Игры героев
Он выждал, сделав паузу. Гейдрих наблюдал за ним с лишенным всякого выражения лицом.
– И во-вторых, – продолжил Джек. – Нам не нужно никакого германского участия. Никаких ударов люфтваффе с воздуха, никакого оружия немецкого производства. Дайте нам американское или даже английское оружие. Десять тысяч винтовок. И вы получите свое восстание, герр Гейдрих. Но если я только почувствую предательство с вашей стороны и если хоть в чем-то заподозрю с вашей стороны обман или узнаю, что вы используете Ирландию исключительно в своих собственных целях, то я не только прекращу операцию, но и прослежу за тем, чтобы ваше вторжение провалилось. Это вам ясно?
Кислое выражение лица Гейдриха явно указывало, что ему не понравился тон Джека, но он тем не менее кивнул в знак согласия.
– Вальтер – свидетель, – сказал Гейдрих.
Ни Гейдрих, ни Джек не сделали ни малейшей попытки пожать друг другу руки.
– Тогда перейдем к делу, – предложил Джек. – Операция «Морской лев» предусматривает начало вторжения пятнадцатого сентября. Верно?
Гейдрих кивнул.
– И сколько у вас остается?
– Три недели, Джек, – четко ответил Зиферт.
Джек сощурился, подсчитывая дни.
– Это означает, что у нас меньше недели, чтобы подобрать и подготовить группы здесь, в Германии. И еще недели две на проведение всей необходимой подготовки в Ирландии. Времени маловато. Очень мало, – повторил он.
– У нас получается примерно такой же расклад, мистер Кавена, – сказал Гейдрих.
Но Джек его не услышал. Он поднес руку к лицу и теребил подбородок.
– Где, говорите вы, содержатся ирландские военнопленные?
Ранке встал поздно. Он лениво бродил по квартире, которую на всю неделю предоставила в его распоряжение берлинская резидентура. Шторы задернуты, и в квартире царил полусумрак. Мебели в квартире было мало. Ранке ходил по комнатам босиком, чтобы не беспокоить нижних жильцов. Вообще-то его совершенно не интересовал их покой, но ему менее всего хотелось, чтобы нудные жалобы жильцов осложнили подготовку к выполнению задания.
Ранке, однако, позволил себе роскошь послушать музыку. Пустую квартиру наполнял чудесный голос Карузо, исполняющего арию из «Турандот».
Стены квартиры были голыми, если не считать развешанных здесь и там черно-белых фотографий, которые он вырвал из старых газет в Национальной библиотеке. Ранке улыбнулся, подумав о том, как будет разозлен этот официально державшийся старый ублюдок на книжной выдаче, когда увидит, что произошло с его драгоценными газетами. Ранке тогда даже вырезал их не ножницами, а просто выдирал фотографии из газет. Поэтому у висящих на стене фотографий были неровные, рваные края.
Ранке ходил по комнате, бросая мимолетные взгляды на группы людей, изображенных на этих маленьких фотографиях, и своим острым зрением пытался отыскать среди них человека, который представлял для него сейчас особый интерес. Он уже раз десять прошелся по комнатам. На каждый его круг уходило ровно столько времени, сколько пел Карузо свои арии из оперы Пуччини. Завершив очередной круг, Ранке ставил пластинку граммофона заново и опять начинал свое хождение.
Он уже узнавал этого человека, чувствовал его. В понедельник он посетил берлинское отделение звукозаписи Пате. И знал, что человек этот, судя по голосу, был живым и энергичным, особенно во время своего президентства в Ассамблее Лиги Наций. Но пока Ранке годились и неподвижные изображения на фотографиях.
Теперь Ранке стоял в прихожей и рассматривал большой портрет, вырванный из недавно изданной биографии этого человека, которую он тоже отыскал в библиотеке. Портрет открывал целую серию его изображений. Ранке подумал, что человека на снимке нельзя назвать красивым, хотя у него и выразительные черты лица. Верхняя губа, довольно вытянутая, как помнил Ранке по более ранним фотографиям этого человека, скрывалась за усами, иногда он заводил к ним и бороду. Но на фотографии, которую Ранке сейчас разглядывал, губа была лишена всякой растительности. Длинные уши, и плотно сжатый рот, и выдающийся вперед подбородок сочетались со свирепым выражением лица. Хотя, по слухам, человек этот не был и наполовину таким мрачным, как казался. В кругу своей семьи, шестерых детей и жены, он был, как писал биограф, «мягким человеком, любящим смеяться», «морщинки в углах его глаз собирались в добрую улыбку, когда дети музицировали и читали стихи во время семейных вечеров».
Жестоко истерзанная, мятая и изрезанная биография валялась сейчас возле граммофона. Ранке еще раньше пробежался по ней, запоминая для себя главные этапы жизни этого человека, полусиротское детство в дядиной семье, упорное учение и призы за успехи в школе, изучение математики. Создавалось впечатление, да и биограф об этом написал, что «он мог стать математиком мирового класса, если бы не избрал политическую карьеру».
Ранке отметил эту часть информации: он привык иметь дело с математическим умом. Гейдрих тоже питал страсть к математике, равно как и к музыке.
Похоже, этот человек все еще интересовался проблемами вычисления и топологии, равно как и любил физические упражнения, длительные прогулки. Его рост шесть футов и один дюйм. Плотное атлетическое телосложение с мощной широкой грудью. Ранке отметил, что его герой по-прежнему проходил в неделю пешком по двадцать миль, хотя через несколько месяцев ему исполнится пятьдесят шесть лет.
Все это узнал Ранке и еще многое другое. Он вбирал всю информацию в себя и откладывал ее в своем подсознании. Ранке понимал, что никогда нельзя заранее сказать, что из этой информации пригодится при проведении подобной этой операции. «Без солидного фундамента дом никуда не годится», – напоминал он себе. Без тщательно разработанного плана любая операция может пойти насмарку. Информации личного характера никогда не может быть слишком много.
Возьмем, например, один только факт, имевший место вчера вечером: человек был ревностным католиком, ходил к мессе ежедневно. «Если представлялось возможным», как отметил биограф. Недавно он потерял сына в автокатастрофе. Однако это только укрепило его веру во Всемогущего. Наверняка он выделил один из дней сентября для посещения могилы сына и уединенного общения с его душой. Знать такого рода детали для Ранке было жизненно необходимым, так как регулярное посещение одного какого-то места создавало определенные возможности и могло оказаться весьма полезным при проведении операции, стать краеугольным камнем ее успеха.
Имелось еще несколько отрывочных сведений, на которые он натолкнулся вчера вечером. Первое. Близкие друзья прозвали его Дэвом. Второе. Зрение его быстро ухудшалось. Ему необходимо носить очки. И даже в очках он едва узнавал своих старых верных друзей с расстояния в пять футов.
Этот факт имел для Ранке особое значение. «Эти пять футов могут оказаться самыми важными футами в истории», – подумалось Ранке.
Гауптштурмфюрер СС Иоахим Ранке очень хорошо осознавал ход истории и ту роль, какую он в ней играет.
А сейчас Ранке, отбросив все мысли, начал свой последний круг по комнатам. Сначала он шел напряженно и медленно. Затем, по мере того как он почти машинально узнавал на фотографиях нужного ему человека, походка его убыстрялась. Остановившись у последнего фото, в добрых четырех футах от него, он сказал на сносном английском:
– Привет, Дэв. Как поживаешь? Как домашние?
И затем, подняв руку, изобразил два пистолетных выстрела.
Глава 5
В Дублине не были слепы и не оставались в неведении относительно махинаций враждующих государств по втягиванию Ирландии в огонь общеевропейской войны. Шпионов здесь, как немецких, так и английских, было не меньше, чем вереска на пустошах, и все они одинаково докучали ирландскому правительству.
В 1940 году главной организацией в Эйре, отвечающей за внутреннюю безопасность, – не только за контрразведку, но и за борьбу с доморощенными горячими головами, как, например, с членами ИРА, которые могли втянуть страну в войну против Англии, – был специальный отдел Гарды Спочаны, или просто Гарды, как все называли национальную полицию. Задачей специального отдела и являлось предотвращение такого развития событий.
Через день после заключительной встречи в Берлине Джека Кавены с Рейнгардом Гейдрихом в Дублине произошли события, которым суждено было оказать прямое воздействие на операцию «Ястреб» и которые могли привести к тому, что план операции будет поставлен под угрозу до начала его выполнения.
Старший инспектор специального отдела Максвелл выпрямившись сидел на заднем сиденье «форда» 1938 года выпуска, катящегося по оживленной Графтон-стрит. Стояла жара. Однако этот маленький аккуратный человек не делал погоде никаких уступок в одежде: как всегда, на нем был синий костюм, на коленях лежала новая, с иголочки, шляпа. Над верхней губой его чернела тонкая нитка усов.
Когда-то он решил, что это придает ему бравый военный вид, но сейчас он о своих усах просто забыл.
Максвелл хотел опустить боковое стекло – внутри машины сильно разило одеколоном, к употреблению которого он так и не мог привыкнуть.
Он отвел глаза от высокого, хорошо сложенного прохожего с непокрытой головой, за которым они сейчас следили, и искоса взглянул на своего соседа, Хьюстона Стюарта Фитцвильяма, теневого министра безопасности правительства Ирландии. Ноздри Максвелла дважды дернулись, непроизвольно реагируя на исходящий от того запах одеколона.
Фитцвильям поглядел на него и улыбнулся во весь рот. Такое несдержанное изъявление чувств со стороны Фитцвильяма обеспокоило Максвелла, и он вновь стал внимательно следить за прохожим, чья физиономия в очках возвышалась над сновавшими по тротуару дублинцами. Человек шел очень быстро, отчего полы его пальто развевались. Максвелл решил все же не опускать стекло, чтобы быть незаметнее.
– Теперь вы видите, что я имел в виду, старший инспектор, – сказал Фитцвильям. – Он продолжает настаивать на дневных прогулках. А с точки зрения безопасности, они создают массу проблем. В других же отношениях это чисто формальный вопрос.
Максвелл придирчиво прикинул все возможные стороны обеспечения безопасности премьер-министра, пока Фитцвильям произносил свою тираду. Он отметил двух парней мощного телосложения, сержантов ирландской армии, которые сопровождали их подопечного – один спереди, другой – сзади. Они были незаметны так же, как только могут быть незаметны армейские сержанты среди гражданских. Словом, это означало, что они бросались в глаза всякому, словно грабители в доме викария. Но их присутствие, как отметил Максвелл, давало нужный эффект, удерживая население на некотором удалении от их любимого премьера и давая Эмону де Валере, высокому прохожему с непокрытой головой, за которым следили Максвелл и Фитцвильям, определенную степень уединения и безопасности во время его энергичной прогулки по городским улицам.
– Вы, конечно, понимаете, – сказал Фитцвильям, словно угадывая его мысли, – что я лично редко сопровождаю мистера де Валеру. Эта обязанность возложена на регулярную армию. Так было решено в моем кабинете на Стивенс-Грин. А впредь повседневная работа по обеспечению безопасности премьера ложится на вашу Гарду.
Максвелл отвел взгляд от де Валеры и снова поглядел на Фитцвильяма, который по-королевски вальяжно развалился в углу «форда». А скорее, как внезапно понял Максвелл, и это, пожалуй, ближе к правде, он прятался, опасаясь, что вдруг кто-то из его богатых друзей увидит его в таком плебейском автомобиле. Не дай Бог, дублинцы разглядят своего теневого министра, курирующего вопросы безопасности на их острове. Одетый в розовую рубашку с желтым галстуком-бабочкой, в белый полотняный костюм и элегантные туфли ручной работы, Фитцвильям имел основание прятаться, потому что очень походил на карикатуру из журнала «Панч». Фитцвильям вновь с широкой улыбкой посмотрел на Максвелла. Он улыбался беззубой улыбкой, от глаз разбегались веселые лучики морщин.
«Полагаю, я бы тоже улыбался так беззаботно, если бы переложил на другого эту неблагодарную заботу обеспечить безопасность человека вроде де Валеры, который совершенно не обращает на нее внимания», – подумалось Максвеллу. Поскольку он прекрасно знал, что означает на самом деле такая приятная, неторопливая поездка вдоль тротуара: ответственность за обеспечение личной безопасности премьера снимается с ирландской армии, которой непосредственно ведал Фитцвильям, и передается специальному отделу Гарды.
«Будто нам мало своих забот с ИРА и с немецкими шпионами», – подумал Максвелл, но ничего не сказал.
Им засигналил мотоциклист в черном, который не мог отличить их машину от других, поскольку на ней не было никаких особых знаков. Водитель их машины высунул руку и махнул мотоциклисту, чтобы тот обгонял их.
– Эта работа требует высочайших такта и предупредительности, – продолжал Фитцвильям. – Высочайших. Вы и ваши люди должны полностью раствориться в окружающей среде на всех официальных мероприятиях.
– О, у нас в Гарде немало невидимок! – сказал Максвелл не без сарказма. Его тон не ускользнул от внимания Фитцвильяма.
– Это огромная ответственность, старший инспектор, – сказал он почти с упреком.
– Уверен, что это так, сэр. Не возражаете, если я вам задам один вопрос?
– Вовсе нет.
– Почему именно я? – По колебанию Фитцвильяма Максвелл мог понять, что тот не ожидал подобного вопроса. «В высшей степени вероятно, – думал Максвелл, – что он рассчитывал, будто я буду польщен и начну вилять хвостом при одной только мысли, что мне поручено быть главой охраны премьера. Действительно, почему именно я?» Хотя Максвелл подозревал почему: Фитцвильям определенно нашел эту работу обременительной и чертовски скучной. К тому же весьма вероятно, что она серьезно мешает его личной жизни. «Обеспечение охраны жизни премьер-министра такая работа, о которой не упоминают, пока все идет хорошо, – подумал Максвелл. – Навряд ли это стихия Фитцвильяма. Наконец, Фитцвильям меньше всего видит во мне конкурента. Отдай он эту работу другому, и вполне может случиться, что получит возле себя весомого конкурента, стремящегося использовать благоприятную возможность для выдвижения. Но я… Фитцвильям считает, что с моей стороны опасность ему не угрожает. Суперинтендант – вот что, по его представлению, предел моих мечтаний. И Фитцвильям прав», – неохотно признался Максвелл.
Но обо всем этом они и не заикнулись.
– Премьер сам попросил вас, – сказал Фитцвильям.
– Но я никогда с ним не встречался.
Фитцвильям откинулся на дешевую дерматиновую обивку сиденья.
– О, но он знает о вашей работе, старший инспектор. И о вашем последнем успехе с этим немцем.
– Вряд ли это можно назвать успехом, – сказал Максвелл. Глядя из окна машины, он вдруг понял, что потерял в толпе на Графтен-стрит де Валеру из вида. Затем он вновь увидел премьера, когда тот остановился перед витриной магазина одежды Свитцера, близоруко уставясь на брюки и пиджаки, выставленные в витрине, совсем как обыкновенный покупатель.
«Ему хочется окунуться в повседневную жизнь простых людей, – решил Максвелл. – Вот в чем цель этих дневных прогулок. Он хочет почувствовать себя хотя бы на несколько минут обычным гражданином».
Он вновь повернулся к розовощекому Фитцвильяму.
Успех, о котором упомянул Фитцвильям, заключался всего лишь в том, что обыкновенного, довольно заурядного агента абвера, арестованного на западе Ирландии, удалось склонить к сотрудничеству. Он стал так называемым двойным агентом и начал работать против своих хозяев, получая сообщения из Ганновера. Обратно он передавал дезинформацию, подготовленную в специальном отделе. Перевербовка этого агента, некоего Вольфганга Перетца, бывшего силача из цирка, жившего в двадцатых годах в Ирландии, была начата упоминанием о перспективе оказаться болтающимся на веревке. Работа была завершена организацией встречи с женой, которую он бросил больше десятка лет назад: угроза вернуться в лоно семейного очага оказалась чуть ли не таким же сильным аргументом, как и виселица.
– Перетц все сообщил в первые пять минут допроса. Он совсем не похож на сурового наци с пропагандистских плакатов. Мы провели уже два сеанса связи. Таким образом, он легализовался в Ирландии как немецкий агент. Абверовский центр в Ганновере ожидает от него сообщений дважды в неделю. Создается впечатление, что до сих пор он говорил правду о своем задании и что Ганновер интересуется только движением судов через порты Белфаста и Дюилалгера, метеосводками, необходимыми люфтваффе, и разными сведениями о моральном состоянии населения и прочей подобной информацией. Кстати, немцы взяли для Эйре кодовое название «Макрель». Звучит для нас, к слову сказать, довольно неприятно. В любом случае все это обыкновенная рутинная работа. Пока нет ничего выдающегося.
Услышав последнюю фразу, Фитцвильям взбодрился. «Наверное, ему понравилась фраза „ничего выдающегося“», – подумал Максвелл.
– Возможно, исполнение служебных обязанностей и кажется вам рутиной, старший инспектор. Для нас же эта двойная игра является в некотором роде достижением. Наши английские кузены будут завидовать.
– А они знают об этом?
Фитцвильям улыбнулся.
– А как же наш нейтралитет?
Для Максвелла это был серьезный вопрос. Длительное время он упорно работал над сохранением нейтрального статуса своей страны. Перед тем как заняться делом Перетца, он руководил операцией по захвату высших руководителей ИРА. Задание пришлось Максвеллу по душе, поскольку у старшего инспектора были личные причины выпотрошить это братство: только в прошлом году он потерял свою жену, тридцатитрехлетнюю Маргарет, погибшую в Дублине от взрыва подложенной боевиками ИРА бомбы.
Фитцвильям, однако, отмахнулся своей маленькой розовой ручкой от вопроса о нейтралитете и самодовольно рассмеялся.
– Ну, будьте же серьезны, старина. Бывает нейтралитет и нейтралитет. Разумеется, мы не хотим в этой войне сражаться ни с немцами, ни с англичанами. Мы четко дали понять это всему миру. Но заметьте, что и противное предложение никогда не было упомянуто. И могу вас заверить, старший инспектор, не будет никогда упомянуто, так как оно совершенно нелепо. Англичане могут быть нашими извечными врагами, но в то же время они для нас что-то вроде якоря в бушующем море. Не так ли? И если немцы думают, что смогут использовать нашу старую вражду, то ошибаются. Заверяю вас. В таком глобальном конфликте, какой мы видим сегодня, старые обиды раньше или позже забываются, и семья сплачивается в единое целое. Со временем станет абсолютно ясно, на чьей стороне наша симпатия. Лояльность наша, уверяю вас, старший инспектор, не на стороне этих ужасных гуннов.
Фитцвильям вновь неестественно захихикал, его смех напоминал звук никак не желающего заводиться автомобиля.
– Да, мистер Максвелл. Есть нейтралитет и нейтралитет. Возможно, мы действительно более нейтральны в отношении Британии, в чем нас некоторые и обвиняют. Но если это и так, то лишь в силу необходимости. Уверен, вам известно, сколько жизненно необходимых нам грузов мы получаем из Соединенного Королевства, правда?
Максвеллу было известно, но Фитцвильям не стал ждать его ответа.
– Более половины потребляемого нами угля, корма, черные металлы. А что мы получаем из Германии? Опереточных шпионов и вмешательство в наши внутренние дела. Тем не менее в данный момент вряд ли разумно открыто выступать на стороне Британии, не так ли? В конце концов, похоже на то, что они проигрывают войну. – Он глубоко вздохнул. – О, мы находимся между чертом и дьяволом, старший инспектор. Теперь, возможно, вам стало ясно, насколько важен наш премьер. Этот человек, глазеющий на отрез донеголского твида, как обычный, приехавший из глубинки покупатель из графства Майо. Он держит в своих руках кусочек всемирной истории, и он единственный человек, способный провести старушку Ирландию через предательские рифы нейтралитета.
Фитцвильям заметил, как Максвелл поджал губы, услышав это мелодраматическое заявление.
– Все обстоит именно так. Я не преувеличиваю, старший инспектор. Эмон де Валера оставит след в истории, уверяю вас. Никто, кроме него, не может здесь сохранить мир. Здесь, в нашем доме, сдерживать ИРА и наших доморощенных фашистов-синерубашечников. Не дать им свергнуть правительство на севере… – Наконец он остановился, заметив растущее раздражение Максвелла, вынужденного выслушивать назидательную лекцию. – Полагаю, вы меня поняли? – сказал Фитцвильям.
Максвелл кивнул.
– Вы имеете в виду, что, удерживая Ирландию от союза с Германией, де Валера дает возможность Англии не думать о войне на два фронта?
Это грубовато-прямодушное объяснение дало положительный рузультат – Фитцвильям окончательно заткнулся.
Премьер-министр снова двинулся по Графтон-стрит в сопровождении двух военных, взмокших от пота в шерстяной зеленой форме. Под теплыми лучами солнца, заливавшими в тот день Дублин, им было жарко.
Фитцвильям больше не пытался вести вежливую беседу, и Максвелл мог спокойно поразмышлять о де Валере, пока премьер-министр топал по тротуару, а они не спеша катили за ним в «форде».
Максвеллу нравился де Валера. По крайней мере исходя из того, что он знал о нем. Он восхищался его интеллектом и тем, что тот, будучи главой государства, отказался выступать в роли прямого наместника католической церкви. Он также уважал премьера за жесткую политику в отношении ИРА. Де Валера сам был когда-то членом этой организации и дружил со многими из тех, кто сейчас сидел в Керрее. Он потерял старых товарищей, умерших от голодовок. Он не отступил перед шантажом подобными крайними мерами и не сделал таким заключенным каких-то особых поблажек. Своей позицией он нажил немало врагов среди бывших товарищей по оружию со времени объявления «чрезвычайного положения». Нейтральная Ирландия не участвовала в войне. Но де Валера принял на себя также и расширение полномочий, которыми, как говорили некоторые оппоненты, он злоупотреблял. Максвелл знал, что жизнь – штука сложная. Де Валера больше не был просто героем 1916 года и почтенным государственным деятелем со склонностью к математике и религии.
Максвелл обнаружил, что машинально покачивает головой. Фактически у де Валеры было полно врагов, внутренних и внешних. И Максвелл решил, что сегодня охрана премьера более важное задание, чем даже подавление деятельности ИРА.
* * *Джек Кавена. Гауптштурмфюрер Иоахим Ранке. Старший инспектор П.С. Максвелл. Судьбы трех этих людей должны будут вскоре пересечься и столкнуться. Четвертый персонаж в тот вечер был занят более земными делами.
В Северо-Западной Ирландии дни стояли пока длинные. В восемь часов вечера солнце еще висело на западе, ярко освещая облака. Высокая фигура Бриджит О'Тул склонилась над открытым капотом «морриса» 1931 года выпуска. Ее отливавшие медью под лучами заходящего солнца волосы золотистым нимбом окружали лицо с волевым подбородком, высокими скулами и смешно вздернутым веснушчатым носом.
Ловкими руками Бриджит ощупала двигатель, отыскивая обрывы в электропроводке, сняла крышку карбюратора в поисках ржавчины и влаги, проверила надежность крепления клемм аккумулятора, затем двинулась обратно по блоку цилиндров в направлении бензонасоса.
– Это будет твоей головной болью, Донал, – сказала она, поворачиваясь к молодому человеку с тонкими чертами лица, беспомощно стоявшему рядом.
Бриджит вытащила гаечный ключ и длинную отвертку из глубоких боковых карманов комбинезона. Комбинезон она сшила сама так, чтобы вместить целый набор инструментов, которые она ежедневно носила с собой: пассатижи, отвертки всех размеров, как обычные, так и крестовидные, карманные тиски и двухдюймовый разводной гаечный ключ, подходивший к любому из разбросанных вокруг их маленькой фермы механизмов – от трактора до генератора ветряной мельницы. В задних карманах у нее лежали также проволочные капканы на зайцев, пакетики с семенами и кусок четвертьдюймовой, хитро загнутой толстой проволоки. Проволоку она использовала, чтобы включать механизм расположенной в низине оросительной системы при поливке сада за кухней.
Донал с удивлением смотрел, как она с усилием вытащила из паза бензонасос, отсоединив при этом резиновые шланги и металлические узлы, оставив концы свободно болтаться.
– Хаммити-даммити сидел на стене…
Но Бриджит с очень озабоченным видом оборвала его.
– Вот, – сказала она, держа на свету металлическую деталь так, как держит дантист только что с трудом вырванный зуб.
– И что делать дальше? – спросил Донал.
Бриджит хмыкнула с самодовольной улыбкой.
– Пять фунтов за то, что я вынула эту деталь, и двадцать за то, что поставлю ее на место.
– Серьезно, Брайди!
– Бриджит, – поправила она его, перестав улыбаться.
– Хорошо, пусть Бриджит. Ну, будь все-таки серьезной. Мать с отцом ждут меня к десерту. Они ужасно сердятся, когда я опаздываю.
Бриджит положила бензонасос на передний бампер.