Александр прошел через анфиладу светлых залов к массивному столу из черного лакированного дерева. За ним, неподвижный и сухой, как старый бамбук, сидел господин Ли Вэй. В свои семьдесят он выглядел безупречно: классический костюм-тройка, сшитый из тяжелого шелка, ни единой складки, ни единого лишнего движения. Его лицо, изборожденное морщинами, не знало масок — Ли Вэй был слишком горд и слишком богат, чтобы прятаться за пикселями. В его руках дымилась тонкая сигарилла, чей аромат — настоящий табак с нотками жасмина — перебивал запах стерильности.
— Присаживайтесь, доктор Левин, — голос старика был тихим, но в нем вибрировала сталь, державшая в узде весь Китайский квартал. — Мой сын, Цзянь, ждет в соседней комнате. Вы ведь знаете, зачем вы здесь.
Александр молча кивнул, История Цзяня была притчей во языцех среди тех, кто умел слушать. После смерти матери, которую Ли Вэй любил до безумия, парень сломался, он не просто ушел в виртуальность — он подсел на «сенсорный ноль», наркотик нового времени, этот препарат отключал биологические барьеры боли и страха, позволяя нейроинтерфейсам полностью поглощать психику.
— К сожалению, я не могу дать никаких гарантий, — спокойно произнес Александр, глядя прямо в глаза главе мафии. — Если я правильно понял, организм вашего сына истощен нейромодуляторами. Кожа почти потеряла способность к регенерации.
Ли Вэй медленно выпустил струю дыма, и его взгляд стал холодным, как лед.
— Если ваша мазь сработает как нужно, я вас озолочу. Если нет… я бы сказал, что ваши части тела будут мирно плыть по Новой Неве, — старик сделал паузу, и кончик его сигариллы ярко вспыхнул. — Но я понимаю и вижу состояние своего сына. Мои лекари поддерживают его состояние, и пока что я прошу вас сделать всё, что можете.
Ли Вэй нажал кнопку на столе, и стеклянная стена за его спиной стала прозрачной, в соседней комнате, залитой призрачным светом, в глубоком белом кресле лежал Цзянь. На его лице дрожала маска «Золотого Феникса», но она постоянно глючила, обнажая под собой ярко-пунцовую, воспаленную плоть. Саша взял сумку и направился к прозрачной двери, он чувствовал на себе тяжелый взгляд главы мафии.
Левин вошел в комнату, которая была зеркальным отражением кабинета отца — такое же необъятное, залитое мягким светом пространство, где стерильность граничила с храмовым величием. Здесь не было мрака или запутанных проводов. Вдоль стен низвергались водопады, чье мерное журчание должно было успокаивать, а воздух, прогнанный через мощнейшие фильтры, казался кристально чистым, почти звенящим.
Цзянь лежал в кресле нового времени — обтекаемом, белоснежном ложе, которое больше походило на скульптуру из жидкого камня. Никаких видимых кабелей, только мягкое сияние сенсоров, встроенных в подлокотники, парень выглядел мирно, словно античная статуя, случайно оказавшаяся в лаборатории будущего. Левин осторожно приподнял веко парня, зрачок, расширенный сенсорным нолем, почти не реагировал на свет фонарика, плавая в бездонной черноте. Пульс был редким и вязким, кровь превратилась в нефть, доктор перевел взгляд на шею и грудь Цзяня: в этом светлом, райском офисе радиодерматоз выглядел особенно кощунственно. Пятна не просто цвели пунцовым, они уходили вглубь, изъедая ткани, которые лишились нервных окончаний и больше не могли подать сигнал бедствия, организм парня не сопротивлялся — он просто не знал, что его убивают.
На контрольной панели, скрытой в боковой панели кресла, транслировалась картинка, там не было ни экзотических вечеринок, ни секса, ни лобстеров, там был бесконечно тянущийся берег залива, залитый неярким солнцем, и женщина в светлом платье, которая смеялась, подставляя лицо ветру. Она держала маленького Цзяня за руку, и шум волн в наушниках перекрывал гул реального города.
Александр замер, и его рука, державшая баночку с мазью, дрогнула. Эта, оцифрованная нежность среди водопадов и белого глянца ударила по нему сильнее, чем угрозы Ли Вэя.
Он вспомнил свою мать. Раю.
В его памяти она всегда пахла антисептиком и лавандовым мылом, она была врачом той старой закалки, когда белый халат казался рыцарскими доспехами. Рая часто брала маленького Сашу в клинику, и под её оптимистичным, уверенным взглядом даже самые страшные диагнозы казались просто временными трудностями. «Всё можно починить, Сашенька, — говорила она, — если видеть в человеке жизнь, а не поломку». Именно она научила его, искать там свет, даже когда всё вокруг гаснет.
Но потом пришла болезнь, она была быстрее и злее маминого оптимизма, Саша помнил похороны — самый сюрреалистичный и страшный день своей жизни. Маму кремировали в открытом гробу, но на её лицо, изуродованное радиодермией и истощением, наложили одну из первых ИИ-масок. Над телом, завернутым в саван, сияла голограмма её фотографии тридцатилетней давности: молодая, сияющая Рая с копной темных волос, не знавшая ни боли, ни фильтров.
Для Левина это было предательством. В тот день, когда тело матери превратилось в пепел, а её цифровой фантом продолжал улыбаться с постамента, его мир рухнул. Саше казалось, что маска украла у него право на честное прощание с её настоящим лицом, пусть даже измученным смертью. Внутри него зародилась пустота, которую он годами пытался заполнить, своим упрямым отрицанием прогресса.
Левин посмотрел на Цзяня, они оба были, запертыми, но в разных клетках, один пытался воскресить мать через галлюциногенный код, другой — через служение боли, которую она когда-то лечила.
— Ее там нет, Цзянь, — тихо прошептал Александр, впервые за день чувствуя, как в горле встает ком.
Он бережно, начал наносить мазь на воспаленную кожу парня.
Левин закончил перевязку, аккуратно закрепив края стерильного полотна на измученном теле Цзяня, и вышел обратно в главный кабинет. Просторное, светлое помещение встретило его звенящей тишиной. Господин Ли Вэй ждал его за тем же столом, в той же позе, но с новой сигариллой.
— Ну, что вы мне скажете, доктор?
Александр чувствовал, как воздух в комнате сгустился, он хорошо понимал, что этот человек может оборвать его жизнь одним коротким жестом, и охрана за дверью даже не вздрогнет. Но страха не было. Внутри Саши пульсировала лишь одна мысль: его клиника, он думал о деле, в которое верила Рая, он словно чувствовал присутствие матери за своим плечом в этом стерильном храме богатства.
— Я сделал всё, что мог, — голос Александра звучал спокойно и уверенно, хотя внутри него не было никакой твердой гарантии успеха. — Если мазь подействует так, как я на это надеюсь, я с вашего позволения продолжу лечение вашего сына, нам нужно время, чтобы кожа начала принимать лекарство, а не отторгать его вместе с радиацией.
Ли Вэй не шелохнулся, мужчина в шелковом костюме смотрел Левину прямо в глаза, не моргая. Казалось, он сканирует все его тело, пытаясь найти в нем след корысти или страха.
— Но есть одна важная деталь, о которой я обязан сказать вам, господин Ли Вэй, — Тишина в кабинете стала физически ощутимой. Левин глубоко вздохнул, — Ваш сын не хочет жить, а от этого у меня нет лекарства, — Ли Вэй прищурился и молча стиснул кулаки — Вы можете купить лучшие мази в мире, но если он сам не захочет вернуться в свое тело, мои усилия лишь отсрочат финал. Он выбрал цифровое забвение, потому что реальность для него невыносима.
Глава мафии впервые услышал подобное; обычно люди в этом здании говорили только о котировках, дозах и гарантиях. В глубине души Ли Вэй почувствовал благодарность к этому хмурому доктору за его безжалостную честность.
Не сводя глаз с Левина и не проронив ни слова, Ли Вэй медленно и тяжело кивнул. Это был жест признания — не как босса мафии, а как отца, который услышал приговор, но получил шанс.
С тяжелым сердцем Саша покинул Нефритовый замок, он быстро скользнул по улочкам и вызвал машину, оставляя Китайский квартал позади. 2050 год продолжал свой бег по улицам Петербурга, а Левину казалось, что он каждый раз заново ощущает суть своего времени — эпохи идеальных фасадов и разбитых сердец.
Александр возвращался домой, когда над Петербургом начали сгущаться сиреневые сумерки. Город не засыпал, он просто менял кожу, по ИИ-радио, чей голос доносился из динамиков пролетающих мимо дронов-курьеров, монотонно диктовали границы: Московский проспект официально входит в юрисдикцию Русского квартала через пару недель.
Несмотря на висящий в воздухе смог, атмосфера вечернего проспекта была уютной. Люди возвращались с работы, фонари, лишенные всяких опор, дрейфовали в воздухе на магнитных подушках, выстраиваясь в бесконечные золотистые гирлянды. В опускающемся тумане их свет становился мягким; лампочки мерцали в сером мареве, словно пытаясь разогнать дым и копоть надвигающейся ночи.
Саша замедлил шаг у высокой старой двери, над которой не было неона — только потрепанная вывеска «Пирожковая на Московском» и едва уловимый, сводящий с ума запах поджаристой корочки, это заведение, когда-то давно показала ему Рая. Левин зашел внутрь, здесь, в старинной пекарне, время теряло свою власть. Внутри время словно повернуло вспять, это было пространство, вырванное из цепких лап 2050 года. Вдоль стен стояли грубые, тесаные деревянные столы на длинных, устойчивых ножках, приглашая присесть и почувствовать вес настоящего дерева под ладонью. В углу, на старом буфете, блестели боками несколько начищенных до зеркального блеска самоваров — архаичные, но рабочие машины для кипячения воды. Единственное, что напоминало о новом времени — дешевый, парящий под потолком тонкий плазменный телевизор, в нем ии ведущий что-то бормотал себе под нос о пользе мирового прогресса.
Левин купил буханку ручной работы, еще хранившую тепло печи, и бережно спрятал её под пальто. Сталинка встретила его тишиной под высокими потолками, которые, все еще помнили голос его матери. Саша долго стоял под душем, смывая с себя запахи Китайского квартала, вода была горячей, она обжигала его красную, воспаленную кожу.
Накинув любимый халат, Левин плеснул газированной водки в бокал и вышел на балкон. Внизу мерцал Московский, переливаясь миллионами огней, Саша достал пачку крепких сигарет.
Прозрачный сигаретный дым смешался с плотным туманом, Левин на секунду закрыл глаза и все вокруг снова наполнилось светом красных фонариков. Саша стоял посреди Китайского квартала в самый разгар ночи. Вокруг, в багровом мареве, гудел открытый рынок — хаотичное нагромождение прилавков, где прямо в огромных чанах шипело масло, а воздух был пропитан едким дымом специй и жженого сахара. Левин шел сквозь толпу, пока не замер перед огромной, горой старых книг. Их страницы шелестели на ветру, словно тысячи крыльев, доктор потянулся к ним, чувствуя родной запах пыли и клея, но остановился. Левин краем глаза уловил несвойственное для этих мест движение — пронзив аморфную возню призраков, мелькнул силуэт напоминающий белую птицу.
Среди сутолоки и неона скользила девушка. Её длинные светлые волосы, уложенные мягкими волнами мерцали, напоминая о холодном, но чистом воздухе с горных вершин. Она шла легко, почти не касаясь земли, и доктор, сам того не понимая, подчиняясь какому-то древнему инстинкту, последовал за ней.
Он ускорял шаг, но расстояние между ними не сокращалось, она всё время оставалась к нему спиной, мелькая между рядами красных фонариков. Левин не отрывал взгляда от мерцающего белого силуэта. Звуки рынка внезапно начали нарастать: крики торговцев превратились в нарастающий, агрессивный гул, шипение масла стало оглушительным, а свет от фонарей начал пульсировать, болезненно ударяя по глазам.
Александр сорвался на бег, сердце колотилось в горле, незнакомка была уже совсем близко, он видел, как её волосы переливаются алым в свете ламп. Саша протянул руку, пальцы уже были готовы коснуться её плеча… Но, всё вокруг вспыхнуло невыносимым белым светом, и Левин резко распахнул глаза.
Он лежал в своей постели, тяжело дыша. Пот градом катился по лбу, простыни прилипли к телу, в комнате царила тишина, перед глазами всё еще плыли белые круги, а в ушах стоял настойчивый, режущий звук. Только спустя несколько секунд Александр понял, что это не эхо сна, а реальный, требовательный звонок.
— Здравствуйте, Александр Михайлович, я знаю у вас сегодня небольшой прием и вы видимо задерживаетесь, — голос Ольги звучал непривычно высокими нотами, что тут же насторожило. Обычно она была сама невозмутимость.
— Да, Оль, я… скоро буду. Что-то случилось?
— Ну… Тут у нас пришла одна пациентка, ее не было в списке, некая Люси — Ольга сделала паузу, даже по цифровой связи чувствовалось, как она пытается подобрать слова. — Говорит вы знакомы, и хочет на прием именно к вам, Александр Михайлович. Мы пробовали с ней разговаривать, но она… Весьма необычная особа.
— Люси? — Левин повторил имя, нащупывая в воспоминаниях, что-то знакомое.
— Да, назвалась именно так.
В голосе девушки прозвучало недоумение, а чтобы Ольга чему-то удивилась, нужно было всерьез постараться. Левин, еще не до конца понимая, что происходит, почувствовал сначала волну раздражения от этого нахальства, а затем любопытства — никто еще так настойчиво не врывался в его жизнь.
Левин резко поднялся с кровати, голова у доктора пошла кругом, комната качнулась.
— Я скоро буду, пусть подождет…
— Да! Она уже у вас в кабинете, не меньше часа, — Ольга, кажется, тоже была искренне возмущена такой наглостью. — Прошла мимо всех правил и уселась на диван, и маска у нее… я таких не видела, сказала, что вы единственный, кто ей нужен.
Саша замер и уставился в стену.
— Хорошо. Никого больше не пускать, — бросил он и отключил связь.
Левин влетел в клинику спустя полчаса, злой и взвинченный. Времени хватило лишь на то, чтобы наспех почистить зубы и натянуть одежду, которая теперь казалась ему неудобной и тесной. Раздражение закипало в нем, как не выпитый, перегретый кофе в турке: его личное пространство, его утренний ритуал и профессиональный график были вероломно нарушены. На собственный прокол Левин решительно закрыл глаза.
Не сбавляя шага, он выхватил из рук онемевшей Ольги карту пациентки и, не удостоив её даже взглядом, взлетел по лестнице. Массивная дверь кабинета распахнулась с грохотом, ударившись об ограничитель.
— Кто вы и что себе позволяете?! — выкрикнул он, замирая посреди помещения.
На его старом диване, среди стеллажей с пыльными книгами и склянками, невозмутимо сидела девушка.
Длинные, пшеничного цвета волнистые волосы тяжелым шелком рассыпались по плечам. Левин застыл, так и не донеся бумаги до стола. Его профессиональный взгляд мгновенно зацепился за её лицо: кожа была невероятной — фарфоровой, бледной, с легким, едва уловимым натуральным румянцем. Она казалась ожившей нимфой из утраченных сказочных лесов, не знающей ни радиации, ни смога.
Девушка полностью проигнорировала появление Левина, не поднимая головы, она увлеченно листала ленту новостей на своем гаджете. Полупрозрачный гаджет, не толще листа бумаги, в её руках казался застывшим осколком льда. Она была одета в неземное, почти невесомое кружево — лимитированную серию платьев «Divine sky» от AIETHNO. Ткань жила своей жизнью, переливаясь нежными пастельными тонами, словно запечатленный в нитях самый красивый рассвет на море. Её тонкие пальцы с безупречным жемчужным маникюром ловко скользили по экрану. Наконец, она медленно подняла на доктора глаза.
В этот момент Левин понял — это всё-таки маска. Но покрытие было совершенно нового формата, запредельного уровня качества: оно сидело на лице так идеально, что мимика казалась абсолютно естественной. Выдавали её только глаза — слишком яркие, неестественно глубокого изумрудного цвета, лишенные той усталой мути, которая была свойственна практически каждому жителю Нового Петербурга в 2050 году.
— Доктор Левин, — произнесла девушка, и звук её голоса заставил сердце Саши пропустить удар. — Я уже начала думать, что вы не придете.
Сделав глубокий вдох, Александр заставил себя успокоиться. Он направился к столу, стараясь не смотреть на то, как рассветные тени её платья играют на стенах кабинета.
— Я повторяю свой вопрос, — произнес он, и его голос прозвучал твердо, обретая привычную врачебную сталь.
Девушка хитро прищурилась. Её изумрудные глаза на мгновение вспыхнули ярче, а тонкая рука ловко скользнула в невидимый, вшитый в кружево карман.
— Мое имя есть в документах, доктор. Я так долго ждала вас… Вы позволите, я закурю?
— Нет, — Левин насупился, демонстративно уткнувшись в бумаги, которые отдала Ольга. В графе «Имя» значилось короткое: Люси — Почему вы сказали, что мы знакомы?
— Все знают меня, я решила, что и вы знаете, разве это не так? — женщина расслаблено болтала ножкой под слоями кружева.
— Нет.
— Говорят, вы лучше всех разбираетесь в нашей всеобщей проблеме, — она проигнорировала его запрет. Щелкнула изящная зажигалка.
— Нет, — сухо отрезал Саша.
— Значит, все лгут?
— Нет.
Левин поднял голову и замер, тонкая сигарета уже дымилась в её пальцах, наполняя комнату дорогим ароматом вишневого табака. Люси смотрела на него с вызовом, медленно выпуская облако сизого дыма прямо в сторону его стеллажей с книгами.
— Послушайте, я не понимаю, зачем вам… — начал он, но его грубо прервали.
— Я надеялась, вы пригласите меня на свидание и расскажете всё о своей чудесной мази, слухи распространяются быстро — она улыбнулась, и эта улыбка, идеально просчитанная кодом маски, была обезоруживающе живой.
— Что?! Нет! О чем вы вообще…
— Мистер нет… Значит, вы отказываетесь меня лечить?
Левин пребывал в полном недоумении. Гнев снова начал закипать где-то под ребрами, смешиваясь с остатками похмельной тяжести. Он решил включить «профессионального дурака».
— Послушайте, во-первых, я даже не вижу проблемы, ваша кожа, — он обвел рукой её идеальный лик, — в прекрасном состоянии, во-вторых, я не до конца уверен, что вы пришли по адресу. У нас реабилитационный центр, а не салон красоты для элиты.
— М-м-м, как жаль, значит, я зря ждала вас. Ну что ж, бывает.
Люси поднялась с дивана, её плавные движения вторили невесомому полупрозрачному платью, слои кружева при ходьбе отозвались тихим шорохом, похожим на шепот прибоя. Она подошла к его рабочему столу вплотную, нависнув над кипой бумаг.
— Если вы вдруг передумаете, меня легко найти.
Не сводя глаз с Левина, женщина затушила сигарету в его серебряной антикварной пепельнице, подарок Тима — вещи, к которой Александр позволял прикасаться только себе. Развернувшись, Люси направилась к выходу. Она толкнула тяжелую дубовую створку и вышла, оставив дверь широко открытой.
Левин остался сидеть в кресле, негодующий и растерянный. Из коридора в его кабинет ворвались звуки клиники: чей-то кашель, шум шагов и пение птиц. В пепельнице всё еще вился тонкий локон дорогого дыма.
Через минуту после того, как эхо шагов Люси стихло, в дверном проеме появилось лицо Юрика. Оно выражало такую степень изумления, что казалось, его рыжие брови вот-вот улетят за линию роста волос.
— Это что еще за птица? — выдохнул он, не заходя внутрь.
Левин так и сидел за столом, неподвижный, словно статуя, не успевая соображать. Похмелье, временно отступившее под натиском адреналина, возвращалось тяжелой, тягучей волной.
— Эта девушка… Люси, она блогер из высшего интернета! — подала голос Алина, выныривая из-за худой и высокой фигуры Юрика.
Алина была врачом общей практики, молодой девушкой-акушером, которая успевала подрабатывать на всех отделениях сразу. В клинике её знали как самого доброго человека, чьими главными секретами владела «Мамо» — огромная старая черепаха в стеклянном террариуме, жившая в самом конце коридора на втором этаже. Маленькие уши Мамо знали, сколько детей Алина запланировала в своих мечтах и как часто в этих фантазиях она уезжала в отпуск вместе с доктором Левиным.
— Вы что?! Все слышали?! — Левин наконец обрел дар речи, обводя коллег тяжелым взглядом.
— Мы всё-всё слышали, Александр Михайлович, — голос Ольги, невидимой, но вездесущей, раздался из динамика под потолком. — Дива покинула нашу лачугу… и даже помахала мне ручкой на прощание. Очень странная женщина.
— Еще бы ей не быть странной! Её смотрят все кварталы! — Алина с жадностью впилась в экран своего гаджета, листая ленту. — Но что она забыла у нас? Она рекламирует топовые клиники, включая Московские! Её лицо стоит как годовой бюджет нашего района.
— Да, странно… а знаете, кого она мне напомнила? — Юрик выставил вперед указательный палец и смешно выпучил глаза, изображая озарение.
— М-м? — Алина не отрывалась от ленты.
— Белого павлина! Вот с таким хвостом! — Юрик широко развел руки, едва не задев стеллаж с инструментами.
— Ты всех, что ли, по птицам меришь? — Девушка на мгновение замерла и с искренним удивлением посмотрела на рыжего растрепу.
— Не… ну а чего? — Юрик расплылся в широкой, простодушной улыбке. — Ты вот, например… самая красивая птица. Птица счастья.
— Ой, да перестань! — Алина вспыхнула, и её AIETHNO-брошь на халате на секунду окрасилась в нежно-розовый цвет.
— Перестаньте вы все! — Левин с силой обхватил гудящую голову руками. — У нас приемный день! У нас люди с реальными проблемами, а не с этим, вот… всем!
Саша замялся, не зная, какими именно словами описать ситуацию, похмелье взялось за него с новой силой и все, что ему хотелось это горячий душ.
Алина сделала шаг вперед, мягко коснувшись края его стола. Левин, все еще сжимая виски, медленно поднял на нее тяжелый взгляд. Его глаза, налитые красными прожилками после бессонной ночи и визита Люси, казались в этот момент особенно воспаленными.
— Подменишь? — выдохнул он, и в тишине кабинета этот вопрос повис тяжелым грузом. — Ты всё знаешь, Оля поможет с картами… Народу сегодня не так много, как обычно.
Алина замерла, глядя на него со смесью сочувствия и лукавства.
— Только если вечером у нас будет свидание, — выпалила она. И без того розовые щеки девушки мгновенно стали пунцовыми. Радиодерматоз еще щадил ее юное лицо, а регулярное использование мази Левина — к которой у Алины был особый доступ — делало кожу почти неуязвимой для городского смога, она знала цену этой близости. — Что скажете, Александр Михайлович?
Их отношения нельзя было назвать романом. Это были редкие, почти механические вспышки эндорфинов, суррогат близости в мире, где всё становилось цифровым, Левин с самого начала жестко очертил границы, Алина соглашалась на любые условия, надеясь, что когда-нибудь его ледяное спокойствие даст трещину. Саша не любил ее, и они оба это знали, но их встречи вне работы притупляли боль одиночества.
Обычно они ходили в клуб «Грибыч» в Русском квартале. Граница этой территории проходила всего в одной улице от Московского проспекта, но по ИИ-радио уже вовсю трубили, что через пару недель и сам Московский по закону войдет в черту русского сектора.
— Хорошо, — коротко бросил Левин, закрывая глаза. — В восемь у входа.
Алина просияла и начала быстро натягивать халат, готовясь к приему. Александр же, не оборачиваясь, схватил пальто и вышел в коридор. Ему нужно было смыть с себя этот день прежде, чем он окончательно сойдет с ума.
Левин стремительно шагал по Московскому проспекту, стараясь не поднимать взгляда на небо. Над головой, жужжа сервоприводами, рабочие-дроны растягивали гигантские виртуальные полотна — цифровой гибрид китча и пропаганды. На полупрозрачных щитах смешались хохломские узоры, лики святых и строгие схемы нейросетей, а поверх всего этого кроваво-красным неоном пульсировала надпись: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В РУССКИЙ КВАРТАЛ! ТРАДИЦИИ. ЧЕСТЬ. БЕЗОПАСНОСТЬ». Саша недовольно пыхтел, пряча подбородок в воротник пальто. Весь этот сюрреализм — попытка натянуть прошлое на гниющий каркас будущего — вызывал у него физическую тошноту.
Как только Левин вошел в парадную и гул машин Московского проспекта остался за массивной дверью, доктор почувствовал почти физическое облегчение. В этих стенах время замедлялось, вязло в старой лепнине и высоких сводах. Саша медленно поднялся по широкой лестнице, звук его шагов эхом уходил в темные пролеты. Он тихо открыл свою дверь и, войдя, плотно прижал её спиной, поворачивая замок — отсекая себя от мира снаружи.