Игры героев

Глава 2

Воспоминания вновь нахлынули на него, и он ничего не мог с собой поделать.

Они ходили на разведку к мосту, который им приказали взорвать, и теперь возвращались. Мостов было так много и так много было «первоочередных целей», как их называли генералы в Барселоне, что Джек сейчас не мог вспомнить даже названия реки. Он помнил только, как выглядел тот мост. Висящий на трех опорах ажурный силуэт, чудо техники, переброшенное через триста пятьдесят футов над глубокой речной долиной. И он должен был помочь превратить этот мост в груду бесформенных обломков.

Стояло лето. Большую часть он провел с группой Кьеро в холмах над мостом, лежа на ковре из сосновой хвои и терпеливо наблюдая в цейсовский бинокль за движением по мосту и сменой часовых. Пока они лежали там, выпили всю воду из двух бурдюков, сделанных из козлиных шкур. И когда после полудня они возвращались в лагерь, во рту у них пересохло, к тому же им здорово хотелось есть. Сын Кьеро, Пабло, вчера убил фазана, и они с вожделением предвкушали на обед свежую дичь.

Джек скакал на лошади обратно в лагерь, позабыв жажду и голод. Он думал только о Рени. О том, как он вновь увидит ее, прикоснется к ее руке и прижмет к себе, вдыхая лесной запах, идущий от ее волос. Он расскажет ей все, что видели они сегодня. Расскажет даже о ястребе, который сопровождал их кругами, пока они шли из лагеря в направлении моста, поеживаясь от утреннего предрассветного холода. Расскажет, как ястреб оставался с ними, пока велось наблюдение. И даже сейчас, когда они возвращались домой, ястреб кружил над их головами. Джек объяснит ей также, как они установят заряды на опорах под мостом. Он собственноручно продемонстрирует Рени, как они привяжут пакеты со взрывчаткой в наиболее уязвимых местах максимального давления опор, чтобы после взрыва мост рухнул наподобие карточного домика.

Кожаное седло скрипело под ним. Идущая впереди лошадь Кьеро подняла хвост, и посыпались конские яблоки. Они ехали по лесу. Сосновый запах смешивался с запахом человеческого пота и лошадиного, а Джек все думал о Рени. Поздно вечером они положат свои спальные мешки у входа в пещеру и станут заниматься любовью под ночными звездами. Так, как она всегда этого хотела:

– Langsamm, Джек, медленнее, пусть это длится вечно.

Кьеро первым почувствовал тревогу. Что-то не так. На подходах к лагерю не оказалось часовых. А ведь его сын Пабло должен был расположить людей вокруг лагеря для наблюдения за подходами. Однако их ни разу никто не окликнул. Никого не было. Они пришпорили коней, пригнувшись к холкам, чтобы быстрее и легче преодолеть подъем на холм. Джек почувствовал разлившийся вокруг запах тревоги и опасности.

На подходе к лагерю их встречал Пабло. Рука его, словно в приветствии, была поднята вверх, ладонь вывернута наружу, а глаза неподвижно уставились на них. На какой-то миг Джек почувствовал облегчение: здесь все в порядке. Просто оставшиеся в лагере проявили беспечность и не выставили часовых.

Только приблизившись, они разглядели, что Пабло пригвожден к дереву штыком, проткнувшим грудь. Рука, поднятая в вечном приветствии, была прибита ржавым гвоздем, а голову в прямом положении удерживал кожаный ремень.

Джек не мог себя заставить смотреть на кровавую кашу в том месте, где у Пабло должен был находиться рот. Он пришпорил лошадь и, поднявшись на холм, увидел четверых оставшихся в лагере мужчин, уложенных ровненько в ряд у погасшего костра. Все они умерли ужасной смертью, убиты с непостижимой для Джека жестокостью.

Женщин – жен Кьеро и Пабло, а также Рени – нигде не было видно. На мгновение Джек позволил себе поддаться слепой надежде: возможно, женщин нападавшие увели с собой. По их следам он проберется к вражескому стану, дождавшись темноты, освободит их, спасет Рени. Тщетная надежда.

Джек неторопливо посмотрел на вход в пещеру, но Кьеро уже спрыгнул с лошади и вбежал внутрь. Минутой позже Джек услышал крик, перешедший в стон, раскатившийся по окрестным горам животный крик боли и гнева.

Джек подбежал к пещере. Ему не хотелось входить внутрь, но он знал, что должен увидеть все своими глазами.

– Рени! – наконец закричал он, замешкавшись у входа.

Кьеро, пошатываясь, вышел на свет из пещеры. Глаза его были мутны, а вытянутые вперед руки окровавлены.

– Не ходи туда, ирландец.

Джек проснулся, невольно вздрогнув от голубиного воркования за окном, резко сел на постели. Он чувствовал растерянность. Сердце отчаянно, гулко колотилось. Он никак не мог понять, где же находится. Сквозь высокие двустворчатые окна в комнату лился яркий солнечный свет. Занавеси на окнах шевелил легкий утренний ветерок. Цепким взглядом Джек охватил все вокруг. Наполненная воздухом комната, большая и просторная. Высокие потолки, дубовый паркет, белые стены. По стенам развешаны выполненные маслом полотна: святая Бриджит, виды британских пустошей, болота и вереск. Над кроватью прибит черный крест святой Бриджит. Кровать покрыта пахнущими свежестью простынями. Джек испытывал некое странное, непривычное ощущение. Ему понадобилось время, чтобы понять это: по его телу не ползают вши.

Кошмар страшной смерти Рени был для него реальнее настоящего. И он, словно отмахиваясь от наваждения, провел ладонью по лицу, пытаясь окончательно проснуться. Вновь огляделся, но комната оставалась на своем месте, и занавески на окнах по-прежнему колыхались от утреннего ветерка. На постели в ногах лежал грубошерстный черный твидовый костюм, похоже его размера. Рядом – нижнее белье и рубашка. Возле постели – пачка газет, подборка лондонской «Таймс». Полистав газеты, Джек увидел, что это подборка за два последних года.

«Соберись, – приказал он себе, внезапно вспомнив события прошлого вечера. – Забудь прошлое. Дай ему умереть. Думай о жизни». Джек взял первую газету, датированную 28 ноября 1938 года. Газета вышла через два месяца после того, как он попал в плен и оказался в испанской тюрьме. Он начал читать первую страницу. Пока еще у него не было желания встречаться с Зифертом.

Он добрался до сообщений об устроенных ИРА взрывах в Манчестере в 1939 году и успел прочесть сообщения об объявлении Германией войны Польше, когда высокие полированные двери распахнулись и в комнату вошел Вальтер Зиферт.

– Воскрешение Лазаря из мертвых. – Зиферт держал в руках поднос с завтраком. Из носика серебряного чайника шел пар, стопка тостов и оранжевый мармелад на тарелке, три яйца и вестфальская копченая ветчина – из того, что можно было найти в Берлине, она больше всего походила на бекон. Чудесный аромат еды защекотал ноздри все еще лежащего в постели Джека. Он восхищенно покрутил головой.

– А где танцовщицы?

– Их я запланировал на более позднее время. – С этими словами Зиферт поставил поднос на изящный полированный столик. С гнутыми ножками, словно у больного артритом фермера, по определению Джека. Наверняка на этот столик можно нацепить бирку с названием стиля, мастера и высокой ценой. Однако ни стиль, ни цена ему были неизвестны. – Ты выглядишь получше, – отметил Зиферт, наливая густой темный чай в китайскую фарфоровую чашку. – Спал всю дорогу в Берлин и здесь, пока тебя раздевали, тоже спал. Это серьезное достижение, Джек. Даже для тебя.

– А не собираешься ли ты мне рассказать, в чем же дело?

– Всему свое время, Джек. – Зиферт потер белые ладони друг о друга. – Сначала набей чем-нибудь свое брюхо.

Судя по твоему виду, ты вполне можешь осилить изрядный завтрак. – Он кивнул на газеты. – Как видно, знакомишься с последними новостями. А новости все лучше и лучше. Обрати внимание хотя бы на эту. – И он вытащил из пачки номер газеты за май 1940 года: «Гитлер захватывает страны северной низменности»[5]. Или эта: «Париж пал».

Джек пробежал глазами сухой отчет о событии, выглядевшем для него полным крушением цивилизации. Подняв глаза от газеты, он увидел улыбающегося Зиферта.

– Знаю, о чем ты думаешь, Джек. Но это еще не конец всего. Скорее – начало. Даже для Ирландии. Посмотришь. Ну а сейчас ешь, пока яйца не остыли. А потом примерь костюм. По-моему, он должен быть тебе впору, а вот насчет обуви я не так уверен.

Зиферт поднял с пола пару оксфордских туфель. Они выглядели необычно и напоминали по фасону те, какие Джек привык носить в Дублине.

– Где, черт возьми…

Теперь Зиферт просто-таки светился от удовольствия.

– Мне прислали эту пару из Дублина. Видишь ли, Ирландия нейтральна. И экспортная торговля еще жива. Я побуду в соседней комнате. Одевайся.

Джек смотрел на худощавого человека, выходившего из комнаты. Как странно он выглядит в этой нелепой черной форме с серебряным кинжалом на поясе. Они не виделись более семи лет. С тех пор как Зиферт уехал на родину в 1933 году из Дублина, где проходил научную стажировку по кельтским языкам. Джек вспомнил, что в 1936 году он написал Зиферту письмо, в котором осудил его вступление в почетные члены СС. Это было его последнее письмо, и переписка на том прекратилась. Джек решил, что Зиферт совершенно свихнулся на идеях Гитлера о новой Германии.

Их связывали особые отношения, и Джека тогда огорчило, что они прервались по политическим причинам. Он познакомился с аскетом Зифертом, когда решил отложить в сторону оружие и наполнить свою голову чем-то еще, помимо военной тактики. Джек стал студентом Тринити-колледжа в двадцать восемь лет. Он выделялся среди других студентов, и репутация его шла впереди него, но Вальтер Зиферт, его руководитель, относился к нему, как к любому другому студенту. Они быстро подружились. Зиферт для Джека стал наставником, старшим братом и отцом.

Джек принялся за еду, и ее аромат вытеснил из головы все остальные мысли. Два года ему давали только баланду и черствый хлеб. Бекон и яйца показались ему посланием свыше, и он съел все до последней крошки, подобрав кусочками тоста желтую подливу.

И сразу же понял, что совершил ошибку. Он окинул быстрым взглядом комнату в судорожных поисках; увидел дверь в стене напротив окна, отчаянно надеясь, что это выход в туалетную комнату. Выпрыгивая из кровати, он сообразил, что так оно и есть. Он едва успел добежать до туалета, как из него изверглось все только что съеденное. Он слишком поздно вспомнил рассказы о вернувшихся из плена Первой мировой войны бедолагах, которые выжили в форменном аду в течение нескольких лет, чтобы умереть после обильного обеда, которым их накормили любящие родственники. Хорошая еда оказалась слишком большим потрясением для привыкшего к мрачному тяжкому существованию желудка.

«Не торопись, – сказал он себе, все еще держась руками за фаянс унитаза. – Для начала тебе придется ограничиться бульоном и свежим хлебом».

Всю стену большой туалетной комнаты занимала ванна. Он наполнил ее водой, от которой поднимался пар, и осторожно погрузился в ее тепло. Горячая вода смыла все его боли и страдания. Он смутно помнил, что его уже мыли в этой самой ванне, после приезда сюда. Все как во сне. Пар оседал на зеркале и струйками стекал вниз.

И вдруг в его память ворвался ужас еще одного сна, который преследовал его со времени смерти Рени.

«Никаких иносказаний, – приказал он себе, – с тех пор как ее изрубили на куски».

Тогда он не последовал совету Кьеро и сам вошел в пещеру. Он сразу же почувствовал густой сладкий запах крови и смерти. Но он заставил себя пойти дальше. Рассеянный свет, проникавший снаружи в пещеру, освещал представшую его глазам сцену. Там находились три женщины – неузнаваемые куски обнаженной изрубленной плоти. Рени можно было опознать только по ее золотистым волосам.

Они не плакали. Слезы годятся лишь для обычных человеческих чувств, а при виде подобного варварства они невозможны.

Джек с Кьеро сложили всех убитых в пещеру, заложили у входа предназначенный для взрыва моста запас взрывчатки и взрывом превратили пещеру в мавзолей, похоронив весь этот ужас внутри.

Уезжая прочь от лагеря, Джек увез с собой прядь волос Рени и память о последнем разговоре между ними.

– После этого моста, Джек, нам, наверное, нужно какое-то время отдохнуть. Давай снимем комнату где-нибудь в тихой гостинице, в деревушке, где и думать забыли о войне. Будем там отмокать в настоящей фаянсовой ванне, заниматься любовью в огромной постели, застланной свежими хлопковыми простынями, и есть до отвала. И – никаких героических игр. Согласен?

Пришпоривая лошадь и с каждой минутой отдаляясь от ужаса, оставленного в лагере, он видел ее как живую – пляшущие веселые искорки в глазах, крепко сжатые губы, пульсирующая голубая жилка на виске.

Рени говорила об отдыхе, но Джек пообещал себе, что никогда больше не будет играть ни в какие героические игры. Его внутренний мир уже слишком стар для подобных игр.

Две недели спустя в бою за Сан-Мигель он был схвачен, взят в плен национальными силами фалангистов…

Наконец он вылез из ванны, обтерся большим, как простыня, мохнатым полотенцем, вытер запотевшее зеркало и впервые за два года увидел себя. То, что он увидел, напугало его больше британской пули, которая чуть было не убила его в двадцатом году, оставив прямо над левым ухом на голове косой шрам. Он был так изможден, что напоминал сейчас истрепанный, никуда не годный шнур из сухожилий и плоти. Лицо его вызывало наибольшую тревогу. Высокие, обтянутые кожей скулы выпирали, еще больше подчеркивая впалые щеки. Он всегда считал себя сильным, плотным мужчиной, но отразившееся в зеркале лицо человека с тюремной стрижкой принадлежало скорее мертвецу, восставшему из гроба.

– Дерьмо!

После этих слов лицо его просветлело. Он закончил вытираться и вернулся в спальню примерить одежду. Белая рубаха в полоску приятно холодила кожу. Потом Джек натянул легкие фланелевые брюки, также заботливо подобранные Зифертом. Твидовый пиджак тоже вроде был впору, в чем убедился Джек, надев его. «Немного жарковат для августа, ну и черт с ним», – подумал он. Приятно вновь надеть твидовый пиджак. Но больше всего его потрясли туфли. Два года зимой и летом он ходил босиком, и сейчас никак не мог приспособиться к обуви. Он испытывал неловкость и все чувствовал, что туфли лишние. Он вновь посмотрел на себя в зеркальную дверцу гардероба, стоящего в углу комнаты. Зеркало отразило его в полный рост. «Так-то лучше», – подумал он. Одежда скрывала его исхудавшее тело и впалую грудь, хотя воротник рубашки оказался почти на два размера больше нужного. Но он уже снова почувствовал себя полноценным человеком.

Когда Джек вошел в гостиную, Зиферт сидел за массивным столом у открытого окна и говорил по телефону.

– Да. Все по плану. Мы скоро будем. Да. Конечно… Хайль Гитлер.

Он смутился оттого, что Джек застиг его, когда он произносил приветствие, которое всегда высмеивал во время своего пребывания в Дублине. Его острый кадык судорожно дернулся, и он невольно сглотнул слюну.

– Нужно соблюдать формальности, – оправдывался он, вешая трубку. – Даже такие нелепые. И посмотри на себя! Что я тебе говорил? Тебе всего-то и нужно было – немного поесть и новая одежда.

– Я бы не прочь съесть еще что-нибудь. – Джек объяснил, что случилось с обильным завтраком, и Зиферт повел его на кухню, где полная женщина средних лет быстро приготовила чашку бульона с двумя кусками черного хлеба.

На этот раз Джек был осторожнее. Ел медленно, сосредоточенно, с расстановкой, пока не наелся.

Зиферт, ожидая его, нервно ходил по кухне.

– Ну что, в путь?

Они вышли из дома и зашагали по улице. Джек, несмотря на подавленное настроение, с упоением вдыхал запахи большого города. Ему казалось, что все прохожие двигались с особой грацией, и никто не выглядел изнуренным от голода, как его друзья в тюрьме Моро. Яркие солнечные лучи, отражаясь от тротуара, били ему прямо в глаза, и он наслаждался ощущением тепла, проникавшего до самых костей. В магазинах шла бойкая торговля импортными товарами из новых колоний Западной Европы: запыленные бутылки шампанского из Франции, кружева из Бельгии, свежая рыба из Норвегии заполняли витрины.

– На вид тут и войны никакой нет, – заметил он, когда они завернули за угол и вышли на еще более оживленную и широкую улицу, обсаженную липами.

– Война скоро закончится, – сказал Зиферт, – еще до наступления осени.

Три магазина в этом квартале были заколочены, и на них висели таблички: «Wir kaufen nichts beim juden»[6]. Проходя по оживленному тротуару, они обогнали нескольких мужчин и женщин с желтыми повязками на рукавах. О существовании этих знаков Джек знал еще до войны. Это было одно из проявлений нацистской политики в отношении евреев.

Джек кивком указал на людей с повязками.

– Еще одно достижение вашего славного нацистского государства, Вальтер?

Однако Зиферт не обратил внимания на его реплику и повел его дальше к изящному зданию с бледно-желтым каменным фасадом на Принц-Альбертштрассе. По обеим сторонам входа висели огромные кроваво-красные флаги со свастикой, двери охраняли двое до зубов вооруженных часовых в эсэсовской форме.

– Добро пожаловать в штаб СС, – сказал Зиферт.

Джек посмотрел на флаги и людей в черной форме, почувствовав на миг нереальность происходящего: полнейшая театральность всего этого вызвала у Джека желание расхохотаться, хотя в нацистском государстве не было ничего смешного.

Неверно истолковав выражение его лица, Зиферт продолжал:

– Впечатляет, не так ли? Фактически я работаю за углом, в центральном аппарате СД, Sicherheitsdienst, службы безопасности СС.

Он явно торжествовал и оттого выглядел еще более смешным, понизив голос до театрального шепота, говоря на ухо Джеку:

– Только представь себе, чудовищная банда шпионов. – Затем сказал нормальным голосом: – Мой шеф, оберштурмбаннфюрер СС Гейдрих, все еще имеет кабинет здесь, в главном здании, в сердце организации.

Джека совершенно не интересовало, где чьи кабинеты.

– Подожди минутку. – Он остановился в солнечных лучах напротив здания. – Дальше я не пойду, если ты не скажешь, что все же здесь происходит, черт побери.

Зиферт улыбнулся ему:

– Ты все тот же дотошный исследователь, Джек. Доверься мне ненадолго еще. У нас имеется план для Ирландии. Потрясающий романтический план, вот увидишь.

Часовые четко отсалютовали Зиферту, когда они входили в здание. Холодный вестибюль выглядел весьма внушительно. Мраморные ступени вели вверх, на другие этажи. Внутри были еще часовые в черной форме, которые также отдавали честь и щелкали каблуками, когда мимо них проходит Зиферт, ведя за собой Джека. Они остановились перед входом в кабинет на третьем этаже. Зиферт назвал свое имя сидевшему за столом у двери лейтенанту.

– Он ожидает вас, – сообщил лейтенант и доложил о них.

Зиферт первым вошел в комнату, которая по размерам была больше иной квартиры. На полу лежал огромный голубой, как яйцо малиновки, ковер. У края десятифутовой длины стола из красивого розового дерева стоял высокий, хорошо сложенный человек в черной эсэсовской форме с серебряными эмблемами СС в виде молний на левой петлице воротника. Светлые волосы коротко острижены, а длинный нос выглядел будто перебитым. Взгляд пронзительных близко посаженных глаз Джеку не понравился, они почти сходились у переносицы, отчего нос, казалось, выступал еще больше.

– Итак, наконец-то ты его доставил, – сказал человек по-немецки.

Джек немного понимал по-немецки. Научился у Зиферта, когда они вместе бродили по дублинским пивным. После представления он ответил Гейдриху по-немецки, вызвав довольную улыбку шефа СД.

– Садитесь, пожалуйста, – официальным тоном произнес шеф СД по-английски.

Зиферт, выпрямившись, сел рядом с Джеком. Гейдрих несколько секунд смотрел на Джека неподвижным взглядом, будто пытался произвести на Джека впечатление пронзительностью своих глаз и роскошью обстановки кабинета. Джек непринужденно развалился на стуле, положив ногу на ногу. Когда они еще только собирались с визитом, Джек решил не надевать толстые вязаные носки, приготовленные Зифертом вместе с другой одеждой, и теперь из-под его жемчужно-серых брюк виднелись голые щиколотки со следами шрамов от кандалов. Глаза Гейдриха прошлись по голым щиколоткам и затем вновь уставились на Джека. В приемной раздался телефонный звонок, по мраморной лестнице простучали каблуки. «Здесь нет открытых окон», – отметил про себя Джек. Тяжелые фиолетовые портьеры задернуты и не пропускают дневной свет, стол освещает лампа под зеленым абажуром.

– Вам понравилась Испания, мистер Кавена? – спросил Гейдрих, откидываясь в кресле.

– Отличное место для отдыха. – Джек посмотрел прямо в глаза Гейдриха и смотрел до тех пор, пока шеф СД не отвел глаза в сторону. – Я заметил, парни, что и вам как будто тоже там понравилось.

Джек почувствовал, как Зиферт повернулся к нему. «Если бы мы сидели ближе друг к другу, он бы незаметно толкнул меня в плечо», – подумал Джек. На скулах Гейдриха заиграли желваки.

– Да. В высшей степени неудачное дело эта Испания.

– А-а… теперь это называется делом, – сказал Джек. – Если это и было на что-то похоже, то скорее на кровавую бойню.

Гейдрих фальшиво улыбнулся, затем повернулся к Зиферту:

– Теперь я понимаю, что ты имел в виду, говоря о его настроении, – и затем опять обратился к Джеку: – Неукрощен и двумя годами пребывания в тюрьме.

Джек кивнул:

– Нечто вроде того. Да еще голодный и сердитый.

– Так и должно быть. – Гейдрих взял со стола папку в манильской обложке, – наш общий друг Вальтер, – он указал папкой на Зиферта, напряженно и без тени улыбки сидящего напротив Джека, – рассказал мне кое-что о вас.

Открыв папку, Гейдрих вынул несколько листков и аккуратно разложил перед собой на столе. Джек увидел фотографию, положенную сверху. Это была половина фото, сделанного в тридцатом году в Донеголе: улыбающийся Джек, стоящий под солнцем с рюкзаком на спине. Объектив запечатлел редкую, но замечательную вылазку на природу. На второй, отсутствующей половине фотографии был запечатлен Вальтер.

– Должен признаться, то, что я узнал из этой папки, произвело на меня благоприятное впечатление. – Гейдрих пошевелил страницами досье, будто карточной колодой.

Джек выпрямился в кресле.

– Хватит, пожалуйста. Не могли бы мы обойтись без лишней болтовни? Я здесь по двум причинам. Первое: как видно, я обязан вам своей свободой. Второе: Вальтер просил меня выслушать то, что вы хотите мне сказать. Все. Баста.

Гейдрих вновь заиграл желваками, поглядел на Зиферта, затем опять на Джека.

– Хорошо. Обойдемся без болтовни, как вы выразились. У меня имеется для вас предложение.

– Сказала проститутка священнику, – пробормотал Джек по-ирландски, вызвав невольный смешок со стороны Зиферта.