Кадет королевы и другие рассказы
Джеймс Грант
Я был вынужден поверить в существование и влияние невидимого мира, чего-то, что описано в этой строке Драйдена: «Бесшумными шагами я следую повсюду за тобой».
Джеймс Грант
Кадет королевы и другие рассказы
Кадет королевы
Я был вынужден поверить в существование и влияние невидимого мира, чего-то, что описано в этой строке Драйдена: «Бесшумными шагами я следую повсюду за тобой».
Я ощутил влияние духовного и невидимого на чувства, хотя я ничего не знаю о сложностях, обмане и предполагаемых опасностях, составляющих часть того, что сейчас называется спиритизмом; и который утверждает, что невидимый мир не может проявиться, кроме как в соответствии с определенными оккультными законами, которые регулируют явления природы.
Что это было?
Мог ли говоривший, этот человек с меланхоличным тоном и опечаленным взглядом, на самом деле быть тем самым красивым Джеком Аркли, моим старым приятелем по колледжу в Сандхерсте, который всегда был довольно скептичен даже в вопросах религии, который был одним из самых веселых парней там, которого однажды чуть не прогнали за то, что он разбил лампы и спешил орудия назло адъютанту, но который, будучи королевским кадетом, имел больше отличий, чем любой из нас, который впоследствии стал идеалом прекрасного молодого английского офицера – отличный игрок с битой и котелком, который хорошо греб веслом, крепко сидел в седле, и который лучше всех справлялся с организацией пикника, бала или скретч-компании для любительских спектаклей; и который во время последней экспедиции против лоушайцев завоевал репутацию настоящего пожирателя огня – парня, который встретится с дьяволом лицом к лицу, не снимая рубашки!
Могло ли на него подействовать шампанское, подумал я, пока он продолжал серьезно и печально, манипулировть сигарой, выбранной из серебряного портсигара на столе:
– Я где-то читал, что очень немногим людям в этом мире посчастливилось увидеть то, что невидимо для других.
– Ей-богу! Ты имеешь в виду привидение?
– Не совсем вульгарный призрак из детской, – сказал он, и его бледное лицо слегка порозовело.
– Но мы все встречались с теми, кто знал кого-то еще, кто видел что-то странное, неземное, необъяснимое.
– Совершенно верно; но я буду говорить исходя из личного опыта – так что теперь небольшой рассказ от себя.
В тот вечер мы ужинали в клубе, где Д. из «Серых» устроил ужин для нескольких парней в честь того, что их приняли в его отряд, чтобы «обмыть» новое назначение; и хотя мне казалось, что, как и все мы, Джек Аркли отдал должное всем вкусностям, которые были ему поданы, от супа до кофе и кюрасао, во время ужина он был на редкость тривиальным или рассеянным и проявлял мало интереса к предметам, обсуждавшимся за столом. Гости, которые в основном все были в краткосрочном отпуске из Олдершота, поскольку весенние учения закончились, были рады сменить белую пыль Лонг-Вэлли на Роу или Риджент-стрит.
Теперь мы были одни и потягивали бренди со льдом – пауни (как мы называли его в Индии) в прохладном эркере его комнаты на Пикадилли, откуда открывался вид на приятный Зеленый парк и где Вестминстерские часы сияли над деревьями, как красная луна в сезон сбора урожая. Поэтому я приготовился слушать его скорее с любопытством, чем с верой, пока он рассказывал следующую странную историю, которую он никогда бы не рискнул рассказать кругу беспечных парней, которых мы только что покинули.
«Мои родители умерли, когда я был еще младенцем, оставив меня на попечение двух дядей, дяди по материнской линии, по имени Беверли, человека значительного достатка, который из-за ссоры с моим отцом, чей брак с его сестрой ему не нравился, полностью игнорировал мое существование и был всегда для меня чем-то вроде мифа; другого – по отцовской линии, холостяка-викария из Северного Уэльса, бедного старого Моргана Эйприс Аркли, лучше и добросердечнее которого не было во всем княжестве.
Его средства были весьма ограничены, но, поделившись тем немногим, чем он обладал, он радушно принял меня, тем более что на два обращения, с которыми он обратился к великодушию моего дяди Беверли, ответа так и не последовало – резкая холодность и грубость, горько возмущавшие моего вспыльчивого, но добросердечного старого валлийского родственника.
Карьера была выбрана для меня поневоле.
Смерть моего отца при исполнении служебных обязанностей в Бенаресе позволила мне поступить в Военный колледж в Сандхерсте в качестве одного из двадцати королевских кадетов; и в эту семинарию я поступил через несколько месяцев после тебя, когда мне было шестнадцать лет, с искренней скорбью покидая одинокого седовласого мужчину, который был мне как родитель, и чей уединенный дом священника на окраине Ллин Огвен, в тени Карнейдд Дэвидд, был единственным домом, который я помнил. Там в течение многих лет он был моим серьезным и усердным наставником, примешивая к классике множество причудливых старых валлийских легенд и старинных песен, поскольку он был превосходным и увлеченным арфистом и происходил из длинной династии арфистов.
До этого изменения в моей жизни я столкнулся с приключением, которое оказало значительное влияние на мою дальнейшую карьеру.
С детства я был знаком с горами, которые нависают над Ллин Огвеном. Я знал каждую тропинку, скалу и расщелину Карнейда Дэвидда, «Черные лестницы» Карнейда Ллевеллина и брови самого большого гиганта из трех, покрытого облаками Сноудона. Я имел обыкновение бродить среди них мили за милями со своим ружьем, а иногда и помогать пастухам выслеживать заблудившихся овец или коз, по местам, откуда мы смотрели вниз на серый туман и испарения, которые плавали под нами, и где горные вершины, казалось, начинались из него, как острова посреди моря. В самом сердце такого уединения, как это, я находил пищу для долгих размышлений и имел обыкновение давать полный ход своим мальчишеским фантазиям.
В любое время года и в любую погоду я имел обыкновение бродить среди этих гор; иногда их склоны, казалось, вибрировали под горячими лучами безоблачного летнего солнца, когда на перевалах и в долинах лежал глубокий сверкающий снег, или когда высота и лощина были одинаково окутаны густым и непроницаемым покровом тумана, но моим любимым местом всегда был Ллин Идуол, самое дикое из всех наших валлийских озер. Оно заполняет кратер древнего вулкана и является традиционной сценой убийства Идвала, принца Уэльского, который был сброшен с обрыва – место, которому по мрачному величию нет равных, поскольку голые скалы, которые начинаются от него, отвесные, как стена, темнеют и затеняют его глубину до самой непроглядной черноты; и крестьяне утверждают, что ни одна рыба не может в нем плавать, и ни одна птица не может пролететь над ним и остаться в живых.
Лежа на вершинах гор, среди пурпурного вереска или душистого тимьяна, я имел обыкновение наблюдать за далекими водами Ла-Манша, простирающимися далеко за островом Паффин и Большой Ормз-Хед, постоянно меняющими свой оттенок по мере того, как над ними проплывали массы облаков; и оттуда я жадными глазами провожал белые паруса кораблей или длинные дымчатые вымпелы пароходов, направлявшихся в – Ах! куда они направлялись? И вот, вдали от уединенного пасторского дома доброго старика, который так сильно любил меня, я был достаточно неблагодарен, чтобы следовать за этими исчезающими пятнышками в воздухе к далеким островам и берегам.
Я вижу, что тебе не терпится узнать, какое отношение вся эта преамбула имеет к Сандхерсту и меланхолии, которая сейчас угнетает меня; но, тем не менее, я быстро подхожу к сути – к тому краеугольному камню души, который должен существовать в каждой природе.
Однажды я был в дикой части гор, далеко над Ллин Огвеном, длинной и узкой полосой воды, которая занимает весь перевал между Брайч-дду и плечом Карнейдд Давидд. Моим единственным спутником была моя собака Сидвм – по-английски «Волк», – которая лежала рядом со мной на залитой солнцем траве, когда в одном из своих снов наяву я внезапно очнулся от голосов и обнаружил трех человек рядом со мной.
Двое из них были верхом на крепких валлийских пони, джентльмен в расцвете сил и очень юная леди, по-видимому, его дочь, в сопровождении Дэвида Ллойда, одного из местных гидов, который хорошо знал меня. Одной рукой он вел под уздцы пони девушки, а другой сжимал свой альпеншток. Эта группа остановилась рядом со мной, и завязался какой-то разговор. Ллойд, очевидно, ошибся тропой, и ему не хотелось признавать этот факт или предлагать им вернуться по своим следам, и все же он достаточно хорошо знал горы, чтобы хорошо понимать, что продвигаться вперед означало бы навлекать на себя опасность. Во время беседы, которая завязалась между ним и его работодателем, надменным и властного вида мужчиной, я пристально смотрел в полуприкрытое лицо девушки, которая наблюдала за орлом в полете.
Она была удивительно красива. Черты ее лица, за исключением профиля, были, возможно, далеки от правильности, но во всех них чувствовалась божественная утонченность, очаровательная чистота цвета лица и яркость выражения; и ее крохотное личико, казалось, уютно устроилось среди массы светлых волнистых волос. Она повернулась ко мне, и ее глаза встретились с моими. Они были темно-фиолетово-синими, затененными каштановыми ресницами, такими длинными, что придавали большую мягкость их голубиному выражению, и она улыбнулась, потому что, без сомнения, девушка заметила, что в моем пылком взгляде читалось что-то вроде недвусмысленного восхищения; и я был настолько поглощен этим, что в течение нескольких секунд не осознавал, что проводник обращается ко мне и спрашивает, как далеко можно пройти по тропинке в этом конкретном направлении. Прежде чем я успел ответить,
– Откуда этому простому парню знать, если ты не знаешь? – надменно и резко спросил мужчина-турист.
– Мало кто здесь может знать тропы лучше, сэр, – ответил Ллойд. – Я видел, как он забирался туда, куда могут подняться только орлы
– Тогда поедем дальше? – резко спросил он меня.
– Думаю, что нет, сэр, – сказал я. – Сегодня утром Моэл Хебог был покрыт туманом, и…
– Но теперь Моэл Хебог достаточно ясен, – раздраженно сказал Дэвид Ллойд – гора с таким названием считается безошибочным барометром в отношении вероятности появления тумана на ее больших собратьях, так что, я думаю, мы можем продолжать, – добавил он, приподнимая шляпу перед своим работодателем. – Я не потерплю, сэр, чтобы меня обучал моему ремеслу простой парень, каким бы джентльменом вы ни были, мастер Аркли.
– Аркли! – повторил незнакомец, вздрогнув и пристально посмотрев на меня, но с мрачным выражением лица.
Я предупредил их об опасности дальнейшего продвижения, но скупой проводник высмеял меня; и я слышал, как его хозяин, когда они проходили мимо, задавал ему несколько вопросов, среди которых, но это может показаться странным, мне показалось, что прозвучало мое собственное имя. Я смотрел им вслед с интересом и с большой тревогой, потому что их путь был опасен, а нежная красота девушки произвела на меня глубокое впечатление; и когда она исчезла со всем богатством своих золотых волос, сияние, казалось, покинуло горный склон.
Какой магией обладало для меня это существо, которое я видел всего несколько минут? Она едва ли была девушкой, еще не прошедшей детство; и черты ее лица так отчетливо запечатлелись в моей памяти, как будто они все еще были передо мной. Не делай из этого странного интереса вывод, что «любовь с первого взгляда», как раньше называли ее в романах, была составной частью этой эмоции. Нет, это было что-то более глубокое, тонкий магнетизм – что-то, чему я не знаю, как дать определение или выразить; и с сокрушенным вздохом я подумал о своей одинокой жизни и страстно захотел продолжить карьеру, которая ожидала меня за этими зелеными горами, окаймленными морем.
Видел ли я когда-нибудь раньше это милое личико или мечтал о нем ночью или днем, что оно уже, казалось, так преследует меня?
Маленькая группа исчезла не более чем через пять минут, когда горный бриз донес до меня звук, похожий на крик. Я вскочил, сердце мое бешено колотилось, и с неясным предчувствием поспешил в направлении звука, в то время как Волк мчался передо мной. И вот послышался стук копыт, и с волочащейся уздечкой, перевернутым седлом и раздувающимися ноздрями пони, на котором я так недавно видел молодую девушку, перевалил через гребень холма и бешено поскакал мимо меня к Ллин Идуолу.
Мое сердце забилось быстрее, а дыхание стало хриплым и учащенным. Произошло что-то ужасное! Верный своим инстинктам, как всегда верный валлийской традиции, Волк поспешил к краю того, что, как я знал, было ужасным ущельем. Там на дерне виднелись свежие следы копыт, край которых был сломан; трава тоже была примята и вырвана, как будто на нее что-то упало. Собака остановилась, задрала нос и зловеще завыла. Я выглянул за край, а далеко внизу, на выступе зеленого дерна, но опасно нависающем над пропастью горном склоне, лежало то, что сначала показалось простым свертком одежды, но я понял, что это мертвая маленькая девочка – несомненно, мертвая, и у меня вырвался горестный вопль.
Ее отец и проводник исчезли.
Частично скользя, частично спускаясь, как по естественной лестнице, находя опору и хватку там, где многие могли бы не найти ни того, ни другого, механически, как во сне, я добрался до нее примерно через десять минут; и, поскольку у меня был естественный мальчишеский страх встретиться лицом к лицу со смертью, я с радостью увидел, как она движется, а затем нежно и ласково заключил ее в объятия; в то время как она открыла глаза и глубоко вздохнула, потому что падение оглушило и сильно потрясло ее. В остальном она, к счастью, не пострадала, но я подоспел к ней как раз вовремя, потому что, предоставленная самой себе, она, должно быть, пошатнулась бы и упала в ужасную бездну внизу.
– Папа! О, где мой папа? Внезапно меня сбросило с моего пони – птица спугнула его – и больше я ничего не помню. Затем ее охватили слезы и ужас от сознания опасности, которой она избежала, и того, что все еще угрожало ей, потому что подняться было совершенно невозможно, а спуститься казалось почти таким же невозможным. Над нами, казалось, возвышался горный склон, похожий на каменную стену; с другой стороны, на дне ущелья, где вечерние тени были темными и синими, хотя закат все еще окрашивал вершины Сноудона в огненный цвет, а над нами плыли малиновые и золотые облака, я мог видеть ручеек, приток Огвена, сверкающий, как серебряная нить далеко внизу, возможно, на тысячу футов ниже.
– Мужайтесь, – сказал я, хотя на какое-то время мое сердце замерло во мне. – Скоро я отведу вас в безопасное место.
– Но, папа, он умрет от страха. Где мой папа? – жалобно воскликнула она.
– Они пошли другим путем, – предположил я.
И впоследствии это подтвердилось. Обняв ее за плечи, чтобы помочь, мы начали спускаться, но медленно, по склону холма, который был таким крутым и обрывался так резко, что, сбившись с шага, мы могли бы скатиться вниз со скоростью, которая гарантировала бы гибель. От скалы к скале, от куста к кусту и от расщелины к расщелине я вел ее и часто поднимал на руки, иногда с закрытыми глазами; и все это время с мальчишеским восторгом я смотрел на прекрасную девушку, когда ее голова склонялась мне на плечо. Она потеряла шляпку, и распущенная масса ее золотистых волос, развеваемая ветром, шелковистыми волнами упала мне на лицо; и восторг, смешанный с тревогой, привел меня в замешательство.
До того часа никакое горе не могло затронуть такой чистый дух, как у нее; и, конечно, любовь не могла взволновать его – она была так молода. Но когда мы приблизились к подножию холма и достигли совершенно безопасного места, нежный румянец вернулся на ее лицо, и очарование ее улыбки было таким же неописуемым, как и чистая фиолетовая синева ее глаз, которые наполнились удивлением и ужасом, когда она посмотрела вверх, на головокружительный обрыв с которого она частично упала; и затем ее охватила легкая дрожь.
С мальчишеским пылом я уже начал мечтать о том, чтобы быть любимым ею, когда ветер донес возбужденные голоса; и из-за угла оврага, в который мы спустились, появились Ллойд, проводник, несколько крестьян и ее отец, который частично был свидетелем нашего продвижения, и чья радость от того, что он нашел ее живой и невредимой, когда он мог бы найти ее, возможно, лишенной самого подобия человечности, была слишком велика, чтобы выразить словами. Бедняга рыдал, как настоящая женщина, обнимая ее снова и снова и прерывисто бормоча слова благодарности мне и восхваляя мое мужество. Внезапно он воскликнул, обращаясь к гиду:
Вы сказали, что его зовут, кажется, Аркли?