Порождение сына

– Ох, Макс, – слова её ранили.

– Зачем мы переехали?

– Ты же даже не помнишь, как было в Бельнусе, – шмыгнула мама со смеху. – Ты думаешь, было бы иначе?

– Не знаю, – зарычал я. – Мы здесь, как заложники: никуда не поехать, папы будто нет. Кто на такое согласится?

– Я понимаю. Но ему предложили эту работу, и он не задумывался – знал, что так сделает нам лучше. Мне тоже дороже его время, чем деньги, которые он приносит, – призналась мама.

Она немного замялась, пальцы остановились, но через секунду снова побрели по моему телу. Я молчал. Не подбирал слов.

– Он мог только мечтать о том, что имеешь ты. Ему кажется, что так сделает тебя счастливее.

Я сел, скинув ноги с кровати, чтобы посмотреть маме в глаза.

– Я не просил. Я не хочу, чтобы он был «ради нас». Мне нужен он не ради чего-то, – искренне говорил я.

Мама посмотрела на меня с грустной улыбкой, словно я сказал что-то невероятно мудрое, но в то же время болезненное.

– Ты прав. Макс, иногда… – задумалась мама, – Иногда люди не могут быть такими, какими мы хотим видеть их. Папа любит нас, поверь, просто он делает это… по-своему. Как считает это нужным. Понимаешь, правды ведь ни у кого нет. Ты считаешь так, а он так. Никто не знает, как правильно.

Я задумался. В глубине души что-то переключилось.

– Всё равно, – прошептал я.

Мама вдруг улыбнулась, а на её глазах блеснула слеза.

– Что? – нахмурился.

– Помнишь, как ты врезался в клумбу?

– Не смешно, – проворчал я, но уголки моих губ дрогнули.

– Он тогда так переживал за тебя. Стоял в стороне, потому что боялся, что его помощь тебя напугает или разозлит.

Я нахмурился. Я прекрасно запомнил тот день, хоть и сильно приложился.

– Он тебе не сказал? – удивилась мама. – А ведь он гордится, что справился самостоятельно. Без помощи.

Я не знал, что ответить, а мама разразилась смехом.

– Не без происшествий, конечно.

– Хватит, – претворился, что обиделся, но сам еле сдерживал смех.

Мы посмеялись в симбиозе и даже одновременно выдохнули.

– Почему он просто не говорит, что любит? – разглядывал я свои ноги, и почему-то ком подкатил к горлу.

– Мужчины не умеют этого делать, поверь мне. Твой папа не говорит, но пытается показать.

Мама улыбнулась, повернула мою голову к себе.

– Я скажу за него. Я люблю тебя, мой Макс, – пыталась пробасить мама.

– А мама скажет?

– И я люблю тебя, – говорила она своим голосом.

Я почувствовал необычайное спокойствие. Мама улыбалась широко. Какая же она естественно красива. Её нежные глаза. Она светилась, заменяя солнце в этот пасмурный день. Я обнял её крепко. Она обняла меня в ответ.

Ближе к вечеру, когда эмоции окончательно устаканились, вернулся отец. За стенкой я слышал, что они обсуждают наш разговор с матерью, где мама убеждает отца, – или, вернее сказать, обязывает его, – чтобы он подошёл ко мне прямо сейчас.

Требовала от него состоятельного мужского диалога, где каждый, пройдя барьер своей скованности, сказал друг другу важные слова, ведь, как говорила мама, отцу это необычайно необходимо не меньше, чем мне.

Разговор стих, а паркет поскрипывал к нашей комнате. Я же сидел за рабочим столом, доделываю ненавистную грамматику. Отец заглянул в комнату, пытаясь быть незамеченным.

Его тяжёлое дыхание опережало его, и поэтому я отложил ручку, но не поворачивался. Он опёрся об шкаф, отчего тот чуть скренился. Отец подсвиснул.

– Да, надо его укрепить, – заметил он. – Или новый купить. Что думаешь, парень?

– И этот хороший, – отвечал я на отвали.

– Как уроки?

Отец пододвигался. Хоть мы и делили комнату с Ани, но места у меня было достаточно, чтобы родители задумались о третьем ребёнке.

– Пойдёт, – выдохнул я.

Отец замялся. Понятно стало, в кого мой характер: он почесал переносицу и всё пытался подобрать нужные слова, но ничего связного не выходило. Да и я, если быть честным, не помогал ему.

– Я сегодня поговорил на работе, – откашлялся отец, – взял отгул и потребовал, чтобы меня не трогали.

– Прям потребовал? – принял за шутку я его слова.

– Да, – подхватил отец мой настрой, – сказал, если хоть звонок, я приду и всем морды набью. Пусть знают.

– Хорошо, – кивнул я.

– Ты бы что больше хотел: прокатится на колесе обозрения или покататься по городу?

– Хм, – задумался, почесав бровь. – На колесе скучно было.

– Было? – глаза отца округлились. – Его же только недавно открыли.

– Да, нас водили классом на открытие.

– Вот оно как. Как много я пропускаю.

Отец даже немного расстроился, что не смог впечатлить меня.

– Но, – протянул я, – может, во второй раз мне понравится.

Отец улыбнулся.

– А мы всё успеем, да, парень?

Я кивнул в ответ. Счастью отца не было предела.

– Что ж, – сказал отец, попятившись назад, – не буду отвлекать.

Он обернулся и практически скрылся за шкафом.

– Пап, – нежно окликнул его.

Он обернулся. Мы молча смотрели друг на друга, так и не сумев сказать нужные слова. Я кивнул ему, он кивнул мне. А после он ушёл в часть комнаты Ани.

– А вот и моя принцесса!

Ани по-детски захихикала.

***

Ночь была беспокойная. Я хотел спать весь день, но по итогу, когда лёг, сна не было ни в одном глазу. Пытался припечататься в подушку, будто снимаю слепок лица.

Пришлось использовать её не по предназначению, укрыв подушкой голову, но это не помогало.

По итогу я просто разглядывал узоры, которые рисовали фонарный столб и голые ветви дерева за окном. Они мерно покачивались, успокаивали, но не баюкали.

Как вдруг резкий, как свет маяка, свет разукрасил мою комнату в красный свет. После этого спать точно не получилось бы. Я вынырнул с постели, как ошпаренный, и прильнул к окну.

Яркий свет исчез, оставив только тёплый, фонарный, но спустя полминуты снова загорелся. Ещё ярче, чем до этого. Я пытался найти источник, но яркий свет будто лился из ниоткуда.

И гудел. Так казалось. Гудел, сдавливая перепонки. Гудел, заманивая. Пытаясь загипнотизировать. Гудел.

Я сглотнул слюну, и она поцарапала сухое горло. Появился источник. Идеально ровная сфера, которых природе не существует. Сначала она была размером с точку, как звезда, но, пододвигаясь ближе, она занимала весь простор окна.

И не сказать, что она огненная, как и что она словно прожектор. Сама она не рябила глаза, но всё окрашивалось её светом.

– Пора, Макс.

Я открыл глаза. Мои кучерявые, разбросанные в стороны волосы, подправляла мама, поглаживая мою голову подушечками пальцев.

– Просыпайся, – улыбалась мама.

– Пять минут, – пытался я повернуться.

Мои мольбы не были услышаны: в ход пошла щекотка, а на это у меня нет контратаки. Встал, умылся, поел в тишине. Мама ничего не сказала. И отца дома не было.

«Завтра ведь выходные. Видимо, сегодня отдувается», – оправдывал для себя отсутствие отца.

Рутинные происшествия с начерченным путём не предвещали беды. Только лишь красная сфера вводила в некий ступор. Я ведь чётко осязал, чувствовал и слышал эту сферу, но ощущения сна не пропадало.

По итогу я не мог прийти к вердикту, но этой сфере я посвятил весь свой день. Все мои размышления перебились внезапной сиреной. Сирена звучала прямо в школе, в столовой.

Учителя со взглядом, будто увидели самого дьявола, кричали нам собраться в одном месте. Я пошёл за своим классом, как искоса заметил растерянную Ани-Мари.

В суматохе никто не заметил, как я переменил свой путь и встал с классом младше. У запасного выхода собрали цепочку из младших групп к старшим. Я настоял, чтобы Ани стояла впереди меня.

– Как думаешь, что это? – спросила Ани, не оборачиваясь.

– Очередная подготовка, – сухо ответил я.

Подобных учений при чрезвычайных ситуациях у нас было немало за год, поэтому это считалось привычным. Учителя, конечно, были в лёгкой панике, но примечательного ничего не случилось.

Нас начали выводить по пятнадцать человек. Расчёт учеников разъединил нас с Ани. Когда я вышел, ситуация ухудшалась в моей голове: военные выстроились в лабиринт для нашей безопасности, через который мы должны были пройти к автобусу.

Гудеть и шутить не хотелось. Тишина стояла такая, что можно было ощупать её. Как один автобус собирался, он выезжал за пределы двора, а за ним хвостиком – сопровождение.

Я пытался сесть возле окна, чтобы наблюдать за Ани-Мари. Она растерянно пыталась найти себе место в автобусе, спросила с учительницей, которая, не сдержав эмоции, кричала на Ани. Та сразу же скукожилась, села на свободное место. Плечи Ани подрагивали.

Их автобус уехал. Совсем скоро поехал уже нас. Будто через трубку телефона доходила тревога через мегафоны, а на улицах было совершенно пустынно.

У нас не большое население, но чтобы даже какого-нибудь кота – впервые такое.

– А куда мы? – спросил парень с параллельного класса.

– Впервые мы в учебную тревогу куда-то ещё и едем, – сплетничала одноклассница.

Мы затормозили так, что некоторые от неожиданности приложились лбом в спинку переднего кресла, а учителя заохали. После, также резко, мы сдали назад, а вперёд выехала военная машина, перекрыв дорогу.

Я пытался рассмотреть, что же там, отчего мы стремительно пытаемся скрыться. Не смог разглядеть из-за макушек. Лишь при повороте что-то мельком привиделось. Куча людей почему-то в красной краске.

Подумать, что это кровь, мне даже в голову не пришло.

Так мы и ехали – в ужасе от неизвестности, непонимания, как себя вести. В тревоге, в которой не знаешь, что ждёт тебя дальше.

Удар. Откуда именно. Что именно. Я не помню. Просто ощущение, будто ты попрыгунчик, что скачет из стороны в сторону, ударяясь об стены. Видимо, в наш въехал такой же автобус.

По крайней мере, когда я на секунду приходил в себя, хоть и в расфокусе, я видел покорёженные груды металла. Тела. Бурые лужи. Я долго не мог прийти в себя. Что-то я и осознавал, особенно спустя время.

Кто-то дико, как резанная свинья, кричал в эйфории. Кто-то навеселе молил Бога закончить его муки. Как вонзался нож в мягкие ткани. А воображение уже само обрисовывало картину, которую я не мог увидеть.

Мне казалось, что я был в обмороке не больше десяти секунд, но моё тело из практически окраины оказалось в центре. Главная площадь. Ратуша. Памятник. Совсем вылетело из головы, кому был памятник.

Меня несли на руках, подняв над головами обезображенное, окровавленное тело. Я не мог пошевелиться. Боль сковала. Кажется, даже кость торчала из руки. Кажется.

Я смог разобрать из выкриков лишь обрывки неких молитв. Понятно не было. Не было понятно. Бог, Бог, Господи – разговоры только о нём. Требование Бога. Хотели, чтобы Бог обратил на них внимание.

Моё тело небрежно скинули к постаменту. Рядом со мной лежали ещё дети. Чуть подальше, как я мог понять по ошмёткам тел, – военные. Форма знакомая. Форма, как у отца.

«Разве у них нет оружия?» – подумалось мне.

А оружие находилось в чужих руках. Как это могло произойти? Завали врага мясом и рано или поздно, хоть через потери, добьёшься результата. После, когда я посмел оглядеться, заметил ещё военных.

Рядом с военными – не у всех, но большинства – дети. Из моей школы или двора. Все связанные, стоящие на коленях. Беспомощные, избитые, тяжело дышащие. Вокруг бесновалась толпа. Устроили праздник и пляски.

– Боже, увидь нас! – голосили. – Боже, увидь нас через реки крови детей твоих!

– Чей это сын, брат, муж? – перечислял лысый мужчина, стоя у военного.

Он тряс голову рядового, а рядом с ним устроился мальчишка, на пару лет младше меня. По его коленям, на брусчатку, стекала моча. Трясся весь, а военный молчал. Очевидно, ему тоже было страшно. Но он не показывал.

– Чей это сын, брат, муж? – кричал лысый, деля на слога.

– Её! Её! – рядом стоящие узнали родных рядового.

Их – молодую девушку и старую женщину – насильно вытянули вперёд. Рядовой мотнул головой. В руки старушки передали автомат, как можно было предположить, того рядового.

– Кого? – спросил лысый.

– Я не буду, – тонула в слезах старая. – Не буду! Не буду!

– Сука, – шикнул лысый.

Вырвал у неё оружие под недовольные возгласы. Усадил её на колени, рядом с внуком и сыном. Автомат лёг в руки молодой девушки.

– Кого? – переспросил мужчина.

Толпа скандировала «Кого?».

– Кого? Кого? Кого?

Губы девушки тряслись. Она прикусила, чтобы никто не видел, но дрожь потекла по всему телу. Я отвернулся, неспособный видеть подобное. Выстрел. Повалилось тело.

Долго сопротивляясь, прищурившись, я всё же обернулся обратно. Лысый поднял автомат от бьющийся и захлёбывающийся в собственной крови девушки и лично перестрелял всю её семью.

Очередь пошла далее.

– Как зовут? – обратилась ко мне рыжеволосая.

Тётенька. Жила в следующем от нашего квартале.

– Велки, – заикнулся я. – Макс Велки.

Рыжеволосая внимательно рассмотрела документ в руках и кивнула двум парням позади неё. Меня потащили, как зверёнка. На убой.

– Сюда, – показала рыжеволосая на знакомую спину.

Как только меня жёстко отпустили, после чего все колени я расцарапал в кровь, я понял, что сел рядом с отцом. Он обернулся. Неодобрительно мотнул головой. Глаза его блестели. Он сожалел. Я не понимал.

– Сын, брат, муж? – спрашивал лысый. – Кого? – следовал вопрос.

И так до нас. Я благодарил Бога, что Ани не было рядом с нами. Но Бога в этом месте не было. Ани усадили рядом с нами.

– Бог вас помилует, – утешала нас рыжеволосая, вытирая слёзы с щёк Ани.

– Твою мать, – прошептал отец.

Даже в подобной ситуации отец сдержан и спокоен.

– Чей это сын, брат, муж? – крикнул лысый так, что я оглох.

Моментально приволокли маму. Она была в некой прострации. Как будто и не с нами в данный момент. А отец не смотрел ни на кого – куда-то вдаль. Его глаза прыгали из стороны в сторону. Он пытался придумать план.

– Когда мама выстрелит, – мило объяснял он нам, – просто бегите. Там, сзади, за памятником, совсем все из ума выжили. Пытайтесь раствориться в толпе и не оборачивайтесь. Договорились?

Он пытался говорить обходительно, но по-взрослому. Мы медленно кивнули, чтобы это не было заметно.

– Мама, – лепетала Ани, – мамочка, не надо.

– Кого? – спросил лысый, передав автомат отца.

Мама смотрела то на меня, то на Ани, то на отца, будто ещё и выбирала кого. Папа пытался привлечь её внимание, цыкая, за что получил по зубам от лысого.

– Кого? – настойчивее спросил лысый.

– Я не знаю.

Этот ответ. Будто земля провалилась под ногами. Я не знаю.

Лысый пытался вернуть автомат и сам решить, в кого стрелять, однако мама тут же выставила дуло вперёд. На меня. И только после на отца. Маленький момент. Но такой значимый.

Отец одобрительно кивнул. Я зажмурил глаза. Не хотел видеть. Никто в здравом уме не хотел видеть подобное. Выстрел. Кровь закипела в ушах. Грохот тела. И выстрелы позади.

– Оставаться на местах! – кричали в рупор.

Пули просвистели под головами. Я тут же открыл глаза. Не стал смотреть вниз. Взялся за руку Ани и бежал, куда глаза глядят. На наши головы валились тела, а позади – подкрепление военных. Опоздавшее.

Я мельком заметил чёрную форму и закрытые лица. А впереди себя видел красную сферу. Всё затихло. Резко. Пустота. Тихо.

***

Далее всё быстро, но мучительно: испуганную Ани и меня подобрали военные, перевозя под конвоем в безопасное место – в лагерь в пятидесяти километрах от города – и воссоединили нас с матерью.

Матерью, которую я никогда не видел: опустошённую, запертую в собственном рассудке женщину с возникшей проседью. В ту минуту я похоронил ее.

Разговоров было много, что именно произошло. Самая достоверная и подтверждённая тогдашняя теория гласила: из-за нехватки финансирования программы «ПоРо» эксперименты были на грани фола.

В один из дней, когда пытались извлечь разум из одного и трансплантировать в голову другому, произошло короткое замыкание – с потолка, видите ли, капало на розетки.

Взрыв, отключение энергии и, следовательно, открытые электронные замки. Заключённые, которых свозили в основном с восточной части и над коими проводили эксперименты, выбрались из клеток и сразу же сообразили, что месть должна свершиться.

Произошла стычка с охраной, где вторые проиграли количеству. После со всего комплекса выхватывались учёные, приводились в центр, оставались без ушей, носа, а, если повезёт, сразу же убивали.

Произошёл ещё один взрыв. Мощнее, громче, но без физических последствий. Многие выжившие и оставшиеся хоть с каплей рассудка описывали взрыв «будто из недр земли выплывала магма, левитируя в воздухе, собираясь в шар».

Красный шар. Выжившие заключённые в количестве ста или ста пятидесяти человек выбрались наружу, вспомнив, кто их затащил сюда и кто процветает за счёт их страданий. Око за око. А после то, что видел я.

Вспышка же, тот самый таинственный шар, виделся не только мне и находящимся в эпицентре, но и жителям вне зависимости от их нахождения. О случаях галлюцинаций сообщалось и за пределами города.

Даже в Бельнусе виделось. Однако для тех, кто был совсем рядом, сфера повлияла неимоверным образом. Инцидент всеобщего помешательства.

В итоге в центр стягивались не только заключённые, но и те, кто посчитал сферу божественным существом, видением. Спустя время, когда загадочная группа военных провела зачистку, по Злитчении поползли слухи.

Это не могло оставаться незамеченным. В Злитчедом горела и засекречивалась документация. Официальное заявление последовало лишь после ультиматума коалиции стран.

Признание на федеральном канале. Раскрытие тайны экспериментов. Семьи узнали, куда пропали их члены семей, в основном мужского пола. Кабинеты Злитчедом сложили полномочия.

Прошли демонстрации от граждан, санкции стран из-за негуманного отношения к людям, что, на самом деле, звучало так: «Вы хотели угрожать нам своим психотронным оружием? Поделом вам теперь».

Самый ужас творился на Вече. Восток страны. Злитчедом они больше не признавали. Хотели отмыться от грязи, в которой не были в курсе. Злитчения не хотела дробится, поэтому военные стягивались на восток. Протесты жёстко подавлялись. Злитчедом, хоть и разбитый и обессиленный, готов был сравнять с землёй часть своей страны.

Удалось договориться. Это довольно легко сделать, когда у тебя преимущество в технике, но так или иначе до гражданской войны не дошло. Пока что. Но это всё произойдёт после.

Некие инвесторы, желающие остаться анонимными, инвестировали в район. Милосердие – они назвали. Окраина Бельнуса. Строилось быстро, кое-как и в высоту.

Заранее виделось гетто в этом месте. Там нас и поселили. Квартира крохотная в сравнении с той, в которой мы жили. Комнату не удавалось поделить, поэтому мы с Ани спали на одной кровати.

Мама спала на кухне, на кушетке. Долгое время она не говорила с нами и будто не замечала. Будто вообще забыла, что у неё есть дети. Да и с Ани мы не говорили. Просыпались, лежали, пытались осознать, засыпали.

Даже не ели. Обещали пособие, но его всё время задерживали. Документы крутились и терялись, поэтому я не ел. Даже не хотелось. Потерял в весе десять килограмм.

Если честно, государству не было до нас дела. Мы стали для них фурункулом на жопе. Последствиями, которых они не предвидели и не хотели с ними разбираться.

Поэтому на улицах Милосердия, как только всё устаканилось, жители поняли, что имеют свободу в квадратике, что называют домом: если Злитчедом не трогают, значит, можно делать что угодно.

Оставшиеся заключённые, что не стали устраивать резню, мигрировали в Милосердие. Построили свою тюрьму, так скажем. Мама стала приходить в себя и говорить, но лучше бы она молчала.

– Говоришь со мной? – слышал я из кухни. – Говоришь? Покажи. Ладно. Один, два, три. Мгм. Один, два, три, четыре, пять. Мгм.

Это продолжалось полгода. С нами не говорила, зато любила беседовать с кем-то. Этот некто отвечал ей, устраивал ей эмоциональные качели – это можно было судить по крикам и визгам.

Конечно же, я плохо спал. Помимо крика матери, вечные тусовки от соседей. Вечные бои без правил на улице. Полицейские мигалки. Привыкать приходилось долго.

В школе не жаловали. На улицах, чтобы быть в так называемой тусовке, закурил в четырнадцать лет. Пытался проверить, замечает ли мать запах, но ей было всё равно. Всё равно на курение, но…

Мама стала раздражительной. Любая мелочь выводила её из себя. Я старался ничего не говорить лишнего, но это не всегда удавалось. Она цеплялась к каждому слову, к любому моему действию.

Если я сидел за столом дольше положенного, это тоже становилось причиной для её недовольства.

– Ты думаешь, это для твоего удобства? – кричала она однажды на меня, ведь я сидел на стуле и туловищем приложился к спинке. – Тут ничего для тебя. Вон!

– Да-да, – огрызался я.

А что ответить? Этот крик такой несуразный, нелогичный. Крик ради крика.

– Что ты сказал?

– Ничего, – выходил я из кухни.

– Стой, с кем говорю!

– Ты сказала идти, – уже из комнаты говорил я.

– Закрой свой рот!

На Ани она редко срывалась. А я совсем был неугоден. Оно и понятно – был бы я мил её душе, она бы не прицелилась в меня.

– Отец бы не позволил такого, – вполголоса сказал я, когда мы лежали с Ани на одной кровати.

– Что? – выскочив из сна, спросила Ани.

– Да так, – отвернулся я от неё. – Просто.

И нечего рассказывать о других днях: все как один.

Тут «Милосердие» зацвело. Долго молчали о таинственной сфере, что виделась всем. Но, как пошла цепная реакция, люди стали обдумывать, рефлексировать.

Зачатки «Целого» приходили к выводам: мол, было божественное. Видение. И гул – это мы просто не понимали речь. Он ведь точно пытался что-то донести. Точно хотел сказать, предупредить.

Почему красное? Потому что обнажён. Красные ведь мышцы, нутро, а значит, Бог без души. А где его душа? Здесь, на улицах. Мы и есть его душа. Бог хотел нам преподнести истину, забрать обратно.

Воссоединить. Собрать в целое.

После первого собрания в подвале дома, о которой мама узнала из бумажки, наклеенной на заборе, я впервые за долгие три года увидел её улыбку. Её горящие глаза. Она была счастлива.

Из и так небогатой жизни, где приходилось перебиваться, стали пропадать вещи. Сейчас смешно, но даже трусов было не найти. Еду, как гуманитарную помощь, «Целом» выдавали какое-то время, но и её перестало быть.

Схема типичной секты, где глава теряет крышу, которая стояла непрочно и до, от безграничной власти и невероятного доверия к нему. Как же его звали? Странно, на языке вертится, но никак не могу вспомнить.

Через серые схемы переписывались квартиры, частные владения, а молва о «людях, что знают истину», вытекла за пределы Милосердия. Сначала все недоверчиво, снисходительно относились к странным людям в красном.

Потом это стало новой модой. Фишкой. Люди любят сладкие слова, где они часть чего-то большего. Все службы «Целом» проходили под этой эгидой. Воодушевлённая мама пыталась затащить нас в «Целом», но я долго сопротивлялся.

Ани ходила и, вроде как, ей даже нравилось. Либо она хорошо претворялась, как всегда. И, может, я не доверял сумасшедшим, что пытаются продать мне общий психоз, но поддался желанию стать снова ближе к маме.

– Тебе понравится, Макс, – будто из прошлого доносился нежный и любящий голос мамы.

Суббота. «Целом» уже могла арендовать целый зал для своих проповедей. Мест не хватало на всех, и поэтому многие стояли в проходах, толкаясь и пытаясь протиснуться ближе к сцене. Нам повезло: места, откуда видно всех и каждого, и ничья чужая голова не мешает обзору.

Представление задерживалось. Я ёрзал на кресле, а мама, сев в одно положение в начале, до конца оставалась в нём. Я видел, как она подрагивала. По залу прокатился душераздирающий вопль – к народу вышел проповедник с невероятным световым шоу.

В глаза блеснул красный свет. Я посмотрел на источник. От лысой головы отсвечивало мне прямо в глаза. И я пришёл в ужас и гнев. Я видел похожую лысину.

Эта лысина отпечаталась в моей жизни до конца дней. Будучи подростком, не сформированным и не знающим рамки, ты способен на многое. Я вскипел. Рванул с кресла, перепрыгнув ряд, не собираясь обходить и церемониться. Я впечатал кулаки в морду лысого.

Ани в ужасе смотрела на это, оборачиваясь на мать. Её взгляд непоколебим.

– Макс! – кричала Ани.

Лишь несколько раз попав чётко в цель, я понял, что ошибся. Кто же знал, что в мире существует ещё лысые мужчины. Тут же ко мне рванули здоровяки, чтобы утихомирить.

Когда меня волокли прочь, я видел, как за мной бежала Ани. Видел, как мама любовалась выступлением.