Порождение сына
Я поцеловал холодный асфальт. До меня добежала Ани и принялась ухаживать, отряхивая одежду. Я отдёрнул рукав.
– И зачем ты это сделал?
– Просто показалось.
– Тебя же больше не пустят.
– И слава Богу.
Я побрёл домой. За мной петляла Ани.
– Ани, иди к матери.
– Не называй меня так, – возмутилась Ани.
– Ани-Мари Велки, – обращался я официально, – будьте любезны, оставьте меня наедине.
Я вытащил смятую пачку и закурил. Впервые перед Ани.
– Я же не дотащу её домой, – пыталась убедить меня остаться Ани. – Или она опять всю ночь будет со своими друзьями. А мне спать на стуле.
– Скажи спасибо, что она тебя ещё и не бьёт.
– Макс, прекрати. Ей ведь тяжело.
– Да что ты? – остановился я, повернувшись. – А мне? К твоей голове мама приставила ружьё? Тебя ли готовы были убить? Сейчас всё, что она делает, сожалеет о том, что убила не того.
– Ты не видел. Она не убивала.
– Да? А где отец? За хлебом пошёл?
– Подумай, что ты говоришь.
– Неудобную правду? Да, именно это. Хочешь защищать психованную? Или я один слышу, как она говорить с отцом, – показал я кавычки. – Твою мать, Ани.
– Не называй меня Ани, – бесилась она. – Только папа звал меня Ани.
Я замолк. Понял всё.
– Значит, и ты хотела моей смерти.
– Ты не понимаешь.
– Я ненавижу мать и всю эту грёбаную страну, где я неожиданно стал отбросом. Меня списали, а я даже жизни не прожил. Всем плевать, что я могу, ведь меня не должно вообще существовать. Я ненавижу весь этот грёбаный мир. Ненавижу тебя.
Ани прикрыла рот рукой.
– Возвращайся к матери, – сказал ей вполголоса.
Я ушёл. Больше меня никто не преследовал.
Я лёг на кровать в полном опустошении и потерялся на час. В глазах гуляли красные точки, что рябили, растворялись и вспыхивали вновь. Дверь отщёлкнула.
– Как ты посмел? – без приветствий кричала мама.
Не успела она раздеться, как влезла в комнату.
– Как ты посмел? – продолжала, усевшись на меня сверху.
– Прекрати, – без эмоций ответил я.
– Сучий сын! – плевалась мне в лицо мать.
– Ты слышишь себя? – смеялся я без стеснения.
– Закрой рот!
Она скомкала угол одеяла и запихала мне в рот. Я хотел вырвать, но она продолжала вбивать одеяло в рот, пытаясь засунуть всё.
– Ты божье отродье, тебя не должно было быть. Ты результат неудачного аборта, сука! Твой отец, ты, все вы. Молчи! Заткнись.
Я брыкался, но её гнев оказывался сильнее. Пыталась коленями прижать мои руки. Почему именно я? Что именно я сделал не так? Я не имел понятия, за что стал нелюбим в своей же семье.
Вырвал руку, собрал в кулак, но ближе к носу матери расправил её, плашмя приложив к её лицу ладонь. Она свалилась вниз, на пол, здорово ударилась затылком. Я сам не понял, что сделал.
Слёзы полились из глаз.
– Да что с тобой такое? – кричал на неё, пригнувшись к её лицу. – Я же ребёнок, твою мать! Что ты делаешь?
Из её носа шла кровь. Смотрела на меня, будто никогда и не знала. А я продолжал свой монолог:
– Боже мой, я же просто ребёнок! Ребёнок, понимаешь? За что? За что, скажи мне? Ты кричишь на меня за то, что я просто существую? Зачем ты родила меня? Зачем, мама, скажи? Я не просил. За что?
Слёзы текли ручьём из моих глаз, срывались с подбородка и омывали её безучастное лицо.
– Не я убил отца! Не я заставил тебя это сделать! Почему?
– Тебя не должно быть.
– Почему тогда ты не застрелила меня?
–
Порождение сына, – игнорировала она мои вопросы, – что оступился от глаза истинного и волочит грех лжи. Потерянная истина. Ты ошибка, которую я не замечала. Ты не мой сын. Мой сын умер в утробе. Тебя подменили. Ты гнилое яблоко, полное червей. Ты не мой сын.
Она улыбнулась. Я хотел въехать ногой в тело матери. Мне хотелось придушить её, скинуть с окна. Я замахнулся, но увидел у двери испуганную Ани.
– Ты не мой сын, – повторяла и повторяла мать. – Ты убийца. Ты не мой сын. Мой сын умер.
– Ани, пожалуйста, уйди, – просил я у сестры.
– Я не уйду.
– Ани, блядь, – сквозь зубы говорил я. – Пожалуйста.
– Ты убьёшь её, – плакала Ани.
Дышать стало тяжело. Я огляделся и подумал: а нужно ли мне это всё? Хочу ли я жить чужую жизнь? Я не видел смысла. Выхватил рюкзак, вытащил со шкафа первые попавшиеся вещи. Пошёл к выходу.
– Макс, – хрипела Ани, – постой.
Не ответил ей. За мной хлопнула дверь.
***
Мне двадцать. Пять лет, как я не слышал о матери, Ани. В школу я тоже не приходил. К подобному там привыкли: повезёт, если первоклашка отходит месяц занятий. Без диплома, но с нужными навыками выживания в новой реальности.
Я перебивался по друзьям, сразу же нашёл работу в клубе, через который отмывали деньги местные бизнесмены. Народа там всегда была тьма: дешёвый алкоголь, оборот нелегальщины, на который Злитчедом закрывал глаза, быстрый перепихон.
Я разносил пиво всяким элитам, что звали себя куражниками: жили недолго, но ярко. Любили всякое незаконное, применяли неэтичное, но очень любили «Целом». Мне они оставляли значительные чаевые.
Мне они нравились. Раз в месяц лица менялись, но характер и привычки у каждого как на подбор. Каждый из куражников предлагал мне стать частью их бизнеса: что-то там перенести, с кем-то поговорить. В общем, шестёрка.
Взамен предлагали много девочек и много денег. За один день значительно больше, чем я получал официантом суммарно за полгода. Я вежливо отказывался, говорил, что девушка против.
Девушка с синими, глубокими глазами, с изгибами, как у морской воды и самой доброй улыбкой. Оливия Грабовски, что станет Велки. Я видел с ней невероятное будущее. Даже если будущее закончится через месяц.
В Вече подняли бунт, сожгли ратушу, узурпировали власть. Началась бомбардировка. После первой упавшей бомбы с гибелью тридцати человек объявлена гражданская война.
В Злитчедоме думали, что получится подавить недовольства ракетами и малым количеством пехоты, но жёсткое сопротивление с партизанскими отрядами заставили использовать все силы.
Ближайшая дивизия, охраняющая от ненужных глаз происшествия в «Пороге», стягивалась к Вече, поэтому прохудившаяся оборона привлекла всех интересующихся.
Сначала в «Порог» проходили только те, у кого шило в жопе, потом неравнодушные из Милосердия, не обошлось без «Целом», чья главная цель – соединиться в Божественном теле, который жил, естественно, на территории аномальной зоны.
Когда защищать «Порог» стало некому, он стал интересным местом для изучения. И для тех, кто хотел дорыться до истины аварии, о причинах которой никто не мог доходчиво объяснить.
Родилась ГРЖ. Общество панков среди журналистов, которые не обеляли Злитчедом, а говорили всё, как было, как есть и что будет с «Порогом», если его продолжить игнорировать.
Коалиция стран по изучению «Порога», справедливости ради, пыталась придумать и обуздать неподвластную логике природу «Порога», но делала это столь лениво, спустя рукава.
Зачастую они и сотрудничали с ГРЖ. Первоначально журналисты, которых не признавали и откровенно не любили официальные представители, выступали в роли волонтёров.
Но со временем пришло понимание, как дорога их память и скольким они рискуют ради правды. Теряя разум, утопая в болотах забвения, теряясь в зеркальных лесах, выдавливая глаза и всячески измываясь над своими же телами от воздействия флора-паразитов, ГРЖ говорила с народом на равных. И должна была получать за это хорошие деньги.
Один из таких ГРЖшников был частным гостем нашего бара. Вокруг него постоянно крутились интересные люди. Автограф, факт, когда новая вылазка – постоянные вопросы, которые я слышал у его столика.
В очередную смену мне выпала возможность обслуживать его. Дабл-раду без лимонного сока и содовую – запомнил. Еле протиснулся к нему через толпу, что готова была облизывать его с головы до ног.
Он схватил меня за рукав. Как же долго он анализировал меня. Даже толпа затихла и будто музыка стала тише.
– Был там, парень?
Видимо, по одному лишь взгляду он понял, откуда и что я такое. Без контекста я сразу же понял, о чём он говорит.
– Резня в Онгевесте, – уточнил я.
Он очень плавно закивал, стуча зубами. Его усы елозили из стороны в сторону.
– Расскажешь подробности за хорошие чаевые?
Я согласился. Он вскинул руку.
– Господа, я за работой.
Мы проговорили с ним около часа на эту тему. Он записывал каждое моё слово. Чаевые, которые покрыли оплату месяца аренды квартиры. Я тут же понял, кем хочу стать. Чёртов Йозеф ван Шульц, чтоб его.
После этого душевного разговора, где я сквозь слёзы вспоминал день, когда потерял отца и де-факто мать с сестрой, я дрался за его столик, когда Йозеф возвращался с вылазок, и мы общались, строили теории, дискуссировали на тему «Порога».
Четверг. Двухтысячные. Злитчения очевидно теряет Вече. Идёт война на истощение. Объявляется мобилизация населения, но не прямая: вылавливают людей и накидывают бронежилет.
В клубе тогда играла самая популярная в узких кругах группа ТМСТ – Тревожная Масса Состояния Толпы. Полная посадка, дебош и говнорокеры. В общем, веселья – обосраться просто.
Но я качал головой на одной из песен:
Железные звёзды падают с небес!
Мы стоим на страже в урочный час,
Наш дух не сломить даже гром напрасен!
Мы идём вперёд
И никто не помеха!
Их солист, чья фамилия походила на мою, звали его Арност Фелки, был бухущий в хлам. Это было прописано в его райдере. Но толпа не замечала, а истинные фанаты не удивлялись.
Их поражала часть шоу, где он, как дельфин, плевался пивом. Кто-то даже из эйфории открывал рот. Но праздник закончился, когда включили основной свет. В помещение ворвались Злитчеполис.
– Господа, проверка документов! – кричал полицай. – Дамы, не мешаемся под ногами.
Многие попытались сбежать, но все двери были закрыты.
– Что, мудаки? – гоготал в микрофон Арност. – Проебали вы войну? Слава «Целому», твою мать! Позор говноедам из Злитчедома!
На сцену поднялись люди в масках и скрутили Арноста. Я же сидел напротив Йозефа и впал в панику: по возрасту я как раз самый сладкий кусок торта для войны. Йозеф утихомирил меня.
– Спокойно, – будто ничего вокруг не происходит. – Говори обыденно, не нервничай, не привлекай внимания. Так что ты там думаешь, шизофрения?
– Пан Шульц, – подошёл крикливый полицай.
Йозеф обернулся.
– Доброй ночи, офицер.
– Документы, – подошёл ко мне уже другой.
– Парень со мной, – спокойно сказал Йозеф.
– Что вы говорите? – полицай вскинул бровь.
– Да, свежая кровь.
– Подобных «Порог» первыми переламывает, верно?
– Он выходец, – обозначил Йозеф.
– Вот оно как?
Атмосфера становилась напряжённая, я уже не знал, куда смотреть.
– Раз восточный, найдём общий язык с Вечевскими, верно? – подметил полицай.
– Или с «Целом».
Йозеф откашлялся и повернулся всем телом к полицаю.
– Дорогой друг, сейчас у нас процесс работы, от которой вы нас отвлекаете.
Рука Йозефа нырнула во внутренний карман пиджака, откуда выглянула здоровая котлета денег. Полицай, не шифруясь, вытянул руку вперёд, куда легли банкноты.
– Хорошей работы, защитники правды, – пожелал нам полицай.
Приложив руку с деньгами к виску, он удалился со своим помощником.
– Почему? – спросил я шёпотом у Йозефа.
Всё, что он сделал, – пожал плечами.
– Продолжай говорить.
***
Я выбрался из беспамятства. Подняв голову, я понял – мы прошли болота. Это многое объясняло о моих ведениях. Но пробуждение было не из самых приятных.
Обернувшись, я увидел виноватую Ани, смотрящую в сторону Ведрану, и мой магнум, что направляет Коэн.
– И тебе доброе утро, – пожелал ему я.
ГЛАВА ПЯТАЯ. БЕЛЫЙ БОРОВ
Линза треснула. Грязь кляксами мешала обзору. Я не мог рассмотреть, видел нечётко, но считать угрозу собственной жизни от дула магнума, висящую у лба, – не самая сложная задача.
Сложнее было понять, что именно к этому привело, а для этого мне явно необходимо зрение. Нерешительность Коэна подсобила мне: я снял очки и стал нащупывать на сырой, искупавшейся в грязи футболке островок чистоты.
Протерев, я понял, где нахожусь, с кем нахожусь, но ещё не мог проанализировать, почему сижу в луже, а моя жизнь зависит от нервного импульса, от движения пальца на курке.
Строгий, озлобленный и решительный взгляд Коэна казался фикцией из-за дрожащей руки. Он тоже, скорее всего, против своей воли, принял грязевые ванны, а гематомы на его лице переливались от красного к фиолетовому.
– Может, мы для начала поговорим? – предложил я Коэну.
За что получил удар, от которого в ушах зазвенело. Висок пульсировал, рука опёрлась об лужу, плеск которой омыл лицо. В зубах скрипел песок. Наверно, я получил по делу, но было бы менее обидно, если мне объяснили, что именно я натворил.
– Молчи, – шипел Коэн, пытаясь пробить дыру в моей голове. – Я предупреждал тебя!
– Твою мать, дай мне собраться! – взбесился я.
Коэн не отступал: наваливался на меня, почти что гипнотизируя, как заклинатель змей. Однако вместо палочки – дуло огнестрела.
– Я предупреждал, мудак! Одна лишь угроза!
Пытался осмотреться: Ведрана смотрела в сторону, придерживая лямку от автомата, а Ани сидела, устроившись у столба дерева в какой-то прострации, будто находилась вне обстоятельств.
Мы прошли болота, как можно было понять. Это объясняло мой сон и приступ амнезии. Видно, как Коэну сложно принять решение, поэтому он мечется и ждёт, когда я скажу хоть слово, когда занервничаю.
– Мы прошли болота, – вслух решил я обозначить и повторял. – Прошли болота. Прошли, а значит…
– Прекрати болтать!
Рукоять снова впилась мне в голову – уже в затылок, пока я рассматривал прошедший путь. Я упал лицом в грязь, размазал его на лице и пытался сдержать себя в руках, чтобы не давать повод пуле устроиться внутри моей черепной коробки.
– Послушай, – тихо сказал я Коэну, – мы ведь прошли болото. Дай вспомнить, – зажмурился я. – Ещё три часа до дома. Дойдём и разойдёмся. Вы с Ани домой. Я к Матусу. Обещаю, больше мы никогда в жизни не встретимся!
Торговаться за жизнь с человеком, от которого ты не ожидал угрозы, в какой-то мере даже позорно, поэтому приходилось сдерживать нервный смешок, чтобы не провоцировать Коэна лишний раз.
– Даже если ты мне пустишь пулю, то вы же плохо ориентируетесь в «Пороге». Да, Ани?
– Она тебе не ответит, – с горечью, что волновала гортань Коэна, произнёс он.
Я обернулся, разглядывая будто припечатанную к дереву Ани – она сидела выпрямлённой, будто хотела врасти в него.
– Что с ней? – посмотрел я в глаза Коэна.
Будто зверь, пойманный в клетку, Коэн всем видом говорил мне, что авантюра с планом на коленке – самая отвратительная из идей, что приходила ему в голову.
Его захватила больше не некая злость, а скорее отчаяние.
– Ты виноват, – переводил свою оплошность на меня Коэн.
– Хорошо, Коэн, – любезничал с ним, – я виноват. Но ты можешь убить меня после. Нам же двоим важно, чтобы Ани…
– Закрой свой рот!
Выстрел прогремел возле уха. Кровь закипала в ушной перепонке. Даже Ведрана на секунду обернулась на нас, отвлекаясь от патрулирования горизонта своим строгим взглядом.
– Чёрт! – вырвалось.
Я хрипел. Сдерживать бешенство, томящееся внутри, получалось всё хуже.
– Ладно, Коэн. Я понимаю. Но у вас даже не осталось карты. Я теперь ваша единственная карта.
– Если бы не ты…
Коэн протёр глаза от прилипшей на ресницы грязи.
– Даже таблеток не осталось, – лепетал он под нос. – Некуда вести Ани. Поздно.
– Что ты говоришь?
Я пытался вспомнить, что именно сделал, но приходилось лишь выдумывать причины, почему мы больше никуда не сможем добраться.
– Она выронила урну?
Прищурился: как мог понять, Ани сжимала в объятиях нечто похожее на вазу, поэтому теория недействительна. Коэн метался в волнах противоречивых чувств. И не справившись с ними, сел рядом со мной.
– Она… Она не может…
– Боже, Коэн, соберись.
Я легонько толкнул его в плечо, чтобы привести его в чувства.
– Макс, она больна.
На его глазах в кучу собирались слёзы. Я не мог понять, что именно покосило мою сестру, пока обломки паззла не собрались в мрачную картину. Но Коэн продолжал объяснять.
– Это наследственное. Агрессивное поведение, нарушение кратковременной памяти, умирающие нейронные связи.
– Мама, – вырвалось из меня, когда я услышал диагноз.
– Да. Наследственное. Понимаешь?
Коэн смотрел на меня с какой-то жалостью и одновременно с злобой.
– Нет, – протянул я, смеясь.
– Ани-Мари помогают те же препараты, что и тебе. Помогали.
– Что с ней сейчас?
– Ушла в себя, если говорить проще.
– Но ведь я…
– Ты… У тебя…
Коэн не мог подобрать слов, чтобы описать мне тот нонсенс моей психики.
– «Ратлит» работает иначе. Вызывает привыкание, да, но работает иначе. Ты грёбаный наркоман, но тебя ещё можно считать человеком. Однако…
– Не стоит запивать их алкоголем, – закончил я за Коэна.
– Никакая реабилитация ей не поможет, сражаться с болезнью она не хочет, а быть собственной матерью ей… Не хочет обременять.
И я снова смотрел на Ани с диким желанием подойти к ней, прижать к себе и попытаться привести в чувства.
– Подожди, – посмотрел я на Коэна, – она хотела?..
– Остаться. Остаться в старой квартире, если ты понимаешь.
Я не мог найти слов. Не мог конкретизировать своё недовольство, её эгоистичные решения и буквально обман. Меня предали, но, что ощущалось больнее, предали Артура.
Я смотрел в глаза Коэна и, как бы в моменте мне не было жалко его, через какой скрип души он прошёл ради того, чтобы вот так провести свою жену к самоубийству, я всё равно понимал, как глубоко ему насрать на своего ребёнка.
– Она ведь, – сквозь боль хрипел я, – даже не понимает.
– Понимает, – говорил со своей точки зрения Коэн. – Не хочет быть копией. Извращённой версией матери.
– Но ты…
Теперь злость накатывала на меня.
– Но ты ведь должен…
– Я сделал всё, что мог.
Всё понятно. Ребёнок, которого предали – это теперь не только я, но и Артур. Бедный Артур, чей отец его чуть не прикончил, а мать решила покончить с собой.
– Ты ли в праве осуждать нас за это? – спросил Коэн.
– Я не могу понять…
Я сказал это, хоть и прокрутил всё в голове за долю секунды.
– Почему? – всё же спросил Коэна.
Тот лишь мило, непривычно для меня, улыбнулся.
– Потому что ты её не знаешь.
В голове происходила буря. Диссонанс. Что же я теперь должен выбрать: закончить свой кошмар или разделить кошмар Ани? Позволить ей сдаться или всё же взять на себя ношу?
– И ты позволил ей даже подумать об этом?
Сколько бы Коэн не пытался убедить меня, что он сделал, что было в его силах, я знал: он не старался.
– Она ведь твоя семья, – ругал я Коэна. – Не «Целом», не работа. Она.
Коэн не стал оправдываться в очередной раз. Лишь сжал губы и потряс головой, осознав: что бы он мне не сказал, это не переубедит меня.
– Долго она будет, – махал я рукой в сторону Ани, – сидеть вот так?
– Каждое зависание увеличивается на пять минут. После болота – я не знаю. Будем надеяться, что, – взглянул Коэн на наручные часы, – ещё полчаса.
– Ты так сухо об этом говоришь, – тон Коэна вызвал у меня истеричный смех.
– Как и ты о матери, не так ли? – как бы призывал меня к нравственности Коэн.
Он расправился, засунув магнум себе в штаны. Подал мне руку, хоть и не горел желанием этого делать. Я рассмотрел свои руки: из трещин засохшей грязи выступала кровь, а костяшки припухли и пульсировали от боли. Не посмотрел бы я на них – даже не почувствовал бы боли.
Тело схватил озноб. Взглянул на серое полотно, откуда, вальсируя, сваливались снежинки, стройно ложась налётом на землю. Коэн подошёл к Ани, нежно подтолкнул её. Взгляд на две тысячи ярдов.
Марионетка с оторванными нитями – вот что представляла моя сестра. Тяжело смотреть, как последний член твоей семьи, который, несмотря ни на что, не отвернулся от тебя, фактически лёг в гроб.
Тяжелее всего думать, что Ани-Мари поставила на себе крест и не попросила помощи. Тяжелее всего – знать, что ты не поможешь. Ты ровно такой же беспомощный и брошенный.
Я пытался подсобить Коэну, но он вежливо послал меня. Так бы мы и не продолжили путь. Но «Порог» посчитал наш путь лишь уж лёгким.
– Оружие на землю! – сиплый крик прозвучал из гущи.
Треск веток и улёгшегося снега приближался к нам. Ведрана переводила оружие из стороны в сторону, ведь понять, откуда именно готовится нападение – тяжело. Отовсюду.
Иначе говоря, нас взяли в котёл. Послышались выстрелы на авось.
– Куда? – советовался Коэн с путём отступления у Ведраны.
Она паниковала: скулы выступили на лице, взгляд замешкался и губы скривились. Ведрана не знала. Ведрана спускала магазин в разные стороны, но ни одного протяжного хрипа не послышалось. Только треск коры дерева.
Словно стая волков окружала нас, наводила панику своими тяжёлыми шагами. Мы проигрывали во времени и будто даже не пытались скрыться – дёрнешься не туда и точно словишь пулю.
Смена магазина, выстрел в пустоту. Ведрана поймала одного. Поднялся поросячий вопль.
– Туда! – скомандовала Ведрана.
Мы беспрекословно подчинились. Страшны даже не сами военные, а их наступление. Как говорилось: «страшно не падать, а приземляться». Но скоро стало ясно, что вовсе не военные догнали нас.
Чёрная форма, около милитаристическая. Странные нашивки с кабанами, баффы на лице, лысые головы. В Ведрану прилетел складной нож, прилетевший будто из ниоткуда.
Она схватилась за бок, но продолжала обороняться, пытаясь удушить количеством пуль. Все пятеро наёмников вылезли к нам. Боеприпасы исчерпались. Нас держали на прицеле.
– Белый боров, – шепнул я, наконец узнал напавших на нас.
Один из них, – по всей видимости, главарь их группы, с бровями, что растут вперёд, а не вдоль, – насвистывал, снимая чёрный шарф с лица. Шёл вразвалку, будто играясь с нами.
Мы не поддерживали его настроение. Я смотрел сквозь него, за Ведрану, которую скручивают, попутно избивая её. Всё пыталась отбиться, за что получала ещё и ещё.
– Так-так-так, – прищурившись, смотрел на нас главарь. – Любопытно. Не слышим предупреждения? Не знаем, что нельзя гулять по запретным зонам?
– Позвольте, – вступился Коэн. – У нас статус D, и вот бумажки…
Коэн захлопал по карманам джинс, чтобы найти спасительную бумажку, но резкий движения были не по нраву наёмникам. Один из них треснул Коэна прикладом, после чего он свалился, чуть не потянув Ани за собой.
Я успел придержать сестру с ледяным, мёртвым взглядом.
– Лежать, собака, – посоветовал Боров Коэну.
Автоматы стали ещё ближе к лицу. Я начинал привыкать к продолговатым предметам, мельтешащим у глаз, что без труда могут забрать у меня жизнь.
– Подойдут? – сипло спросил один, небрежно схватив Ани за челюсть, крутя голову в разные стороны.
Я не стал возникать, хоть ненависть переполняла меня.
– Нельзя, – начала бормотать Ани. – Всё это не моё и не наше. Пора нам.
Её голос становился громче, истеричнее, что напрягло наёмников. Я попытался утешить её.
– Ани, – обратился я к сестре, – Ани, тише, прошу.
– Она что, – сказал один, у которого из-под маски лезла рыжая борода, – чокнутая?
Услышав мой голос, главарь стал пристально изучать меня, всё также нахально улыбаясь.
– Так, кто у нас? – выдвигал шею вперёд главарь.
Его брови практически коснулись меня, щекотали.
– Макс Велки? – задал он риторический вопрос, а после громко засмеялся.
– Как же мы оказались с тобой по разные стороны, Велки?
– Кто? – уточнил самый тихий из наёмников.
Рыжий толкнул его в плечо.
– Не знаешь, молодой ещё.
– А ведь вроде работаем на одного человека, хм? – закончил речь главарь.
Я не узнавал его, зато он, по всей видимости, очень хорошо понимал, с кем имеет дело.
– Я здесь, – мялся я, пытаясь быстрее сообразить оправдание, – по указке Манна. Командировка. И вы сейчас угрожаете жизни его сотрудникам. Ему очень это не понравится, ребята.
– Да что ты? – послышалось сзади.
Двое остальных несли вялое тело Ведраны к нам.
– А давно Манн принимает столько мусора из Вече?
Главарь провёл языком по внутренней части губы, никак не отводя от меня взгляда. Его безумные, чёрные глаза даже пугали.
– Велки, – снисходительно он обратился ко мне, – я очень не люблю, когда люди обманывают.