Порождение сына
– Коэн… Коэн…
Он повторил имя несколько раз, елозя по своей памяти.
– Коэн Руона? – переспросил стрелявший.
Для убедительности Коэн встал из укрытия с поднятыми руками.
– Коэн, твою мать! – кричал неизвестный.
Мы наконец могли не бояться получить пулю в жопу и встали, осмотрев нападавших. Ими являлись старички в забавных нарядах. Те же белые халаты, что из-за недостатка стиральных машин и условий стали коричневыми с оттенком зелёного, с поясом из каната и разного рода партизанскими приблудами.
Такая встреча единомышленников позволила нам спокойно сесть в укрытии первого этажа и наполнить животы тушёнкой, чего мне не хватало со вчерашнего дня.
– Велки-Велки, – был недоволен старший из наших новых друзей. – Не думал, что сяду с тобой за одним столом.
– Такое время, – отвечал односложно с набитым ртом.
– Ты бы хоть предупреждал, – говорил младший Коэну. – Так бы и полёг.
– Не было времени.
– Так значит, – обращался младший к Ани-Мари, – почила?
Ани-Мари кивнула. Урна стояла рядом с ней.
– Даже под страхом смерти не отпустит, – сказал я.
– Вот так да, – удивлялся старший, – соболезную утрате. Она часть лучшего из нас, – успокаивал Ани он.
– Суки, – негодовал младший, – даже проститься нормально не дают. А ты чего, – обратился он ко мне, – жалость проснулась?
– Ваш командир позвонил, – невзначай ответил.
– Кто?
Сказали они хором, искренне удивляясь, что у них есть командир. Я смотрел на них в том же непонимании.
– Матус. Лидер вашего крыла.
– Матус?
Непонимание усилилось вдвое.
– Лидер террористов «Целом». Вы смеётесь?
Они переглянулись.
– Что за хрень у вас там, в Злитчении, творится?
– В общем, неважно. Главное, не благодарите, когда выйдут материалы и вся правда о вас.
– Наговорил ты уже правды, – явно в плохом ключе имел в виду старший.
– Я тебе расскажу всю правду, ‐ обозлился младший. – Террористы, срать те в рот. Какие мы террористы? Мы в Бога верим! В единство с такими порождениями сына, как ты!
– Ну есть в моей религии Иисус, – насмехался я от нелепости, – и что с того? Сколько я вас не изучаю, всё понять не могу.
– А мы тебе не крысы лабораторные изучать нас, – буркнул старший.
– Иисус твой неправильно Бога представлял.
– Как неправильно? – откровенно хохотал над ними. – Вам часть с «не убий» не по душе? Или что?
– Макс, – вступился Коэн, – закрой рот.
– Да что? Я дискуссию хочу, узнать точку зрения. Ну не признаёте вы другие веры, детей вам заводить нельзя, в «Пороге» хотите бэдтрипы ловить, я осуждаю ли? Гнобить вас за это? Вас же не за веру гонят, а за радикализм.
– Да что ты? – уже готов был влезть в драку младший. – А то, что с самого начала за нами государство гонится? За тобой, кстати, тоже. За всем Милосердием шлейф из говна несут, подонки. Ошибки свои признать не хотят, что авария из-за них, что гражданскую проебали, что страна в квадратных метрах сузилась. А мы-то что? Мы не Сын, что щёку подставит.
– Мы те, кто треснет, – подытожил старший. – От этого и козлы отпущения.
– С самого начала за вами гонятся за скрытую пропаганду, за криминальные схемы, за сотрудничество с бандитами и поддержкой сепаратистов, – напоминал я. – К вам за медицинской помощью приходили, а вы лапшу на уши. Деньги трясли. Думаете, все забыли? Вседозволенность – вот с чем вы не сошлись с теми «Целом», что остались в пределах Милосердия. Вы власти хотели. Вот и кусаетесь.
– Да мне, что ли, нужна власть? – принял за личное старший. – Я за честность, за стержень. Я поддаваться всяким капиталистам не собираюсь.
– Вот именно, – задумался я, – вы кусаете частный бизнес, а вот Злитчедом перестали трогать. Страшно стало?
– Ты не ставишь равно между Манном и Злитчедом, – снова закрутил шарманку Коэн.
– Не нужно продвигать свои шизофренические теории о подковёрных играх, отмывании денег и репутации, – но тут я осёкся. – Нет, кажется, я понял.
Все с удивлением посмотрели на меня, в ожидании.
– Вы пытаетесь запугать, а должны дискредитировать, – посоветовал им, посмотрев каждому в глаза. – Эпоха поменялась. Простой террор вам не поможет. Вы должны лить не кровь оппонента, а дерьмо на него. Понимаете?
– А тебе же только слабых пинать, – вспоминал мою карьерную лестницу старший. – Когда Злитчения после гражданской не могла оправиться, ты на них карьеру построил. Потом, когда Злитчедом окреп, кого ты шпынять стал, а? Правильно. Шестёрка, Макс Велки, вот кто ты.
И вроде он пытался обидеть, но попал в другую точку. Меня рассмешило осознание: Матусу не столь важно, чтобы именно я взял у него интервью.
Но именно я владею инструментами, такими необходимыми, как бы грустно это ни было. Я знаю, как работает эта система. Не та, достойная, с кодексами и правилами журналистики. А та, грязная система.
Мой опыт журналистики с перепрыгивания и программирования мнений для дегуманизации кого бы то ни было однажды пригодился Манну, а сейчас необходим Матусу.
– Да, – согласился я со своим же вердиктом. – Информационная война, где не важны факты, а важно, какие эмоции за ними.
Когда-то, ещё до того, как я рухнул под собственным весом, мне верилось, – нет, честнее сказать, хотелось верить, – что правда – это некий универсальный ключ ко всем людям.
Что она спасёт нас, освободит от оков, как любили писать в учебниках. Но вот я здесь, в полуразрушенном доме, среди тех, кого называют радикалами, причисляют к врагам народа, и понимаю: правда умерла.
Нет, не так. Её не убили, не похоронили. Она просто исчезла, растворилась в шуме. Сейчас важно не то, что есть на самом деле, а то, что кажется. Правда – или её искажённая версия – это уже не инструмент, а оружие.
Каждый раз, когда кто-то говорит, что ищет истину, на самом деле создаёт свою собственную, потому что в нашем мире не осталось объективности. Только у кого громче голос. У кого голосов больше.
Я смотрел на Ведрану, её строгий профиль напрягся, словно она почувствовала что-то раньше нас. На мгновение наши взгляды встретились, но ненадолго. Мой телефон зажужжал.
Меня даже отдёрнуло со страха: чтобы в «Пороге» ловила сеть? Я, сообразив, что это за звук, вытащил из кармана телефон. Коэн в бешенстве смотрел на меня.
– Выключи нахрен! – прорычал он мне.
– Матус.
Я повернул телефон, чтобы доказать, что не сошёл с ума. Мне звонил Матус. Его имя буквально высвечивалось на экране, хоть я и не записывал его номер. Но Коэна это не убедило.
– Вырубай.
Я встал с места, отложив еду, и резко ушёл в другой конец комнаты, к разбитой стене. Взял трубку.
– Да? – спросил я.
Коэн же поднялся за мной, топал ко мне, как бы указывая всю серьёзность своего гнева. А я лишь услышал одно:
– Манн в «Пороге». Осталось мало. Ищи меня в центре. Я останусь там. Если придёшь раньше – повезёт.
Разговор окончен. Время будто замерло вокруг. Коэн не шёл ко мне. Прогулки ветра по развалинам цивилизации не слышались. Я лишь сфокусировал взгляд на одном мелком камешке.
Камешек, что застрял между битым бетоном, трясся, изображая нелепый танец. Сначала слабо. Потом подпрыгивал. Выпал на пол. Гул нарастал. Я легонько повернул голову, чтобы рассмотреть, я ли один заметил это.
Нет. Не один. Пол едва заметно задрожал. Камни посыпались с потолка, с громким стуком ударяясь о железные листы. Ведрана, казалось, услышала это первой – её напряжённый взгляд устремился к окну.
– Танк, – сказала Ведрана тихо, но эти слова прогремели, как гром.
Гул стал громче, словно сама земля рыдала под весом гусениц. Вдалеке раздался механический голос из рупора:
– Всем, кто находится в «Пороге», немедленно покинуть территорию. Повторяю…
Голос звучал безразлично, даже скучно. Он не предупреждал, не уговаривал – просто констатировал факт: мы должны уйти, иначе…
Ведрана кивнула в сторону заднего выхода, но в тот момент, когда мы начали двигаться, старший «Целом» вышел из укрытия, вздёрнув затвор.
– Блядь, старый дурак! – кричал ему молодой, пытаясь остановить.
Но рвение, с которым старший хотел выйти и что-то там доказать воякам, стянуло их двоих, словно они выдвижные мишени.
– Враг на одиннадцать!..
Очередь. Она оборвала слова военного, как нож нитку. Тела рухнули, как марионетки.
– Чёрт! – шикнул Коэн, от страха согнувшись, лбом чуть ли не ударяясь о свои колени.
Ведрана сохраняла холод. Мы начали спускаться к чёрному ходу, стараясь не шуметь. Всё внутри меня кричало: «Беги!», но я знал, что если мы поддадимся панике, то нас настигнут быстрее, чем мы успеем сделать шаг.
Ведрана перевела автомат в боевое положение. В ужасе и быстрых действиях я пытался поймать взгляд Ани-Мари. Не выходило. Зато прекрасно видел Коэна. Он, сука, почему-то улыбался.
Мы начали двигаться вдоль здания, избегая прямой линии огня. Танк медленно перекрывал улицу, оставляя за собой глубокие следы в грязи, словно чудовище, вырвавшееся из преисподней.
Слышны были обыденные переговоры солдатиков. Приглушённые вдали, но что становились ближе с каждым их шагом.
– Да нет тут никого больше, – через зевоту говорил один.
– Проверить надо. А то глаженные пиджачки придут и пиздец, – с обидой произносил второй.
– Танк, блядь, против пукалок и палок, – гоготал третий.
– Денег много, – отвечал четвёртый. – Иди хоть сам лезь, стреляй в деревья. Хрен кто что скажет.
– А чё, думаешь, они из кабинетов в болота полезут? – сомневался первый.
– Да хрен знает. Лучше перебдеть.
– Инициатива, как говорится, – слышно, как третий отпнул тело сектанта. – С куполом своим заебали.
– А сектанты тебя не заебали? – усмехнулся второй.
– Ну а чё они сделали-то? Делиться не стали – вот и плохие. Ладно, продолжай.
– Всем покинуть территорию, – снова раздался голос из мегафона. На этот раз он был громче и настойчивее.
Я смотрел на Ани-Мари, которая отчаянно цеплялась за урну. В ней был весь её мир, всё, что осталось от неё прежней.
– Сбрось её, – прошептал я.
Она покачала головой.
– Твою мать, Макс.
– Тебя убьют.
– Тогда пусть убьют.
Слова застряли у меня в горле. Что я мог сказать? Что её жизнь важнее? Что пепел не имеет значения?
– Она потеряла всё, и я хочу ей вернуть спокойствие хотя бы так, – пыталась убедить меня Ани-Мари.
– Она сама отказалась от всего, что имела, – резко, необдуманно вырвалось из меня. – Думаешь, она отказалась только от меня? От нас двоих. От себя.
– Но ты даже не думал помочь. Она заблудилась. Ты ушёл. Я осталась. Я не брошу.
Мы продолжили идти также аккуратно, не привлекая внимание и пытаясь синхронизировать собственные шаги. Ани шла впереди, но я заметил, как напряжены её плечи. Она будто сдерживала слёзы.
Упущенный разговор с матерью только разгорался огнём внутри меня. Я не сказал всех своих обид и пытался утешить детское эго через, как казалось, единственный проводник, поэтому и бесился на сестру.
Думал, будто она виновата.
Военные перекрикивались, расчёсывая территорию на наличие «Целом», в особенности много было их в здании, где мы обедали.
– Здесь был лагерь, – предупреждал военный в рацию. – Здесь остались документы, разбросаны вещи.
Мы переглянулись. Стало понятно, что в спешке Коэн порвал рюкзак, зацепив его за арматуру.
– Твою мать, – без звука, лишь хлопая губами, читалось от Коэна.
За окном здания потрескались стёкла на полу. Кто-то, пытаясь быть незамеченным, пододвигался к нам. Ведрана рукой указала нам присесть ещё ниже и быть готовыми к старту.
Её дуло поднялось наверх, ближе к раме. Она с каменным лицом смотрела на меня. Этот взгляд для меня абсолютно не знаком, но я мог прочитать его: чуть что, прогремит выстрел без сожалений.
Шаг. Шаг. Шаг.
Бетонные ошмётки давились под весом военного. Из окна тихо вытянулась подпирающая автомат рука, а после завиднелся подбородок. Я не мог не услышать ничего, кроме кипящей в висках крови.
Видел, как легонько сжимался палец Ведраны на курке. Ещё миг. Я затаил дыхание. Если бы мог, и сердце бы остановил.
– Стоять! – окрикнули сзади.
Ведрана выстрелила в выглядывающего из окна, попав ему аккурат в просвет между шлемом и воротником бронежилета, а после, будто даже не двигаясь, а сменив слайд своего положения, ранила военного с той стороны.
Мы побежали. Я чувствовал, как земля дрожит под ногами. Скрипело дуло.
– На девять часов! – кричал раненный.
Сзади нас, всего в паре сантиметрах, прогремел взрыв и разлетелись куски стены. Ани-Мари завизжала, но крепко держала урну. Чтобы она не растерялась, Ведрана подхватила Ани и тащила за собой.
Здание заканчивалось. Пришлось поворачивать, кидаться в овраг. Коэн скинул сумку за её бесполезность – внутри всё равно ничего не оставалось. По пути он ещё и успел пошлёпать по собственным карманам.
А после разразился самой яркой улыбкой. Будто за ним по пятам сейчас не бежит смерть.
Я же оставлял сумку до последнего, пока не зацепился ей, прокатываясь задницей по грязи вниз. Сверху ухали взрывы, а снизу Ведрана целилась в подбегающих военных.
Я стянул лямки. Покатился дальше. В какой-то момент встал на ноги и бежал под склоном. Ноги не успевали. Голова потянулась вниз быстрее. Приложился. Камень, твою мать, вылез из грязи.
Острый. Прямо в лоб. Кубарем вниз. Как сосиска, сука, катился. Коэн остановил.
– Документы на месте? – первое, что он спросил.
Я шлёпнул по джинсам. Почувствовал сложенную в три раза бумажку. Кивнул.
– Быстрее.
По дуге не получалось. Соображал. Мы идём не так. Всё равно к болотам. Кровь залила глаза. Урна в руках Ани-Мари. Меня тянет за руку Коэн. Спотыкаюсь. Плохо. Голова кружится.
Мир затуманился. Теряю сознание. Последнее, что увидел, как Коэн повернулся ко мне: его губы двигались, но кроме мольбы я не мог услышать ничего.
Последнее, что я почувствовал, – это гул танка, его тяжесть, давившую на грудь, и голос мегафона, который почему-то очень знакомым голосом обращался ко мне:
– Пора, Макс.
ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ. МИЛОСЕРДИЕ
Я тонул. Иначе состояние, в котором я пребывал, объяснить не могу. Давление вытесняло воздух, что я жадно пытался сдержать в лёгких. Чувство, будто за ноги тянула пучина, связав свои щупальца несколькими крепкими узлами на моих ногах.
А последнее, что я видел, – убегающий свет. Как только я выдохнул, как только отпустил ситуацию, всё потемнело.
И вновь разразилось светом.
Перерождение, не иначе.
Моя детская комната. Точнее, моя часть от неё, которую делили подпирающим потолок шкафом. Моя часть ближе к окну, Ани-Мари – ближе к выходу. Так решила жеребьёвка.
Иногда мы менялись, но ненадолго: я спал плохо, и меня мог разбудить любой шум, а в семье, где отец приходит с дежурства очень поздно, считай, что у тебя бессонница.
И вот я проснулся. Необычайно тихий день. Только светало. Первым, кого увидел, – накаченный мужчина с джинсовым жилетом на голое тело с постера боевика. Эталон мужества, думал.
Шипела яичница, донося маслянистый аромат, но более ничего не тревожило. Я пнул одеяло, что за ночь превратилось в мой кокон, и побрёл на кухню.
Отец увлечённо наблюдал, как булькает белок, разговаривая с ним. Яичница пыталась донести некую философию – представилось мне и показалось необычайно забавным.
Я протёр глаза и зевнул так громко, как делал отец. Когда я пародировал его басистый выкрик, я чувствовал себя необычайно взрослым. Отец заметил это. Улыбнулся, как улыбался всегда, услышав мою попытку быть его копией.
– Доброе утро, – с любовью, какая есть у отца к сыну, произнёс он.
– Не на работе? – удивился я.
– Отпустили раньше, – перевернул он яичницу.
А после, видимо, осознал, что я стою перед ним, и обернулся ко мне.
– Разбудил? – виновато спросил отец.
Я кинул взгляд на стол, где стояли электронные часы, которых в городе было всего три штуки. Они показывали четверть седьмого, а первый урок начинался в девять.
– Нет, – успокоил отца, – проголодался.
Отец похохотал, словно Санта-Клаус, и поспешил быстрее переложить порцию в тарелку. Усадил меня за своё место, возле холодильника, отдал свою порцию, с которой шла приятная дымка, и начал готовить новую порцию, для себя.
– Мама говорила, – издалека начал отец, – у вас там родительский день?
Он имел в виду открытый урок, где ты представляешь профессию отца через сочинение, однако перепутал название.
– Нет, – растянул я раздражённо, будто отец идиот. – День отца!
– Точно-точно, – обходительно он подправил самого себя, – день отца. Будешь представлять своего старика?
Я посмотрел на него: на нём всегда была форма. Парадная либо рабочая. Иногдамне казалось, что более у него нет одежды.
– Я ещё не начинал писать. На выходных, может.
Я выковырял скорлупу, от которой у меня пропал аппетит.
– Отлично, – обрадовался отец. – Возьму прогул, сходим куда-нибудь, м?
Я закатил глаза так, чтобы отец наверняка увидел недовольный взгляд.
– Но ты же не сможешь, – подловил его на лжи.
– Ради такого дня смогу, – оправдывался отец.
– Где мама? – пытался я сменить тему, чтобы не начать истерику.
– Пошла куда-то с Ани, – сократил он имя моей сестры.
Я взял в привычку также называть её от отца.
– Так что? – отец знал, что может продавить своё желание через настойчивость.
Не стал отвечать.
– Спасибо.
– Поковырялся и ни куска в рот? – обеспокоено говорил отец мне в спину.
Но я уже не отвечал – шёл прилечь перед школой. Не знаю, отчего во мне таилась обида. По моему плану, для отца должна была быть загадка, что я напишу про его профессию.
Я бы написал, как он обороняет наше спокойствие, как некий страж. Он представлялся мне именно таким: твёрдым снаружи, эмпатичным внутри, готовый рискнуть жизнью, лишь бы мы были счастливы.
Но хоть я и уважал его за выбор быть частью армии Злитчении, безмерно обижало, что он не проводил с семьёй время.
Ужины, праздники и моменты, в которых он должен был помочь, как, например, поддержать равновесие при первых оборотах колеса на двухколёсном велике, отец проводил за дежурством и бумажной волокитой.
Мне завидовали ровесники, что у меня есть отец, но я-то понимал: мы практически на одном уровне с ними. Мой отец присутствовал в моей жизни номинально.
В потоке мыслей, бурлящих в голове от гнева, непонимания и неспособности этот гнев выплеснуть и конкретизировать, я сам не заметил, что уснул снова. А проснулся потому, что меня трясла Ани.
– Тебе в школу не пора?
– А тебе? – буркнул я.
– Так я болею. А ты?
Она приложила ко лбу свою потную ладошку. Я пытался шлёпнуть по ней, но сделал хуже себе: её рука отдёрнулась, и я оставил красный след на лбу.
– Подожди, – вдруг осенило. – А сколько время?
– Который час, – подправила Ани. – Почти девять.
– Вот блин!
Следовало торопиться, но спешка вредила сильнее: нога не в той штанине, растёгнутый рюкзак, откуда всё повалилось, и куртка не по погоде. Но я бежал так, что никакой моросящий дождь или градусы на границе между плюсом и минусом не морозили.
В остальном день прошёл скучно. Только посещали мысли, что нужно извиниться перед отцом. Меня расстраивало собственное поведение, которое я не в силах обуздать.
Я не в состоянии был осознать, что отец старался не просто так, но и не мог понять, почему время на работе ему дороже. Как я его должен представлять, если даже ничего не знал о нём?
С понурым настроением я возвращался домой. Необычайно тихо. Так, изредка капли срывались с карнизов. В сердце – суматоха. Я поднимался на пятый этаж. Слева наша квартира.
Дверь красная, пухлая, мягкая. Слышал с предбанника, как резвилась Ани: прыгала вокруг мамы, рассказывала бессвязные факты о своём состоянии, прочтённое из книжки или то, что узнала в школе.
Очевидно было, что Ани симулировала болезнь: поела графита, чтобы повысить температуру, и врубила актёрскую игру. Но обиднее всего, что мать притворилась, что поверила и позволила Ани прогулять.
А когда я сделал ровно то же самое, то получил нагоняй.
Отщёлкнул замок.
– Макс? – почему-то спросила мама.
– Макс, – подтвердил её догадки.
Меня удивил вопрос – кто ещё мог прийти? Я осмотрел квартиру прежде, чем войти на кухню. Отца нигде не было. Не стоило и спрашивать, но всё же я уточнил:
– Где папа?
– Ой, – отмахнулась мама, – вызвали опять.
Мама понимала мои эмоции: неуклюжая улыбка не скрывала волнистые брови, скрученные от беспокойства.
– Кушать будешь? – заботливо спросила мама.
Я подошёл к сковороде. Тушённая курица под красным соусом разыгрывала аппетит, и мои слюни чуть не вылились на бурлящее чудо кулинарии.
– Руки мой и садись.
Приказной тон всё равно казался тёплым, любящим. Я посмотрел на возбуждённую Ани-Мари, которую мама еле усадила за стул. Я пригрозил ей кулаком, и она тут же утихомирилась.
От злости, что отца снова нет дома, я пытался смять в руках мыло, сдавить его, словно горло неведомого врага. Не получалось. Расстроенный ещё больше, я шаркал к своему месту.
– Устал? – спросила мама.
Я кивнул, не смотря ей в глаза.
– Ничего, скоро каникулы, – смотрела мама на календарь.
Середина октября. До каникул две недели. Глаза слипались. Невероятно хотелось спать. Никогда так не хотелось. И не сказать, что устал: проснулся без сил и всё.
Рядом со мной встала тарелка с аппетитными пухлыми макаронами – переваренными, как я любил. А вот рядом с Ани встал отварной рис с миксом овощей.
– Это тебе Ани сварила, – добавила мама вместо «приятного аппетита».
Я взглянул на Ани: она скривилась, как бы говоря «не благодари». А я и не собирался: знал, что она просто крутилась юлой и скорее мешала, чем добросовестно перемешивала кипящую воду.
Мама умилилась такой сценой, но мой взгляд её немного смутил.
– Ты зачем папе всё рассказала? – не стал ходить вокруг да около.
– Ты про что? – искренне, что было видно по поднятым бровям, спросила мама.
– Про день отца.
– Ой, да случайно вышло, – усмехнулась мама, чтобы как-то спасти ситуацию.
– Он же теперь точно не придёт.
– Я думала, наоборот, он тебе поможет и с радостью…
– Нет, ему просто плевать, если он узнает, – не думал я, о чём говорю.
– Макс, – нахмурилась мама. – Нельзя так.
– А что? – переходил я на крик. – Я же не вру. Если бы я ему сказал за день, то он бы точно пришёл. А так…
Логики в моих словах не было, я прекрасно понимал, ведь если бы я сказал в последний момент, то он бы точно не сорвался. Но бессвязная, эгоистичная обида рвалась за управление эмоциями.
– Ты не прав, Макс.
Мама отвернулась к плите.
– Со мной он чаще играет, – всё ещё инфантильная Ани-Мари, хоть и на год младше меня, дразнилась, как ребёнок.
Ей до моего психологического возраста не дотянуть.
– Он ведь старается для нас, – оправдывала мама отца.
– Все деньги мира не заработаешь, – бубнил себе под нос. – Мне ведь не деньги нужны.
– Ты это говоришь после того, как требовал от нас приставку? – подтрунивала меня мама.
Не стал ей отвечать. Что с ней спорить, если она меня не поймёт? Агрессивно закидывал в рот поданную еду, несколько раз поцарапав нёбо остриём вилки. Демонстративно вырвался со стола, не убрав за собой.
Залез на свою кровать. Долго просто пялился в потолок.
«Ни с кем не буду говорить!» – пугал кого-то внутри себя.
Будто кто-то способен был услышать. Представлялось, как я вдруг погибну, без ведомых на то причин, необъяснимых для современной медицины. Инфаркт в двенадцать лет, универсальный случай.
Мой пахучий труп найдут. Мама завизжит, заплачет, Ани-Мари забьётся в конвульсиях. Придёт отец, забежит ко мне, будет трясти мой труп, винить себя, что проводил со мной не так много времени.
Тогда все будут жалеть, что пропало такое будущее. А я буду смотреть на них и смеяться. И осуждать.
В ребро шкафа постучали. Мама выглянула, вошла осторожно, но я не смотрел в её сторону. Обиженный, упрямый, сложив руки на груди. Мама села на край моей кровати и, словно боясь нарушить моё личное пространство, положила руку рядом, не касаясь меня.
– Поговорим? – предложила она.
Я закатил глаза и повернулся к ней спиной. Но мягкий тон матери пробивал во мне брешь.
– Нечего обсуждать.
Её пальцы прошагали по моей ноге.
– А мне кажется наоборот, – чувствовалось терпение в каждом её слове. – Мне важно услышать, что ты чувствуешь.
– Мне иногда кажется, что если бы папы не было, то жилось намного легче.