— Да! — Вовка заулыбался, натянул шмотки, подскочил со стула и без лишних вопросов выскочил в дверь, уже пробегая между растениями, парень снова включил неваляшку.
Саша громко и четко произнес в воздух своего кабинета
— Ольга, направьте Вовкин счет его матери и пригласите следующего.
— Да Александр Михайлович — голос отозвался и повис под потолком.
По длинным коридором ковчега разносилось пение птиц.
Александр нажал кнопку вызова. Дверь медленно отворилась, и в кабинет вошел Петр Аркадьевич. Он был из тех «осколков прошлого», что до сих пор носили шерстяные кепки и застегивали пальто на все пуговицы, несмотря на одышку. От него пахло не озоном и не жженой пластмассой, а настоящим ржаным хлебом — тем самым, из подворотни, за которым нужно стоять в очереди три часа.
— Доктор, не поверите, — старик с трудом опустился в кресло, пристроив на коленях потертую авоську с буханкой в бумажном пакете. — Вчера в очереди в пекарню такую женщину встретил… Глаза — как небо над Финским до лета сорокового. Сказал ей: «Сударыня, если выпечка нас не погубит, я готов вести вас под венец». Она обещала подумать. Так что вы меня, Александр Игоревич, подлатайте к весне. Свадьба — дело серьезное, нельзя жениху с такой рожей в загс.
Петр Аркадьевич улыбнулся, и его лицо превратилось в карту изрезанных морщинами каньонов. Радиодерматоз у него проявлялся иначе — не пунцовыми пятнами, а сухой, серой коркой, которая делала его похожим на старое, потрескавшееся дерево.
Левин молча подошел к нему. Он знал, что «невеста» — это такая же защитная маска, как и те, что носила молодежь, только сделанная не из пикселей, а из слов. Жена Аркадьевича умерла десять лет назад, в самом начале «Заката». Дети, успешно оцифровав свою жизнь, переехали в район Нео-Токио и теперь присылали отцу лишь короткие видео-открытки, где их AR-аватары махали руками на фоне виртуальных сакур.
— Обязательно подлатаем, Аркадьич, — тихо ответил Александр, поднося лампу к его лицу. — Но невесте скажите, что жениху вредно дышать радиационной пылью на набережных.
— Эх, доктор… — старик прикрыл глаза, пока Левин осторожно очищал его кожу от ороговевших чешуек. — Кто ж теперь дышит? Все только имитируют. Внук вчера звонил… ну, то есть, проекция его звонила. Говорит: «Дед, купи подписку на „Вечное лето“, там у нас сейчас Крым, море шумит». А я ему говорю: «Миша, а чайки там пахнут рыбой, а рыба пахнет огурцом?». Он не понял.
Александр слушал этот неспешный монолог, чувствуя, как внутри закипает глухая тоска. Этот человек не хотел окунаться в красивый сон, который обещали новейшие дома престарелых, не искал спасения в общинах. Он просто тихо доживал свой век, оставаясь одним из последних часовых на посту уходящей цивилизации. Он покупал хлеб, шутил о свадьбе и бережно хранил в кармане старую, выцветшую фотографию женщины, у которой не было цифрового дубликата.
— Берегите себя Петр Аркадьевич…
— Нечего беречь сын, больше нечего.
Когда Аркадьевич ушел, тяжело опираясь на трость, его место заняла молодая женщина с ребенком. Малыш плакал, пытаясь содрать с лица дешевый, мерцающий фильтр зайчика, который постоянно сбоил, обнажая под собой горящую, воспаленную кожу младенца. Мать нервно теребила край AIETHNO-платья, узоры на котором хаотично метались, выдавая её панику.
— Он не спит, доктор… Он чешется во сне и плачет, — шептала она, боясь поднять глаза.
Левин взял ребенка на руки. В этом мире, несущемся с дикой скоростью в никуда, среди масок богов и запаха синтетической лапши, только эта боль в его кабинете была неоспоримым доказательством того, что они всё еще слабые люди.
Саша посмотрел в окно. Там, над Московским проспектом, плыл огромный голографический кит — реклама новой серии Манны. Кит был прекрасен, величественен и абсолютно пуст. Как и всё это будущее.
Саша принял еще пару человек, проигнорировал собственное время обеда и собирал походную сумку, как размеренную тишину кабинета нарушил звонок.
Этот звонок был единственной нитью, связывающей Александра с миром большого прогресса. На экране коммуникатора высветилось имя: Тим.
Тим был воплощением Москвы 2050-го года — стремительной, блестящей, полностью оцифрованной. Если Новый Петербург еще хранил свои тайны и традиции, New Moscow, поглотило глянцевое безумие и новые виды синтетических наркотиков. Конечно, стремительно ветшающих окраин города этот карнавал не касался.
Их общение было парадоксальным еще в университете. Пока Левин, вечно голодный и осунувшийся, засиживался в библиотеках, вдыхая пыль бумажных фолиантов и пытаясь вывести формулу мази, которая бы не просто скрывала, а лечила, Тим разрабатывал первые алгоритмы для AR-фильтров между вечеринками. Именно Тим приносил Левину контрабандные бутерброды, суп и свежие сплетни, вытаскивая друга из метафизической бездны.
— Ну что, питерский отшельник, всё еще лечишь плоть в эпоху пикселей? — Голос Тима в динамике звучал чисто, без единой помехи, защищенный корпоративными шифрами.
На экране появилось лицо Тима. Он выглядел безупречно — маска «Executive Elite» с легким загаром и ироничной улыбкой. Александр знал, что настоящий Тим, скорее всего, сидит сейчас в мятой футболке с красным лицом в своем пентхаусе на 102-м этаже, но корпоративный этикет Москвы не позволял показывать даже друзьям свое истинное, биологическое состояние.
— Ты же знаешь, Тим, мазь работает. Медленно, но работает, — Александр позволил себе слабую улыбку. Он ценил этого человека. Каждый месяц на счет клиники падал солидный транш от «Анонимного благотворителя», и Левин знал, что это Тим отстегивает часть своих баснословных гонораров за разработку масок, чтобы Александр мог закупать аппаратуру, редкие травы и содержать животных.
— Она работает, потому что ты упрямый как черт, Саша. Но мир не хочет лечиться, он хочет красиво выглядеть, — Тим вздохнул, и его маска идеально сымитировала это движение. — Слушай, я вот смотрю на тебя и тут не нужно быть врачом, что бы… Ты же скоро в камень превратишься. Тебе нужна женщина, Левин! Настоящая, из плоти и крови, или хотя бы с хорошим рейтингом в «Love-Нейро». Хватит быть таким хмурым. Одиночество в твоем возрасте — это патология, которую не вылечишь твоими примочками!
— У меня есть ты, Тим. Этого достаточно для моей социальной нормы, — отшутился Александр, глядя в окно на серый Московский проспект.
— Что ты там вздыхаешь?! Ты молод и красив тем более врач, а все без девки! — в этот момент Тим включал мамку и сводницу одновременно — Я тебе говорю, все проще, чем кажется, вот, взять хотя бы меня! Я знаю, что у меня под маской, что теперь?! Короче говоря, только скажи, они часто на твое болото гоняют! И почти все модели, актрисы, ну, творческие, так сказать личности ха-ха! Я могу тебя с кем-нибудь познакомить, направить, так сказать на профилактику! Ха-ха!
— Тим, я думал ты по делу…
— А это разве не дело?! Ты ж мой единственный друг с курса! Конечно, я думаю о твоем благополучии! — это была правда, Левин и Тим сдружились с первого курса, сначала они были просто соседями по комнате в общежитии. Закрытый, но пробивной Александр с прямой спиной и хмурым взглядом сразу дал понять, что он очень серьезно настроен, а смешливый, разболтанный Тим в поношенном пиджаке, составлял ему полную противоположность.
Поначалу Левин отнесся недоверчиво к открытой улыбке и постоянным шуткам, но со временем понял, что это просто черта характера, совершенно естественная и беззлобная.
— Я серьезно. Ты скоро начнешь здороваться за руку с привидениями. Найди себе кого-нибудь, кто заставит тебя включить дома свет.
— Спасибо за заботу, Тим. Но сейчас мне пора. У меня обход по секторам, люди ждут. Обычные люди, понимаешь? — подчеркнул Александр.
— Ладно, последний герой.. Купи себе хотя бы нормальный кофе, а не ту пыль, что ты варишь в своей медной кастрюле. Обнимаю, если надумаешь у меня полно дамочек в очереди! Ха!
Связь оборвалась, Александр еще минуту смотрел на погасший экран. Совет Тима вызвал у него странное чувство — легкое покалывание в районе груди, которое нельзя было списать на радиацию. Он надел свое черное пальто и закрыл глаза, в темноте он снова увидел лицо своей матери.
Глава 2. Тени Китайского квартала
Александр Левин вызвал себе такси на антигравитационной подушке, миновал строгую тишину Московского проспекта, и вскоре ритм города сменился на лихорадочный пульс Китайского квартала. Здесь, за невидимой границей Сенной площади, воздух становился плотнее, пропитываясь запахом соевого соуса, жженого пластика и дешевого озона. Что бы всем было понятно куда их занесли ноги, сразу на входе гордо раскидывалась огромная голограмма Великой Китайской стены, изображение опоясывало практически весь квартал.
Весь район был залит густым красным светом. Если в остальном Петербурге багровый оттенок на коже считался клеймом болезни, то здесь его дерзко превратили в символ сопротивления жизни и силы. Красный неон вывесок, красные бумажные фонари и алые блики на стеклах создавали иллюзию всеобщего здоровья: в этом свете воспаленные лица прохожих не казались больными, органично сливаясь с окружающей средой.
Люди здесь двигались быстрее, напоминая суетливых насекомых. Работяги в промасленных куртках из грубой синтетики сталкивались плечами с модниками в куртках AIETHNO, чьи спины мерцали драконьей чешуей. Лица большинства были скрыты за масками — от дешевых, битых пикселями фильтров до гладких фарфоровых аватаров. Но стоило Александру войти в лабиринт переулков, как на него начали оглядываться. Во первых он был вдвое выше, а во вторых, его знали. Сарафанное радио — единственная сеть, которую не могла взломать даже мафия — разносило весть о «Докторе без маски» быстрее, чем работал нейроинтерфейс. Для местных он был почти легендой: белым человеком, который не боится касаться красной плоти голыми руками.
Квартал жил в состоянии острого социального раскола. Вдоль главной магистрали высились «Золотые Террасы» — зеркальные иглы элитных небоскребов. Здесь AR-покрытие было безупречным, как отполированный алмаз. Сквозь прозрачные стены верхних этажей можно было увидеть, как хозяева жизни медитируют в виртуальных бамбуковых рощах, пока их личные голографические драконы лениво рассекают пространство гостиных, рассыпая золотистые искры кода.
Но стоило Александру свернуть в сторону складов, как благополучие обрывалось, словно битая ссылка. Начинался «Лабиринт Красных Фонариков». Здесь старые доходные дома были изуродованы хаотичными наростами самостроя, опутаны гроздьями черных проводов и ржавых труб, похожих на вскрытые вены. В этих тесных щелях AR-сигнал постоянно давал сбои. Над головами грузчиков и подсобных рабочих, возвращавшихся со смен, маски-фильтры мерцали и гасли, как умирающие звезды. На долю секунды из-под ликов древних воинов проглядывала серая, изможденная кожа и настоящие, полные усталости глаза. В этом хаосе проекций и нищеты Александр чувствовал себя нужнее, чем где-либо еще: здесь ложь технологий была слишком тонкой, чтобы скрыть настоящую человеческую боль.
Узкий, грязный переулок в Лабиринте Красных Фонариков — здесь был слышен скрип старых деревянных лестниц, запах чисто выстиранного белья и свежего супа — маленькое чудо в этом хаосе. Александр остановился у обшарпанной двери многоквартирного дома. Он знал это место — здесь ютилась семья Линь, пять человек в крошечной квартире, где каждый квадратный метр использовался с умом.
Александр поднялся на четвертый этаж дома, фасад которого был до самого верха залеплен блоками внешних кондиционеров и спутниковыми тарелками. Дверь квартиры Линь открылась, и шумный, лихорадочный мир Китайского квартала остался позади.
Внутри царил идеальный, почти храмовый порядок. Квартирка была крошечной, но каждый предмет в ней занимал строго выверенное место согласно учению фэншуй, направляя потоки энергии «ци» вопреки давлению бетонных стен. У входа стояла массивная каменная статуэтка Бися — мифического существа, охраняющего дом от злых духов и цифрового шума. В «зоне богатства» на красной шелковой салфетке застыл Хотей, вырезанный из нефрита, а в углу мерно журчал миниатюрный фонтанчик: звук воды перекрывал гул серверов за стеной. Воздух был густым от аромата сандала и сушеных трав, которые Линь-по развешивала над притолокой, чтобы отгонять «болезненный ветер». Семья Линь, несмотря на бедность и болезнь, была невероятно гордой и чистоплотной. Они заботились друг о друге с трогательной нежностью.
Они все в разной степени страдали от радиодерматоза, но старались держаться друг за друга. Левин осмотрел маленькую дочку, спящую на руках у матери, проверил состояние отца, который только что вернулся с огромного склада товаров. Его руки и спина оставляли желать лучшего, но мужчина был совершенно спокоен на свой счет. На удивительно чистой маленькой кухне все кипело, Мама, Минь-по, варила что-то ароматное для соседей, обменивая домашнюю еду на услуги или продукты, многие попросту не успевали готовить.
Наконец, он подошел к кровати у самой стены, где лежала пожилая женщина.
— Ну как ты, бабушка? — спросил Александр, присаживаясь рядом.
Старуха слабо улыбнулась. Её глаза, глубокие и мудрые, смотрели без всякой цифровой мути. Она не хотела ничего кроме, как тихо умереть дома, среди своих.
— Ноги болят, доктор Саша, — прохрипела она по-русски с сильным акцентом. — Кости ломит. Кажется, скоро в землю пойду.
Александр достал из сумки шприц и ампулу с сильным обезболивающим. Он сделал укол в бедро старухи. Она вздрогнула, но боль в её глазах начала уходить, буквально через несколько минут.
Левин достал баночки с мазью. Он еще раз объяснил Минь-по и Чену, как правильно наносить её на спину отца, как часто менять повязки у малышки.
— Как твои выступления Чен?
— Все отлично мистер Левин! Мы с ребятами выступаем на улицах, где много туристов ходит, правда деньги, нужно много отдавать, за аренду места… вы же знаете, как это бывает. Но мы не жалуемся!
Старший сын обожал музыку, каждый день, после школы и помощи домашним, они вместе с одноклассниками, отправлялись на улицы для туристов и устраивали небольшие представления. Он был еще совсем мал, когда семья перебралась в новый Петербург, от перемены места парень совсем затих и погрузился в себя. Тогда бабуля Линь-по показала ему Эрху, древний инструмент переходивший по наследству. Линь-по самолично обучила его игре, передавая мелодии, которые не были записаны в цифре, но существовали в памяти поколений. Чен-по сразу влюбился в плачущие звуки инструмента, находя особенный отклик в своей душе.
Парни выступали на гудящей синтетическим битом улице вместе, играя популярный ai pop rock, разрывая воздух своими синтезаторами и гитарами нового века, в той музыке отчётливо слышалось победоносное шествие хаотичного будущего.
Но только когда Чен-по доставал свой низкий складной стульчик, среди неоновых вывесок и живой, вибрирующий звук струны из конского волоса начинал звучать, как нечто инопланетное, все вокруг замедлялось. Этот звук самой тонкой души, который невозможно подделать, проникал сквозь стены и время, в этом красивом плаче, люди обращались к своему человеческому сердцу, что-то внутри них возвращалось домой, тихий молодой парень на низком стульчике был желанным гостем из забытой эпохи.
Прибыль от выступлений приходилось делить с мафией Хун Ин, но парни были довольны.
Левин молча улыбнулся и стал собирать сумку, но перед тем, как уйти решил еще раз проведать старушку.
Лекарство вступило в полную силу: её лицо разгладилось, а в глазах, освобожденных от тисков боли, вспыхнул живой интерес. Она протянула руку под подушку и достала старую, потертую «Книгу Перемен» — И-Цзин. Рядом на бамбуковый столик легли три старинные медные монеты с квадратными отверстиями посередине.
В квартале знали: Линь-по видит нити судьбы. Люди относили ей разные подношения, а иногда и последние деньги, чтобы она бросила монеты, но Александру Левину она решила погадать сама, не задавая вопросов.
Бабушка трижды встряхнула монеты в сомкнутых ладонях и выронила их на стол. Один раз, второй, шестой… Она внимательно смотрела, как ложатся знаки — орлом или решкой, прерывистой линией «инь» или сплошной «ян», — выстраивая гексаграмму. Тонкие пальцы коснулись страницы книги.
— Ты не спрашивал, доктор Саша, но небо хочет сказать, — прохрипела она, указывая на получившийся символ. — Выпала гексаграмма «Пи». Девятая черта. Упадок близится к завершению. Сначала — крах, а затем — ликование.
Она подняла на него взгляд и добавила тише:
— Ты ищешь живое в мертвом, но скоро найдешь правду в великой лжи. Твой путь преградит золотая сеть, но за ней — чистая вода. Не бойся снимать чужие маски, но береги ту, что носишь внутри.
Александр внимательно смотрел на книгу, пока бабуля Линь говорила, его мысли остыли и притихли, словно на вечно горячую голову опустился прохладный туман. Он посмотрел в глаза пожилой женщине: в них отражались зеленые просторы старинного Китая, с деревушками, где каждая крыша стремилась в небо своими острыми уголками. Левин не найдя слов молча кивнул, он не верил в магию, но верил этой женщине, человеку которая в 2050 году, среди неонового безумия, сохранила связь с ритмами вселенной.
На прощание Чен, протянул ему сверток с драгоценным чаем и травами, оплаты с семьи Левин не брал. Саша попрощался, пообещав прийти через неделю. Выйдя на улицу, Александр вдохнул грязный, красный воздух Китайского квартала и направился дальше.
Левин миновал тесные жилые лабиринты и вышел на центральный проспект Китайского квартала — территорию «Золотых Террас». Здесь архитектура 2050 года не просто соседствовала с традициями, она возводила их в абсолют. Над городом возвышались исполинские стеклянные башни, чьи фасады были прорезаны огромными сквозными отверстиями — вратами дракона. По древнему обычаю фэншуй, они предназначались для того, чтобы мифические змеи могли беспрепятственно пролетать сквозь здания к воде. И они летали: огромные, золотисто-алые голограммы драконов с чешуей, мерцающей на 8K-разрешении, медленно ныряли в эти проемы, оставляя за собой шлейф цифровых искр, заменявших в этом районе уличные фонари.
Атмосфера здесь была иной — стерильной, напоенной запахом дорогого антисептика и искусственного жасмина.
Навстречу Левину высыпала стайка продвинутой молодежи. Эти ребята не так сильно замечали свою болезнь, в силу возраста и от того, что их маски никогда не гасли. Сегодня в моде был стиль «Кибер-Бестиарий»: лица подростков скрывали маски стилизованных неоновых волков, лис-кицунэ и механических соколов с глазами-линзами, напоминающими интерфейсы старых компьютерных игр. Они говорили на китайском, Левин из интереса, включил себе переводчик.
— Прикинь, вчера зашел в Манну под «Престолом Атлантиды», — возбужденно выкрикивал парень в маске снежного барса, чьи уши дергались в такт его речи. — Взял пасту со вкусом стейка из мамонта. Очки настроил на 4-й сезон, обедал прямо на совете кланов. Рядом сидел сам Кенджи — тот актер из главного каста! Он мне вино подливал, клянусь, я даже холод стекла почувствовал.
— Скучно! — отозвалась девушка-лисица, поправляя AIETHNO-рукав, который вспыхнул узором цветущей сакуры. — Я сегодня хочу «Рандеву с Идолом». Выберу вкус «Устрицы в шампанском» и ту реальность, где можно обедать с Чхве Мином. Говорят, в новой прошивке он даже комплименты делает, если у тебя маска из последней коллекции! Я слышала это в блоге у Люси! Она такая классная! Непонятно, как она везде успевает!
Они со смехом ввалились в одну из забегаловок Манна, и Александр, замедлив шаг, невольно заглянул в открытый дверной проем.
Вдоль стен тянулись индивидуальные капсулы-кресла, разделенные перегородками. В центре зала стояли терминалы самообслуживания, все пространство было решено в серых и металлических тонах.
Подростки подошли к автоматам, взяли по брикету самой простой безвкусной лапши и закинули в био контейнеры, с тихим шипением в них полилась горячая вода. Сев в кресла, ребята надели тяжелые обручи-очки прямо поверх своих масок. Это были не просто экраны, а нейровизоры, работающие в связке с рецепторами языка и обоняния. Как только они определились с выбором реальности, на контейнеры с лапшой сверху защелкнулись специальные крышки с арома-капсулами. Как только ребята поднесли первую вилку к губам, их реальный мир перестал существовать.
Внутри их сознания лапша превращалась в нежнейшего лобстера или сочный стейк. Окружающий мир — в палубу роскошной яхты или тронный зал. Рядом с ними садились цифровые призраки знаменитостей, запрограммированные на идеальный диалог. Молодежь ела, их челюсти двигались, а на лицах застыло выражение блаженной радости.
Александр отвел взгляд. Для него это выглядело как массовое кормление в психиатрической лечебнице. Он поправил сумку и пошел дальше. Ему нужно было спешить — в следующем квартале его ждали другие пациенты.
Левин продолжал свой путь по артериям Китайского квартала, где каждый шаг вглубь Лабиринта Фонариков отдалял его от стерильности будущего.
В первой семье, Ли, ютившейся в комнате с видом на стену соседнего склада, Саша обрабатывал плечи молодого грузчика. Тот обжегся, когда один из контейнеров с Манной разгерметизировался, обдав парня едким синтетическим паром. Вторая семья, Ван, ждала его из-за маленького сына — радиодерматоз у ребенка перешел в стадию зуда, который не давал спать всему дому. Александр привычно колол успокоительное, наносил холодную мазь и оставлял таблетки, не требуя взамен ничего, кроме обещания беречь кожу от неоновых ожогов.
Последним перед выходом к Золотым Террасам был старый господин Чжоу. Его антикварная лавка «Шелковый путь» пряталась в полуподвале, куда не пробивался ни один AR-сигнал. Здесь время замерло. Старик Чжоу, чья кожа напоминала потрескавшуюся глазурь древней керамики, корпел над пожелтевшими картами дореволюционного Китая и Петербурга.
— Смотри, доктор Саша, — прохрипел старик, бережно поправляя лупу. — Это пыль времен. Она настоящая. — Он коснулся пальцем серого налета на корешке книги с такой нежностью, словно это была драгоценная пыльца. Левин молча смазал его суставы мазью, вдыхая запах старой бумаги и настоящего, не оцифрованного прошлого.
Оставив детям старика Чжоу таблетки, уколы, мазь и указания, Левин направился к самому сердцу Китайского квартала, где нищета окончательно уступала место колоссальному богатству. Здесь возвышался Нефритовый Дворец — здание, которое в 2050 году считалось вершиной архитектурной мысли и древнего символизма.
На входе его встретили не просто охранники, а исполинские голограммы китайских львов Ши-цзы. Полупрозрачные звери, переливающиеся изумрудным светом, бесшумно рычали, сканируя каждого входящего лазерными сетчатками глаз. Настоящие секьюрити, затянутые в черные бронежилеты с тиснеными драконами, молча расступились, едва Александр предъявил свой старый врачебный пропуск. Его ждали. Левин в первый раз был удостоен такого уровня встречи, он сам до конца не понимал, почему вызвали именно его.
Внутри здание поражало своей тишиной и выверенной гармонией, огромный атриум был выполнен из матового стекла и светлого камня. Здесь не было случайных деталей: в нужных зонах мерно журчали фонтаны, чья вода была очищена до состояния жидкого хрусталя. Повсюду стояли подлинные артефакты: антикварные китайские доспехи династии Мин, чья сталь холодно поблескивала в лучах скрытых ламп, и ритуальные маски, застывшие в вечном безмолвии. Всё было расставлено по строгим законам фэншуй — каждый поток воздуха, каждый блик света был призван удерживать энергию процветания внутри этих стен.
Александр вошел в стеклянный лифт, который бесшумно скользнул вверх. На третьем этаже двери разошлись, и он оказался в офисе, который больше напоминал храм современного бизнеса.
Это было огромное, залитое мягким светом пространство. Здесь царила атмосфера абсолютного покоя и непоколебимой гордости. Белоснежные ковры поглощали звуки шагов, а панорамные окна открывали вид на багровый туман Петербурга, который отсюда, с высоты, казался лишь живописной дымкой. В воздухе пахло сандалом и очень дорогими медикаментами.
Левин шел по офису, чувствуя себя черным пятном на этом стерильном фоне. Его ждал клиент, чье влияние в квартале было сопоставимо с властью императора, и чье горе было так же глубоко, как и его кошелек.