Игры героев

Схвативший его солдат в серой унтер-офицерской пилотке был высок, широк в плечах и нависал глыбой над Джеком. Джек молча переводил взгляд с него на двух других солдат, оценивая их и отыскивая их слабые места. Они напоминали детей-переростков, глупо ухмыляющихся в предкушении нового развлечения. «Недавно из деревни, судя по их тяжелым крестьянским рукам и румянцу на щеках. Они меня и лупить будут так же радостно, – подумал Джек. – Будут дружно пинать меня в ребра, когда я упаду».

– Was giebt's? Kannst du hicht sprechen?[10]

Эти двое предоставили вести разговор своему дружку. «Начинай с него, – подумал Джек, – он заводила». Оружия у солдат не было. «Благодари Бога за маленькие благодеяния», – сказал он себе. Верзиле не понравилось молчание Джека, и он ткнул его пальцем в грудь.

– Bist du ein Jude?[11]

Приятели солдата рассмеялись тем же наглым смехом, что и на улице перед борделем.

Джек напрягся и принял более устойчивое положение. Он покачал головой, безмятежно улыбаясь этой троице с самым невинным видом.

– Извините, приятели, – сказал он по-английски. – Я просто бедный старый ирландец. Во мне нет ни унции еврейской крови… – Он продолжал улыбаться, глядя на их озадаченные лица. – Но, – добавил он, – если бы я был евреем, то не ответил бы вам так.

Два года лишений, полуголодного существования, побоев, психологических пыток. Два года в холодном, сыром, грязном помещении, где единственными физическими упражнениями были вояжи до места казни. Однако все это лишь на мгновение замедлило реакцию Джека. Первый солдат стоял так близко к Джеку, что достаточно было поднять левое колено и ударить им в пах, чтобы тот сразу отключился. В то же мгновение он со всей яростью, на какую был способен, двинул второго солдата в челюсть – тот и глазом не успел моргнуть. Под костяшками своих пальцев Джек почувствовал плотность его костей, и солдат взвыл от боли. А Джек уже приглядывался к третьему. Однако тот уже распростерся на земле. В руке у него был нож. Наклонившись над ним, Джек обнаружил, что половина головы солдата снесена. Но выстрела Джек не слышал.

Он мгновенно огляделся в поисках стрелявшего, но не увидел никого. Солдат с разбитым глазом стоял опершись о стену и скулил от боли. Заводила блевал в канаву. Джек не стал дожидаться объяснений. Он со всех ног ринулся из этого тупика назад на улицу, по которой только что шел. Внезапно ему очень захотелось оказаться в квартире Вальтера.

Капитан Ранке, прижимаясь к темной двери, подождал, пока Джек завернет за угол и исчезнет из виду.

«Любопытно, – сказал себе Ранке. – У ирландца совершенно определенно есть слабые места. Он не слишком-то хорошо ориентируется в обстановке». Даже не профессионал по ряду явных признаков мог бы сообразить, что улочка, в которую он завернул, на самом деле тупик. Ну хотя бы по тому, что перед ней у перекрестка не было никаких дорожных знаков. Кроме того, любой получивший соответствующую подготовку о наружном наблюдении мог бы засечь хвост за собой на пустых городских улицах за несколько часов игры в кошки-мышки. Ранке знал, для того чтобы объект не заметил слежки, в ней должны принимать участие не меньше четырех филеров: один должен идти впереди объекта наблюдения, другой – позади, а два остальных – по противоположной стороне улицы, постоянно меняясь местами через неравномерные промежутки времени.

«Однако Кавена за последние два дня, кажется, так и не обнаружил ведущегося за ним наблюдения», – подумал Ранке.

Он вышел из своего укрытия на тротуар, продолжая на ходу оценивать сильные и слабые стороны Кавены. В рукопашном бою Кавена очень хорош. Не вытащи третий солдат нож, Ранке предоставил бы событиям развиваться своим чередом, чтобы увидеть во всей полноте способности Кавены. Именно нож вынудил Ранке положить конец драке самым жестоким образом. Нож осложнил дело в гораздо большей степени, чем этого хотелось гаупштурмфюреру Ранке. Гейдрих дал ему совершенно ясные указания соблюдать полнейшую секретность этой операции. Никаких свидетелей.

Справа под мышкой согревал кожу упрятанный в кобуру «Вальтер ППК» с глушителем. Одетый в легкое пальто Ранке спокойно и неторопливо подходил к двум оставшимся в живых солдатам. Хорошо, что на нем – цивильная одежда: черная форма СС в этом квартале привлекла бы излишне пристальное внимание.

Солдат, получивший ногой в пах, уже привстал на одно колено, глядя на раздробленную голову лежащего рядом с ним товарища. Другой стонал, держась рукой за свой разбитый глаз, согнувшись чуть ли не вдвое и упираясь спиной в кирпичную стену. Когда Ранке не спеша приблизился, заводила поднял на него глаза. Ранке заговорил первым:

– Господа, с вами все в порядке?

Лицо солдата, корчившегося у его ног, искривилось от боли.

– Ублюдок, ты нас подставил. Что ж ты не предупредил нас, что этот тип умеет так драться. Ты сказал, чтобы мы просто задали ему небольшую трепку. А вот гляди, что ты натворил. – И он показал на мертвого солдата.

Ранке опустил руку в карман пальто.

Лежащий на земле солдат изумленно уставился на продолговатую металлическую трубку глушителя, направленную прямо в его голову. Внезапный, глухо прозвучавший выстрел отшвырнул его назад, и он умер в собственной блевотине, так и не поняв, что же произошло.

Оставшийся в живых солдат глядел на происходившее сквозь растопыренные окровавленные пальцы, словно ре50 бенок, смотрящий фильм ужасов. Он не сделал ни малейшей попытки к сопротивлению, когда Ранке подошел к нему и приставил пистолет к затылку. Чтобы не забрызгать свою одежду кровью, Ранке отступил на шаг, держа пистолет в вытянутой руке, и нажал спусковой крючок. Пистолет дернулся в его руке, и третий солдат рухнул на булыжную мостовую.

Ранке убрал пистолет в кобуру, снял свое легкое пальто, аккуратно положил его на один из стоявших поблизости вместительных мусорных контейнеров. Затем подтащил всех трех солдат за ноги к самому большому из них. Он сложил их ровно в ряд и обшарил карманы. У заводилы в нагрудном кармане кителя лежала купюра в сто рейхсмарок, которую он получил от Ранке. Гауптштурмфюрер забрал деньги и сунул их в карман своих брюк. После этого он запихнул тела в мусорный контейнер и закрыл его крышкой, затем вытер руки, встряхнул пальто, надел его и ушел.

На следующее утро Гейдрих с огромным интересом выслушал доклад Ранке. Лицо его при этом ничего не выражало, лишь губы слегка кривила ироническая улыбка.

– Очень хорошо, гауптштурмфюрер. Это должно дать нашему мистеру Кавене кое-какую пищу для размышлений. Мы вовсе не стремимся, чтобы он чувствовал себя в Берлине слишком комфортно.

– Конечно нет, герр оберштурмбаннфюрер.

– О телах позаботились? Вовсе нет нужды, чтобы вермахт дышал нам в затылок из-за этого достойного сожаления несчастного случая.

Ранке кивнул: этим утром о мусорных ящиках в тупике позаботилась особая команда.

– А какие планы на сегодня?

– Он в университете, герр оберштурмбаннфюрер. Штурмбаннфюрер Зиферт хочет подыскать ему должность на тот случай, если он откажется от задания. С ними наш водитель.

Гейдрих поджал губы.

– Настало время дать ход нашему главному козырю, гауптштурмфюрер.

Ранке молодцевато вытянулся по стойке «смирно», и Гейдрих уже не впервые задал себе вопрос: что, черт побери, таится в пустых глазах гауптштурмфюрера Ранке? Гейдрих понимал нужды и желания большинства людей. Как никто он знал, что является движущей силой их поступков: деньги, власть и секс. Но Ранке так и оставался для него загадкой, человеком без проступков и мотивов. Из всех знакомых Гейдриху людей Ранке больше всех приближался к образцу совершенного механизма. И эти качества Ранке бросали Гейдриха в дрожь.

«Пока счет – 0:2», – подумал Джек. Зиферт никак не отреагировал на происшествие с Джеком прошлой ночью и только намекнул, что вполне вероятно, Гейдрих послал наблюдателей для его безопасности. С другой стороны, он не выразил никакого негодования в адрес хулиганов. Разве что менторским тоном сделал выговор Джеку за поздние прогулки по улице. Нельзя выходить так поздно из дому!

То же самое и в университете. В ректорате к нему отнеслись снисходительно, словно он был ученой обезьяной, их персональным ирландцем. «А сейчас надо сделать так, чтобы счет стал 0:3 в мою пользу», – сказал он себе. Министерская вечеринка, на которую они пришли вместе с Зифертом, была в самом разгаре. Джек позволил затащить себя сюда лишь потому, что его заверили: там найдутся женщины, с которыми можно будет познакомиться. Джек не был монахом. Воспоминания о Рени не играли здесь никакой роли.

На вечеринке присутствовал сам Геббельс. Зиферт с гордостью указал Джеку на маленького скрюченного человечка в ортопедическом ботинке, призванном как-то скрыть его колченогость. Он выглядел бледным, одутловатым. Его внешность сразу же вызвала у Джека неприязнь, недоверие. Джека не представили рейхсминистру: сегодня Зиферт был осторожен со своим подопечным. По случаю этой вечеринки Джек облачился во взятый напрокат фрак – обезьяний костюм, стоячий воротник упирался в горло и резал кожу. Зиферту пришлось помочь ему завязать черный галстук-бабочку и показать, как носить нелепый пояс.

Большой зал официальных приемов, как заметил Джек, заполнило множество юных старлеток, светловолосых, с размалеванными лицами. Молодые женщины стреляли глазами по залу, беседуя с пузатыми мужчинами, гораздо старше их по возрасту. Над головой сверкали хрустальные люстры, заливавшие зал каким-то искусственным, словно кинематографическим, светом. Официанты в гольфах бесшумно сновали по залу, высоко поднимая серебряные подносы с фужерами шампанского. Одна молоденькая гостья, в серебристом вечернем платье, с обнаженной спиной, коротко стриженная и с родинкой на правой щеке, улыбнулась Джеку особенной улыбкой, одновременно делая вид, что слушает средних лет полковника вермахта, который разглагольствовал о кампании на Западном фронте. Джек улыбнулся в ответ, но Зиферт потащил его мимо этой пары.

– Она не для тебя, старина. Это полковник Манштейн. Он оторвет тебе голову и мне тоже. Видишь ли, дама эта его личная собственность.

– Как цивилизованно, – прокомментировал Джек, снимая с проносимого мимо одним из официантов подноса фужер шампанского.

– Здесь таких много. Терпение – наш девиз.

– Кажется, я влюбился, Вальтер.

Зиферт проследил за его взглядом и увидел изящную, как статуэтка, женщину с волнистыми каштановыми волосами. Она была одета в брюки для верховой езды и мужскую шелковую рубашку, на шее висел монокль. Женщина быстро, с любопытством взглянула на Джека и снова повернулась к своим собеседникам, шепча им что-то. Те уставились на Джека и отрицательно покачали головами в ответ на какой-то ее вопрос.

– Кажется, она тоже занята. Это Лени Рифеншталь, полагаю, одна из главных режиссеров и любимиц Геббельса.

– Значит, вне пределов досягаемости? – спросил Джек, опрокидывая залпом фужер шампанского.

– Совершенно верно. Вне всякого сомнения.

Они постояли еще какое-то время, рассматривая толпу гостей. Джек выпил еще два фужера.

– Полегче с этим, старина. Знаю, что ты можешь выпить немало пива «Гиннесс», но поверь, французское шампанское значительно крепче. А впереди у нас целая ночь.

– Я намерен сегодня пораньше лечь спать, – сказал Джек, не отрывая взгляда от знаменитой режиссерши.

– Здесь есть кое-кто, с кем я тебя непременно должен познакомить, – неожиданно произнес Зиферт и потянул Джека за рукав к компании, сгрудившейся вокруг плотного мужчины с копной рыжеватых волос. В петлице у него красовалась розовая гвоздика, он размахивал руками, словно дирижер оркестра.

– …Поэтому я просто сказал этой милой старушке поставить это туда, куда не попадают солнечные лучи, – говорил молодой человек, когда к группе людей подошли Джек и Зиферт.

– Симус, я хочу тебя кое с кем познакомить, – приветствовал его Зиферт.

Человек с гвоздикой в петлице повернулся к Зиферту и Джеку. Окружающие тоже посмотрели на них.

– Да это же Вальтер, чуть было не ставший ирландцем. – Человек говорил с сильным западноирландским акцентом, нисколько не обращая внимания на Джека.

Зиферт проигнорировал его реплику и сказал:

– Это мой большой и дорогой старый друг Джек Кавена. Джек, это Симус О'Тул. Уверен, что ты читал его стихи.

Джек, конечно, не читал. На поэзию у него никогда не хватало времени.

– Кавена! – О'Тул изо всех сил делал вид, что вспоминает это имя. – Конечно, конечно. Звучное ирландское имя. Не так ли? – Он улыбнулся своим поклонникам, которые с удовольствием наблюдали за его игрой. – Не сын ли Неда Кавены?

Джек ничего не сказал.

– Он самый, – ответил за него Зиферт.

– Внимание, дамы и господа, – обратился О'Тул к присутствующим. – Среди нас появился свирепый парень из ИРА. Без сомнения, у него в загашнике припасен шестизарядный кольт. Теперь мне придется следить за собой и своим поведением.

– Мне нравится ваша гвоздика. – Джек прямо посмотрел в налитые кровью глаза О'Тула. В ответ на это замечание поэт удивил Джека добродушным смехом.

– Простите, но цветы – моя слабость. – Он протянул Джеку мягкую руку. Когда они обменивались рукопожатиями, Джек почувствовал, что рука О'Тула влажная.

«Все это ему нравится не больше, чем мне», – подумал Джек, сообразив, что человек перед ним – не такой уж фат, каким хочет показаться.

– Симус в Берлине уже несколько лет, – сообщил Зиферт Джеку. – Он своего рода знаменитость. Даже по радио выступает.

Окружающие одобрительно закивали, но О'Тулу вроде бы стало неловко от этих похвал.

– Я просто рассказываю о новостях фатерлянда нашим ирландским болотам. Не очень-то творческое занятие.

– Чепуха, – возразил Зиферт, – вы даете ирландцам возможность узнать правду. Я бы сказал, что это совершенно бесценный вклад.

– А мне кажется, что это чертовски рискованное занятие, – заметил Джек.

– Я ставлю на то, что войну выиграют немцы, – сказал О'Тул. – И едва ли это больший риск, чем поднять оружие против британцев.

Собравшаяся вокруг О'Тула группа постепенно стала расходиться, поскольку она не могла принимать участие в беседе двух говоривших по-ирландски соотечественников. О'Тул, по-видимому, не возражал против этого. Во всяком случае, он их не удерживал.

– Вы давно в Берлине, мистер Кавена?

Джек заметил, что после того, как О'Тул остался без слушателей, его сильный ирландский акцент смягчился.

– Недавно.

– Собираетесь пробыть здесь долго?

– Не думаю.

Зиферт кивнул только что вошедшему эсэсовцу.

– Ты поговоришь с ним, Симус, ладно? Расскажи ему свои впечатления о Германии, о том, что ты о ней думаешь.

– Конечно.

Зиферт отошел, оставив Джека и О'Тула вдвоем.

– Вальтер хороший парень… – начал О'Тул.

– Он мой старый друг.

Джек попытался вновь отыскать глазами в толпе женщину по фамилии Рифеншталь, но не нашел.

– Не беспокойтесь за меня, мистер Кавена. Я вовсе не такой простак, каким кажусь. Здесь любят ручных ирландцев. Это их успокаивает. А вы, я вижу, сейчас явно предпочли бы немного поразвлечься в дамском обществе, а не слушать пропагандистские выступления о замечательных достижениях берлинской культуры.

Джек вновь взглянул на О'Тула. Этот человек определенно нравился ему все больше.

– Я не хочу советовать кому бы то ни было сжечь за собой все мосты по эту сторону Ла-Манша. Как это сделал сам.

Джек снова потянулся за шампанским, но не успел взять его с подноса – официант прошел слишком быстро.

– Полагаю, это значит, что пить мне на сегодня достаточно.

О'Тул улыбнулся.

– Прежде чем уйти, позволю кое-что вам сказать. Не в порядке совета, а всего лишь пожелания. Уезжайте отсюда. Не оставайтесь в Берлине, если не хотите сделаться прирученным ирландцем.

«Как ты», – подумалось Джеку, ведь О'Тул намекал именно на себя.

– Берлин – это вонючая дыра. Здесь нет никого, кроме офицеров и молодых старлеток атлетического телосложения. Все приличные люди уехали отсюда после падения Веймарской республики. Нормальный парень может здесь вполне умереть от скуки.

Джек ничего не сказал, хотя и сам думал так же.

– И чтобы не начать сразу же донимать разговорами о своей славной молодости в Донеголе или любимом пабе в Дублине, я откланиваюсь. Полагаю, что сегодня здесь для вас найдется кое-что поинтереснее, чем выслушивать речи плаксивых ирландцев. Об этом говорят украдкой бросаемые на зал ваши взгляды. Будьте молодцом. Надеюсь, скоро вы услышите мое выступление по радио.