кое-что о том, что здесь может быть странного.
Мы долго разговаривали. Поскольку было ясно, что он хочет говорить хотя бы ради самого процесса, я задал ему много вопросов о вещах, которые уже случились со мной или попались мне на глаза. Иногда он уклонялся от темы или делал вид, что не понимает, чтобы перевести разговор; но в основном отвечал на всё с большой откровенностью. Со временем я осмелел и спросил его о некоторых странностях прошлой ночи — например, почему возница ездил к тем местам, где видел синие огни. Тогда он объяснил мне, что в народе верят: в определённую ночь года — той самой, прошлой ночью, когда всякая нечисть, как считается, действует без помех, — над любым местом, где зарыт клад, показывается синий огонь.
— Что в этой местности, через которую вы проезжали прошлой ночью, спрятаны сокровища, — продолжал он, — в этом едва ли можно сомневаться; веками здесь шла борьба между валахами, саксами и турками. Да что там, едва ли найдётся пядь земли во всей этой округе, которая не была бы удобрена кровью людей — патриотов или захватчиков. В старые времена здесь было неспокойно: австрийцы и венгры наступали полчищами, а патриоты выходили им навстречу — мужчины и женщины, старики и дети — и ждали их на скалах над перевалами, чтобы обрушить на них лавины. Когда захватчик побеждал, он находил немногое — всё, что могло быть, уже укрылось в дружественной земле.
— Но как же, — сказал я, — это могло оставаться так долго необнаруженным, если существует верный признак, стоит лишь потрудиться посмотреть?
Граф улыбнулся, и когда его губы раздвинулись, длинные острые клыки странно обнажились. Он ответил:
— Потому что ваш крестьянин в душе трус и дурак. Эти огни появляются только одну ночь; и в эту ночь ни один здешний человек, если может, не выйдет за дверь. А даже если бы и вышел, дорогой сударь, он бы не знал, что делать. Даже тот крестьянин, о котором вы мне рассказывали, что пометил место огня, и тот не смог бы днём найти то место — даже свою собственную метку. Могу поспорить, даже вы не смогли бы отыскать эти места снова.
— Тут вы правы, — сказал я. — Я знаю о том, где их искать, не больше, чем мертвец.
Затем мы перешли к другим вещам.
— Ну же, — сказал он наконец, — расскажите мне о Лондоне и о доме, который вы для меня приобрели.
Извинившись за свою медлительность, я пошёл в свою комнату за бумагами из сумки. Пока я раскладывал их по порядку, в соседней комнате послышался звон фарфора и серебра; проходя через неё, я заметил, что стол уже убрали, а лампу зажгли — к тому времени уже стемнело. Лампы горели и в кабинете, или библиотеке, — и я застал графа лежащим на диване за чтением… не поверите: английского путеводителя по железным дорогам Брэдшо. Когда я вошёл, он убрал со стола книги и бумаги; и вместе с ним мы погрузились в планы, купчие и цифры самого разного рода. Его интересовало решительно всё; он задал мне мириады вопросов о самом месте и его окрестностях. Было видно, что он заранее изучил всё, что только мог раздобыть по этой теме, потому что в итоге знал гораздо больше меня. Когда я это заметил, он ответил:
— Что ж, мой друг, разве мне не следует? Когда я туда приеду, я буду совсем один, и мой друг Харкер Джонатан — простите, я впадаю в привычку своей страны ставить фамилию на первое место, — мой друг Джонатан Харкер не будет рядом, чтобы поправлять и помогать мне. Он будет в Эксетере, за много миль отсюда, и, вероятно, будет работать над юридическими бумагами с моим другим другом Питером Хокинсом. Так-то!
Мы досконально разобрали вопрос о покупке имения в Пурфлите. Когда я рассказал ему все факты, получил его подпись под необходимыми документами и написал письмо мистеру Хокинсу, которое собирался отправить вместе с ними, он начал спрашивать, как я наткнулся на такое подходящее место. Я прочёл ему заметки, которые сделал тогда, и которые привожу здесь:
> *«В Пурфлите, на проселочной дороге, я наткнулся на место, которое, казалось, отвечало всем требованиям; там висела ветхая табличка о том, что поместье продаётся. Оно окружено высокой стеной старинной постройки из тяжёлых камней и не ремонтировалось много лет. Ворота заперты, они из тяжёлого старого дуба и железа, всё изъедено ржавчиной.*
>
> *Поместье называется Карфакс — несомненно, искажённое Quatre Face, поскольку дом четырёхугольный, сориентированный по сторонам света. Всего в нём около двадцати акров, полностью обнесённых вышеупомянутой каменной стеной. На территории много деревьев, местами она мрачна; есть также глубокий, тёмный пруд или маленькое озеро — видимо, питаемое родниками, вода в нём чистая и вытекает в довольно широкий ручей. Сам дом очень велик и, я бы сказал, относится к разным эпохам, вплоть до средневековья: одна его часть сложена из невероятно толстого камня, с несколькими высоко расположенными окнами, зарешечёнными железом. Она напоминает часть крепостной башни и примыкает к старой часовне или церкви. Я не мог войти внутрь, у меня не было ключа от двери из дома, но сделал снимки с разных точек своим кодаком. Дом многократно пристраивался, но очень хаотично, и я могу лишь гадать о его площади — она должна быть огромной. Поблизости мало домов; один из них — очень большой, недавно расширенный и превращённый в частную лечебницу для душевнобольных. Однако из-за стен усадьбы его не видно»*.
Когда я закончил, он сказал:
— Я рад, что он старый и большой. Я сам из старинного рода, и жить в новом доме меня бы убило. Дом нельзя сделать обитаемым за один день; да и много ли дней составляют столетие? Я также рад, что там есть старая часовня. Мы, трансильванские дворяне, не хотим, чтобы наши кости лежали среди общей мертвечины. Я не ищу веселья или смеха, ни яркой чувственности солнечного света и искрящихся вод, которые так радуют молодых и беззаботных. Я больше не молод; и моё сердце, сквозь унылые годы оплакивания умерших, не настроено на веселье. К тому же стены моего замка разрушены; теней много, и ветер холодно дышит сквозь разбитые зубцы и оконные рамы. Я люблю тень и сумрак и хочу быть наедине со своими мыслями, когда смогу.