Игры героев
– Сколько тебе лет, Донал? Для родителей ты никогда не станешь взрослым.
– И ты должна знать об этом, как никто. Интересно, а как на все это смотрит твой отец?
Бриджит машинально бросила взгляд на коттедж, где отец ее спал после обеда в гостиной в одном из кресел.
Она вновь взяла в руки бензонасос и стала не глядя вертеть его, проверяя, пока совсем не стемнело. Она надела на бензонасос форсунку с пружиной, подошедшей в самый раз.
– Видишь, в чем здесь было дело.
И повернула пружину вокруг оси. Этому ее однажды научил старый Морвин в гараже на Кросс-роуд. Так можно ненадолго продлить жизнь пружины. Скоро ее все равно нужно будет заменять. Однако какое-то время она еще поработает. Бриджит толкнула пружину. Форсунка работала как часы.
Еще три минуты ей потребовалось, чтобы установить бензонасос, влить в него немного бензина. По-прежнему склоняясь над мотором, она сказала:
– Заводи, Донал.
Он влез на водительское сиденье, повернул ключ зажигания и нажал кнопку стартера. Двигатель ожил. Бриджит нажала на рычажок акселератора, открывающего дроссельную заслонку. Тяжелый запах бензиновых паров разлился в воздухе. «Двигатель работает неправильно, слишком насыщенную смесь подает форсунка. Возможно, и с карбюратором не все в порядке. Но сейчас нет времени. Донал еще месяц или около этого сможет ездить к своим больным», – решила она.
Бриджит опустила капот, вытерла руки о штанины комбинезона. Донал снова подошел к ней.
– Не знаю, как тебя и благодарить.
– Ну, можешь упасть передо мной на колени, – невозмутимо ответила она.
– Но я уже и так все время стою на коленях, Брайди, то есть я хотел сказать – Бриджит.
«В том-то все и дело, Донал Бруга, – подумала она. – В тебе абсолютно отсутствует чувство юмора. Ты хотя бы раз в жизни удачно пошутил, и я бы позволила тебе уложить меня в стог сена, о чем ты мечтаешь уже несколько лет».
– До свидания, Донал, – попрощалась она, раскладывая по карманам инструменты.
Он сделал неловкое движение, обнял ее и чмокнул влажными губами в щеку. Целился-то он ей в губы, но в последний момент она увернулась.
Украденный поцелуй весьма разгорячил Донала.
– До свидания, дорогая Бриджит. Встретимся завтра вечером.
Это был их вечер. Так продолжалось последние два года, с тех самых пор, как молодой Бруга вернулся из Дублина с дипломом врача и завел в Юго-Западном Донеголе свою собственную практику.
– Посмотрим, – ответила Бриджит и сразу пожалела о своей жестокости.
Его детский восторг тут же угас. Он выглядел жалким, как в воду опущенный в своем поношенном твидовом костюме и нелепой здесь городской шляпе с широкими полями.
– Да, Донал, – поспешила произнести она, положив измазанную в масле руку ему на плечо. – Завтра увидимся.
Он вновь повеселел. «Настроение у него меняется так же быстро, как у терьера», – отметила она. Донал вновь сел в машину, включил передачу и покатил по узкой дороге от коттеджа О'Тулов к основной магистрали, ведущей от Донегола в Килибекс.
– До свидания, – крикнул он ей, вполне довольный ее обещанием, и помахал рукой из окна своей старой машины.
«Бедный Донал». Она глядела вслед удалявшейся машине. Над головой послышалось пение дрозда. «Скоро закат», – отметила она, глядя в небо.
Она смотрела вслед машине, пока та не исчезла. «Что этот невинный бедолага нашел во мне, я так никогда и не узнаю, – вздохнула она, направляясь к коттеджу. – Я на пять лет старше его, и у меня хватит сил, чтобы выбросить его из окна, если дело дойдет до этого. А ему-то всего и нужно – маленькая сладкая воркующая голубка, которая содержала бы в порядке его жилье и кабинет для приема больных».
Пока она шла к дому, ею вновь овладело скверное настроение. И не было нужды долго отыскивать причину. Действительно, причина лежала в правом переднем кармане комбинезона и называлась секретным посланием Симуса.
Два дня назад она получила письмо с берлинским штемпелем. Письмо начиналось вполне заурядно. Но затем ее брат, импульсивный ирландский поэт, несколько лет назад уехавший в Германию, чтобы, как он выразился, «помочь врагам зассенаха», вдруг написал: «Ты будешь рада узнать, что я снова читаю нашего любимого поэта. Особенно его „Озеро на острове Иннисфри“…» На этом месте Бриджит прервала чтение, отодвинула стул от стола и подошла к высокому, до потолка, книжному шкафу рядом с выложенным кафелем камином. Она стала перебирать книги на полках, пока не наткнулась на ту, которую искала. Подцепила томик за верх корешка и вытащила книгу, стоявшую между Самуэлем Джонсоном и «Тристрамом Шенди».
Вернувшись к письменному столу, он открыла томик избранных произведений Йетса и нашла стихотворение «Озеро на острове Иннисфри». Оно было ключом к шифру, как и указывал Симус в своем письме.
В детстве они долгое время после смерти матери были предоставлены самим себе. Тогда-то они и придумали множество разнообразных игр. Одна из их любимых игр основывалась на подвигах вымышленного персонажа английской художественной литературы, британского шпиона Ричарда Хэнни, и называлась «Я – шпион». Самое интересное и замысловатое в их игре была шифровка и расшифровка донесений с помощью литературных произведений, используемых как ключ. Примитивная игра в шифры, но, играя, ребята чувствовали себя бесстрашными и чертовски умными. Они довели свою игру до стройной системы и даже могли говорить кодом: каждое третье слово в таком зашифрованном послании нужно было запомнить или записать, а затем расшифровать с помощью упомянутого вначале литературного произведения. Этим методом они пользовались только в исключительных случаях, на протяжении ряда лет, отдавая предпочтение «Тристраму Шенди» из-за чрезвычайного многословия этого романа. Повзрослев, они все чаще обращались к поэтам, особенно к Йетсу.
Конечно, как и всякая условная система, их игра имела свои ограничения, в особенности это касалось связи, но Симус так никогда и не усвоил важнейший с оперативной точки зрения принцип шифровки – краткость. Его зашифрованные послания всегда были расплывчатой лирикой, впрочем, точно так же, как и его поэзия.
До сих пор в своих редких письмах домой Симус по-прежнему прибегал к их старой детской игре «Я – шпион». Бриджит посмотрела на очередное пришедшее на днях длинное послание, облизала кончик карандаша и стала подчеркивать каждое третье слово письма, добавляя к нему каждое третье слово из стихотворения.
Работа кропотливая, отнимающая много времени, ведь из-за скверного почерка Симуса часто было просто невозможно разобрать, что он написал. Глаза Бриджит, больше привыкшие рассматривать внутренности механизмов, чем вглядываться в текст, начали болезненно моргать от напряжения, пока она сидела за поцарапанным и выщербленным столом эпохи королевы Анны. В конце концов ей удалось четко записать послание. И теперь она пыталась понять смысл написанного на листе бумаги, лежащем перед ней. Обычно такие послания были сугубо личными и шутливыми, например, Симус требовал угостить отца за его счет, но ничего более серьезного. На этот раз дело обстояло по-иному.
– Нет, – произнесла она вслух, – пожалуйста, не надо.
Но тут услышала позади себя шаги, быстро сложила письмо и расшифровку и сунула их в карман комбинезона.
– Что случилось, дочка?
Она с невинным видом посмотрела через плечо. Ник О'Тул пробудился от своего послеобеденного сна. Голос спросонья охрип, а глаза припухли.
– Ничего, папа. Просто еще один счет от доктора Макграфа.
– Господи, вот самозванец! Если бы он делал нормальные зубы, я бы, возможно, заплатил.
Бриджит, вспомнив, как она прятала письмо в карман, разозлилась. Среди прочих глупых шуток Симуса личного характера ее внимание особенно привлекла одна фраза из письма, которая не давала ей покоя последние несколько дней: «Собираюсь дать ваш адрес некоему человеку, который, как я понимаю, может захотеть вновь вернуться на родину. Сообщи, если тебе вдруг это неудобно».
«Сообщи, черт возьми, – с раздражением думала она. – Симус прекрасно знает, что у меня нет возможности ответить ему». Объем корреспонденции из Ирландии в Германию был резко сокращен, после того как несколько месяцев назад германский флот начал блокаду Британских островов, хотя почта из Германии по-прежнему поступала в страну морем через Португалию.
«Симус все это прекрасно знает, но тем не менее посылает нам какого-то безумца.
Нет, Симус, нам это чертовски неудобно. А если он окажется немцем? Шпионом? Да мало ли кем, кто в итоге приведет полицию к нам домой? Кто пинками и угрозами втянет нас в эту чертову глупую войну».
Уехав в Берлин, Симус сделал свой выбор. Но это не ее выбор. Она наотрез отказалась участвовать в его детских играх.
Бриджит вновь разозлилась, обдумав все это. В дверях она огляделась, окинув взглядом небольшой участок вокруг коттеджа. Под лучами заходящего солнца земля приобрела оттенок сепии. Стала совсем янтарной. Куда ни кинь взгляд, всюду следы ее стараний – от свежевыкрашенного маленького аккуратного хлева до ровных грядок салата в огородике возле кухни и ворот на хорошо смазанных петлях.
И все поставлено под угрозу таинственным визитером от Симуса. А хуже всего, что она не может сказать об этом отцу. Старик, по-прежнему пламенный революционер, будет всему этому чрезвычайно рад. Нет, когда наступит момент, ей придется все решать самой. Она не желает иметь с этим ничего общего. Кем бы он ни был, она встретит его так, как считает нужным.
– Брайди! – крикнул из коттеджа низкий, густой голос, в котором слышалась просьба.
«Господи, – подумала она, – старик проснулся и, верно, захочет заглянуть в местный локаль, пока тот не закрылся. Хорошо хоть, что в доме нет денег, которые он выкинул бы на портер…»
В конце концов Бриджит, конечно, нашла несколько шиллингов, чтобы Ник мог провести еще один вечер за болтовней в дружеской мужской компании в баре «Холостяцкая обитель» возле Килибекса. Она рано легла спать и быстро заснула, так и не дождавшись его возвращения. А вернулся он домой на их стареньком грузовичке, распевая мрачную балладу о своем друге Джеймсе Конноли, профсоюзном активисте, которого англичане казнили после восстания 1916 года.
Бриджит, накрыв голову подушкой, так и не проснулась. Она продолжала спать, пока ее отец пел куплеты, уже добравшись до своей постели в спальне, через холл от нее. Наконец он, громко храпя, заснул.
Как она ненавидела эти песни, прославляющие смерть и патриотизм. Для Ника О'Тула те годы стали моментом истины, в особенности по сравнению с его остальной, весьма обыденной, пресной жизнью. Его великолепно яркие воспоминания капитана летучего отряда в войне с Англией начала двадцатых годов можно было купить за пинту крепкого портера.
«Славная революция, – подумала она с такой злобой, что у нее стало неприятно во рту. – За что? Для чего? Чтобы брат убивал брата в бесконечной гражданской войне? Она ничего не изменила, эта их война, только собрала свою страшную жатву из невинных жизней». Бриджит знала, что сейчас последует, и попыталась бороться со своими воспоминаниями. Но как всегда, ее усилия оказались безуспешными. Воспоминания двадцатилетней давности нахлынули на нее с такой силой и ясностью, будто все случилось вчера.
Ей было девять лет, а братику Симусу – семь. Это произошло во время войны с Англией. Эти ужасные наемники, посланные англичанами, негры и индусы, пришли в дом в поисках Ника, который носился где-то со своим летучим отрядом, изображая героя. Он играл в героя. Их мать, очень красивая женщина, с черными как смоль волосами (светлые волосы Бриджит унаследовала от отца), вела себя вызывающе и говорила этим людям, больше уголовникам, чем солдатам, что им не надо искать Ника. Он сам найдет их. И очень быстро, заверила она солдат. Затем звонко рассмеялась, пока один из солдат не ударил ее тыльной стороной ладони по губам.
Удар словно развязал все их инстинкты. Солдаты вытащили ее и детей из коттеджа под дождь. Трое солдат подтащили мать к каменной ограде в саду около кухни. Она плевала в их лица, пока они стаскивали с нее платье. Они швырнули ее лицом вниз на ограду, а один из солдат вытянул ее руки и держал их.
Бриджит хотела подбежать к ней, защитить ее. Но один из солдат удерживал ее, пока они один за другим залезали на ее маму. Симус заплакал и спрятал лицо на плече Бриджит. А сама Бриджит смотрела и ругала этих тварей, делающих такое с ее матерью. И дождь все хлестал по ее лицу.
Потом, когда Бриджит подумала, что все уже кончилось и дикая похоть этих мужчин наконец удовлетворена, тот солдат, что удерживал ее у коттеджа, вдруг подошел к матери. Мать лежала, тяжело дыша, от нее шел пар, а она неподвижно лежала на этой каменной ограде. Какое-то время солдат бесстрастно смотрел на нее. Потом внезапно вытащил штык и всадил в ее тело.
Наступила страшная тишина. А затем остальные солдаты присоединились к этому жуткому соревнованию.
Слезы текли по лицу Бриджит. Ужасный привкус этих воспоминаний был таким терпким, что у нее пересохло во рту.
Некоторое время после гибели матери Бриджит ненавидела ее убийц. Вскоре, однако, она возненавидела окружающую ее обстановку, способствующую такому варварству и поощряющую его. Бриджит возненавидела войны, где слабоумие рядилось в патриотизм, а страх перед опасностью прятался за браваду. Баллады о великих героях революции тоже стали ей ненавистны: героев нет – вот к какому пониманию пришла она. Есть только те безумцы, которые несут людям боль и страдания во имя осуществления своих славных героических мечтаний.
Для ее брата Симуса, выросшего и ставшего поэтом, виноватыми во всем оказались англичане. Для Бриджит, однако, все было не так просто. Она знала, что все гораздо сложнее. Возможно, причина в том, что люди изначально слабы.
Этот опыт достался ей тяжело. Лежа в своей одинокой постели, она обняла подушку. Смерть матери оставила ей в наследство одиночество, которое не заглушить никакой тяжелой работой. Пережитое породило в ней также глубокое недоверие к мужчинам. В отношении с ними она была способна только на роль старшей сестры. Как с Доналом, так и с другими молодыми людьми до него. А ей отчаянно хотелось большего.
Ей хотелось полноты настоящих отношений с мужчиной, которые, она надеялась, навсегда унесли бы прочь ужасное воспоминание о смерти матери.
«Сегодня мне трудно будет заснуть». Бриджит натянула на голову простыню. И когда она наконец стала засыпать, в голове ее все еще бродили мысли о брате Симусе и таинственном визитере.
Глава 6
– Очень впечатляюще.
Майор Юберрот, начальник Шталага № 2, РО – лагеря для военнопленных в Тюрингии, вернул личное письмо Гитлера, в котором содержался приказ оказывать любое содействие штурмбаннфюреру СС Зиферту и его коллеге герру Кавене.
Зиферт забрал у него этот драгоценный лист бумаги. Аккуратно сложил, сунул в конверт с печатью и спрятал во внутренний карман мундира. Затем он обратился к майору Юберроту:
– Нам нужно поговорить с вашими заключенными. Возможно, некоторых из них мы заберем с собой.
Юберрот внимательно рассматривал Зиферта, пока тот говорил. Внешность молчаливого герра Кавены ему не понравилась. «Такой, пожалуй, и сам мог недавно оказаться заключенным, – подумал Юберрот. – А этот ходячий труп в эсэсовской униформе, штурмбаннфюрер Зиферт, такой же военный, как выскочка Шикльгрубер».
– Конечно, штурмбаннфюрер. В письме фюрера все ясно сказано. Можете рассчитывать на всяческую помощь и сотрудничество с моей стороны и со стороны моих офицеров.
«Жалкое дерьмо, – подумал он. – Бросить бы вас обоих в одиночные камеры. Хотя в последнее время в них довольно многолюдно из-за этих фигляров, капрала Бригстона и его приятелей, схваченных два дня назад, когда они рыли туннель под северными воротами».
– Мы хотели бы, чтобы заключенных вывели на аппельплац, – сказал Зиферт.
Джек обратил внимание на подобострастные манеры майора Юберрота. Наверняка таким образом тот скрывает презрение к ним. «Вальтер изо всех сил старается быть официальным, – подумал он. – Холоден и четок, считая, что так ведут себя военные». Однако это не его, Джека, забота. У него заботы появятся очень скоро, когда соберут заключенных, и он должен будет обратиться к ним. Он не может просто призвать их записываться к нему добровольцами, чтобы начать революцию в Ирландии. «Большинство военнопленных были северянами, а большинство северян – юнионисты, лояльные к Британии, – подумал он. – Им вряд ли понравится предложение покончить с разделом Ирландии и раз и навсегда порвать пуповину с Лондоном». Если он прямо скажет о своих планах и кто-то из этих людей потом убежит отсюда, то вся операция окажется под угрозой. Но он знал, что среди них были и другие, свободные ирландцы, которые вступили в ненавистную британскую армию, чтобы воевать с безбожными немцами. Как раз на таких людей его аргументы могут подействовать.
Внезапно он понял, что думает об операции «Ястреб» вполне серьезно. «Тем лучше, – решил он. – В этой операции я ставлю на кон свою жизнь. И потому, черт возьми, и самому не мешало бы верить в нее». Джек понимал, что для этих людей ему придется подыскать другие, не столь прямолинейные аргументы. Как член Дейла, ирландского парламента, Джек получил в свое время известность за умение думать на ходу. Речи он никогда не готовил заранее. Но в нужное время внутри него закипали страсти и всегда находились нужные слова. Сейчас он почувствовал, что у него засосало под ложечкой – неприятнее, чем нервная лихорадка напряжения перед боем, как обычно перед каждым публичным выступлением. Все же он всегда находил нужные слова или они находили его – какая разница. Этот дар он никогда не ставил под сомнение.
– В таком случае через час, – сказал майор Юберрот, и Джек понял, что за своими размышлениями пропустил часть разговора, посвященного его выступлению. – К тому времени закончится распределение заключенных по утренним работам. – Затем он обратился к Джеку: – Это устраивает вас, герр Кавена?
Майор обратился к нему по-немецки, и Джек кивнул. Он не хотел тратить на майора свою энергию.
Вальтер и Джек вышли на улицу и оказались в крытой галерее у входа в комендатуру лагеря. Утренняя прохлада еще не ушла. Джек поднял воротник плаща, который дал ему Вальтер перед поездкой.
«Моросит», – подумал он. В Западной Ирландии такую погоду он расценил бы как приветствие, ответ на пожелание доброго дня. Джек любил мелкий моросящий дождь, любил влагу, покрывающую его щеки.
По периметру концлагеря патрулировали охранники в серой форме, с овчарками на кожаных поводках. На всех углах стояли вышки, на которых тоже притаились солдаты. Группа военнопленных с блестящими бритыми головами, в капельках дождя, напоминавших росу на траве, убирала территорию. Другая группа выносила парашу.
Над лагерем стояло тягостное зловоние – сложная смесь запахов немытых тел, гниющей картошки и страха. Джеку хорошо знакомы эти запахи по собственному опыту. Он и Зиферт покинули галерею и подошли к воротам лагеря. Комендант махнул охранникам рукой. Их пропустили. Следующий час они провели среди жалких бараков с голыми стенами. Зиферт избегал смотреть Джеку в глаза, когда они натолкнулись на очередь заключенных в целые двадцать ярдов, стоявших в единственную на территории лагеря уборную. Наконец они нашли свободное помещение, судя по вывеске – санчасть. В последнее время в этом здании больных не лечили, а может быть, не лечили и никогда. Однако им для бесед с заключенными оно прекрасно подойдет.
Ожил лагерный громкоговоритель. Послышался резкий гортанный голос. Слов Джек не разобрал, так как диктор говорил слишком близко к микрофону, как обычно это делают на железнодорожных станциях.
– Ну вот, – сказал Вальтер, стоя в дверях санчасти, – заключенные собираются.
Джек снова вышел на моросящий дождь, который припустил еще сильнее. Небо потемнело. «Туча не пройдет до полудня, нас ожидает дождливый день», – подумал он.
Майор Юберрот стоял на маленьком возвышении со стеком в руке перед десятком шеренг заключенных, расслабленно вытянувшихся перед ним. Они были одеты в серо-белые полосатые летние рубахи и штаны. Большинство из них уже насквозь промокло под дождем. Зиферт и Джек присоединились к Юберроту на возвышении. Когда майор обратился к заключенным, оказалось, что говорит он правильным, по-школьному заученным английским языком.
– Джентльмены, к вам гость. Ваш соотечественник. Большая знаменитость. – Он с иронией взглянул на Джека. – У него для вас короткое сообщение.
Джек выждал момент, когда глаза заключенных устремились с майора на него. Он попытался сосредоточиться на отдельных лицах стоящей перед ним массы военнопленных. Пытался отыскать их глаза, заглянуть в них и понять их мысли. Но увидел в первых рядах на лицах военнопленных лишь раздражение оттого, что их держали под дождем. И подозрительность. Перед ними был ирландец. Свободный ирландец, стоящий на возвышении с комендантом лагеря и эсэсовским майором.
«Меня бы тоже обуревала подозрительность», – решил Джек.
Но затем он нашел нужные слова.
– Моросит, – сказал он по-ирландски. Все молчали. На какой-то миг среди собравшихся ослабло напряжение. Затем в разных местах толпы послышались смешки тех, кто понимал по-ирландски. На них он и рассчитывал.
Джек продолжал по-ирландски:
– Я приехал сюда в поисках друзей, товарищей. Как вы можете заметить, я ирландец, такой же, как и все вы. Я свободен в полном смысле этого слова, но у меня есть работа. Задание. И я не лакей немцев. Даю слово. Я приехал к вам как мистер Шюк, Ястреб. Надеюсь, слово это что-то значит для некоторых из вас. И если это так, то мне бы хотелось поговорить кое с кем из вас по отдельности, когда все остальные разойдутся. Для этого прекрасно сгодится помещение санчасти. Я ищу хороших парней, которые не удовлетворены перспективой пересидеть войну в лагере. Парней, любящих Ирландию больше всего на свете. Могу заверить вас, будет и тяжелая работа там, куда мы отправимся. А мы направляемся в Ирландию. Вы окажетесь дома и не будете прозябать в этой проклятой Германии.
Пока он говорил, люди перед ним сливались в одну толпу. Но вот он закончил свое выступление и окинул собравшихся взглядом. Выступая, он должен был отрешиться от людей, к которым обращался. Они превратились для него в живого зверя со множеством глаз. И только теперь он смог разглядеть в общей массе отдельные лица.
Основная масса пленных глядела на него, вытаращив глаза, как на сумасшедшего. Они совершенно не знали ирландского языка, кроме традиционных слов тоста перед тем, как выпить пинту портера. Но из задних рядов раздались редкие аплодисменты и выкрики: «Молодец!»
Кажется, на некоторых его выступление подействовало. Теперь нужно подождать и посмотреть, что из этого получится.
Результаты оказались поразительными. По лагерю моментально распространился слух об этом выступлении: от тех, кто понял, что он говорил по-ирландски, – к остальным. Смысл выступления они уразумели так, что добровольцы поедут домой. Домой, в Ирландию. Джек ведь не пояснил, в какую Ирландию – для него Ирландия была только одна.
Все утро, пока дождь окончательно не превратил аппельплац в месиво, заключенные тянулись в маленький барак, окна которого запотели от горячих дискуссий. Среди них попадались трусы, мерзавцы и полные идиоты, видевшие в предложении Джека только способ беспрепятственно вернуться домой. Но было среди них и несколько хороших парней. К сожалению, в подавляющем своем большинстве – юнионисты. Когда им задавались вопросы об отношении к объединению Ирландии, они сразу смолкали и начинали рассматривать Джека с глубоким подозрением, узнавая в нем в конце концов того, кем он был на самом деле, – республиканца.
Один заключенный, узкогрудый человек, старше других, с отсутствующим указательным пальцем на левой руке и почерневшими остатками зубов – следствие того, что он скрежетал зубами во сне, – выглядел лучше всех других, пока не начал говорить.
– Я пришел не записываться добровольцем, – прямо сказал он, стоя перед Зифертом и Джеком в помещении санчасти, а вода стекала с его ног прямо на пол. – Я только хочу сказать тебе, что знаю о твоей затее. Твоей и этого немецкого сутенера.
Зиферт вскинулся, но сдержался.
– Парень из ИРА, красавец Джек Кавена. О да, я узнал тебя: твой отец пресловутый Нед, бешеный Кавена, всегда готовый пролить еще чью-то кровь за свободу Ирландии. Я тоже ирландец. В большей степени ирландец, чем ты. Ты родился в Америке. Я же из той породы ирландцев, которые живут и умирают за плугом. Ничего героического в этом, не так ли? И навряд ли я похож на тех настоящих парней, любящих острые ощущения, которые нам доставляешь. Я простой фермер и отец своих детей, а не великий гангстер. Обо мне никогда не будут слагать баллады.
– Что ты хочешь? – спросил наконец Джек.
– Вот что. – Человек плюнул на Джека и повернулся, чтобы уйти.