– Да, сэр, – ответил Ллойд.
– Джон Беверли Аркли, племянник викария у подножия вон той горы? – добавил он, поворачиваясь ко мне.
– Боже милостивый! Я твой дядя Беверли! – сказал он, густо покраснев и снова взяв мою руку в свою. – Девушка, которую ты спас, – твоя собственная кузина, моя дорогая Ева. Я должен тебе кое-что возместить за прошлое пренебрежение, так что немедленно пойдем со мной в дом священника.
Здесь произошло открытие, от которого у меня просто перехватило дыхание. Итак, эта ослепительная маленькая Геба была моей двоюродной сестрой! С какой нежностью я лелеял и размышлял об этих таинственных кровных узах – почти как сестра, и все же не сестра. Было очень приятно размышлять и лелеять мысли о любви и обо всем, что еще могло бы быть.
Какая счастливая, беззаботная была та ночь в старинном доме священника! Старый добрый священник простил дяде Беверли все промахи за прошедшие годы и, казалось, никогда не уставал гладить чудесные волосы и крошечные ручки Эвелин Беверли, ибо таково было ее имя, хотя в народе ее называли Евой.
– Это настоящий роман, – сказал добрый дядя Аркли своему шурину. – Молодые люди наверняка влюбятся друг в друга!
Ева сильно побледнела и опустила глаза, а я густо покраснел.
– Ерунда! – несколько резко сказал дядя Беверли. – Она едва успела перестать играть в куклы, а у Джека еще впереди Сандхерст.
Он подарил мне свой золотой портсигар и уехал первым поездом, забрав с собой моего новоявленного родственника. Я получил теплое приглашение погостить у них несколько недель перед поступлением в Сандхерст. И в довершение моей радости и нетерпения, я обнаружил, что Беверли Лодж находится в Беркшире, в миле от колледжа. И так, если бы не золотой подарок на добрую память и благодарный поцелуй прекрасных губ – поцелуй, от которого трепетал каждый нерв, – я мог бы вообразить, что все приключение на склонах Карнейдд Давидд было всего лишь сном.
Скупой от природы, холодный и черствый сердцем, мистер Беверли на какое-то время проникся ко мне симпатией, но только на время; и все же я почитал его и почти любил. Он был единственным братом моей покойной матери, которую я никогда не знал. Она, эта золотоволосая девушка, была ее крови и носила ее имя, так что вся моя душа прильнула к ней с юношеским пылом, который я не могу вам передать, ибо я всегда был большим фантазером, и я снова остался один, чтобы предаваться старому укладу моих путей среди безмолвных горных пустынь.
Снова и снова в моих одиноких странствиях мой разум был полон смутных желаний и мальчишеских устремлений к славе, удовольствиям и любви: и теперь воспоминание о крохотном и совершенном лице Евы – таком чистом и английском в своей красоте – своей реальностью заполнило все, что раньше было пустым местом. И я всегда был в воображаемом общении с ней, когда лежал на склонах холмов и смотрел на море, сверкавшее на далеком горизонте, на черные ущелья, через которые горные ручьи, пенясь, устремлялись к скалистому берегу, или где наши глубокие уэльские долины сверкали на солнце золотом и бирюзой среди однообразия безмолвного леса; и так шло время, и настал день, когда я должен был отправиться в Беверли Лодж, а оттуда в Сандхерст; в то время как любовь и честолюбие заставили меня эгоистично забыть о бедном старом дяде Моргане и о тех пылких пожеланиях и благословениях, с которыми он провожал меня по пятам.
Месячный визит в Беверли Лодж, среди плодородия Беркшира, множество поездок верхом и прогулок по долине Белой лошади, много часов, проведенных нами вместе в тенистом лесу, роскошном саду, в прекрасной оранжерее и по густым зеленым аллеям, где мы бродили по своему желанию, подтвердил любовь, которую мы с моей кузиной питали друг к другу. Мальчик и девочка, все произошло легко, хотя мы о многом сожалели и немало удивлялись тому, что не знали друг друга раньше.
Возможно, двое мужчин не признаются в любви совершенно одинаково, хотя, в конце концов, все сводится к одному и тому же, но было бы интересно узнать, в каких именно выражениях, имея так мало выбора, отец Адам признался в своей страсти к Матери Еве и как она ответила.
Сейчас я не знаю, как выражалась моя любовь к моей маленькой Еве, но она была высказана, и я отправился в колледж самым счастливым студентом. Каждый час, который я мог уделить учебе и муштре, я проводил в Беверли Лодж или около него.
С доходом в сорок фунтов в год я почти считал себя богатым; и у меня было три года впереди, они казались мне вечностью радости, которую я ожидал с нетерпением. В Сандхерст я был, как ты знаешь, зачислен королевским кадетом и кандидатом в пехоту. Таким образом, мне пришлось овладеть алгеброй, тремя первыми книгами Евклида, французским, немецким языками и «Высшей фортификацией», но на страницах Стрейта, среди равелинов Вобана и казематов Кохорна, я, казалось, видел только имя и нежные глаза Евы. Ежедневные упражнения, в которых я поначалу был энтузиастом, стали скучными и прозаичными, и ежечасно я совершал ужасные ошибки, потому что голос Евы постоянно звучал у меня в ушах, а ее нежная красота преследовала меня. Удивительно нежной она стала, когда переболела чахоткой, которую она фатально унаследовала от своей матери.
Я повсюду встречал девушек всех мастей. Для меня одевались, играли, пели, но никогда я не испытывал такого наслаждения, как в те незабываемые дни, которые были проведены с Евой Беверли в нашем сне о любви; однако грубое пробуждение было уже близко!
Когда ей было восемнадцать, а я на год старше, она однажды рассказала мне, что ее отец настаивал на том, чтобы она вышла замуж за его старого друга, судью в отставке, который сделал ей формальное предложение, но она посмеялась над этой идеей.
– Абсурд! Это так забавно со стороны папы – иметь для меня готового мужа, не правда ли, Джек? – сказала она.
– Я так не думал, но мое сердце болезненно забилось, когда я ласково склонился над ней и поиграл с ее прекрасными волосами.
– Я не благодарю его за то, что он выбрал мне мужа, Джек, дорогой, – продолжала она, надув губки. – А ты?
– Конечно, нет, Ева.
– Но я должна подготовить свой разум к ужасному событию, – сказала она, глядя на меня снизу вверх с яркой, игривой улыбкой.
Однако быстро приближалось время, когда ни один из нас не мог видеть ничего «смешного» в этой перспективе, так как «ужасное событие» стало тревожно ощутимым, когда однажды она встретила меня со слезами на глазах и бросилась мне на грудь, говоря:
– Спаси меня, дорогой Джек, спаси меня!
– От кого?
– Папы и его отвратительного старого судьи, Джек, любимый. Ты знаешь, что я должна выйти только за тебя, и только за тебя!
– Черт возьми, что происходит! – резко произнес чей-то голос; и там, мрачный, как Аякс, стоял дядя Беверли, стиснув руки и нахмурив брови. – Моя сестра вышла замуж за его отца, нищего, имеющего только жалованье; и теперь, негодница, ты смеешь любить их сына, клянусь небесами, вообще без жалованья! Покиньте этот дом, сэр, немедленно убирайтесь! – яростно добавил он, обращаясь ко мне. – Я бы предпочел, чтобы она сломала себе шею в горах, чем устроила мне подобную сцену.
Ворота Беверли Лодж закрылись за мной, и нашей мечте пришел конец.
Казалось, половина моей жизни покинула меня. После трех лет такого восхитительного общения я так и не смог смериться, что никогда больше ее не увижу; и в весьма незавидном состоянии духа я поступил в колледж, где, возможно, ты помнишь, как мы встретились под дорическим портиком, и ты сказал:
– В чем дело, Джек? Позволь мне поздравить тебя.
– С чем? – угрюмо спросил я.
– С твоим назначением в «Баффс». Они только что приехали из города. Они размещены в Джаббулпуре.
И так получилось, что в тот самый день, когда я потерял ее, я был отправлен на службу в Индию, и нам предстояла далекая и окончательная разлука. Необходимость вынудила нас подготовиться к почти немедленному отъезду; генерал-адъютант дал мне короткий отпуск; и я должен был в определенный день присоединиться к кандагарскому транспорту, отправлявшемуся с грузами из Чатема на Восток.
До меня дошли слухи о том, что Ева серьезно больна. Она была изолирована от меня, и были все шансы, что я ее больше не увижу. От нее пришло письмо, в котором она умоляла меня встретиться с ней в последний раз в известном нам обоим месте – на зеленой аллее, которая вела к церковному забору – месту многих нежных свиданий и блаженных часов, так как это было место, где нависали деревья с золотыми яблоками, и слива образовывала настоящую беседку, куда мало кто приходил, если вообще кто-либо приходил, кроме воскресенья; и там мы встретились в последний раз!
И снова ее голова лежала у меня на плече, моя рука обнимала ее, а ее горячая, дрожащая ладонь была сжата в моей. Я был потрясен переменой, которую заметил в ней. На ее бледность было больно смотреть; под печальными, меланхоличными глазами залегли круги, темные, как ресницы; ноздри и губы были неестественно розовыми; у нее был короткий сухой кашель; на ее носовом платке не раз появлялась кровь.
– Наследственность, с одной стороны, и родительская тирания – с другой, быстро делали свое роковое дело.
Ее отец был безжалостен и неумолим – удивительно, но позорно, поскольку он был так богат, что простые деньги не имели значения, а она была его единственным ребенком, таким нежным и хрупким. Его тщательно продуманная система преднамеренного «беспокойства» вырвала у нее согласие; она должна была выйти замуж за старого судью; и во многих отношениях я чувствовал, что слишком уверенно теряю ее навсегда. Она не могла пойти со мной на свидание. Я почувствовал отчаяние и, молча снова и снова прижимал ее к своей груди. Наконец звон старинных церковных часов возвестил о часе, когда мы должны расстаться, чтобы никогда больше не встретиться, и роковой звук поразил нас, как электрический разряд.
– Джек, мой дорогой… мой дорогой, – исступленно шептала она. – Я не думаю, что проживу теперь долго. Я могу, нет, я должна очень скоро умереть, но дух мой нетленен, и я всегда буду с тобой, где бы ты ни был, куда бы ты ни пошел, я надеюсь, парить рядом с тобой, как ангел-хранитель!
Ее слова показались мне странными и дикими; тогда я не придал им большого значения, но с тех пор они приобрели странное и ужасное значение.
– Ты бы принял меня? – спросила она со скорбной улыбкой.
– Живой или мертвый, я приму тебя! – ответил я со скорбным пылом.
– Тогда поцелуй меня еще раз, дорогой Джек, а теперь мы расстанемся, по крайней мере, в этом мире!
Еще одно дикое, страстное объятие, и все было кончено. Через минуту я уже скакал галопом далеко от виллы, чтобы добраться до железной дороги. Я больше не видел ее любимого лица, но голос и лицо, взгляд и поцелуй – все это по-прежнему было со мной. Наступит ли когда-нибудь время, когда я, возможно, забуду их?
Неблагоприятные ветры надолго задержали нас в проливе, но, в конце концов, мы его преодолели; и последние известия, появившиеся на борту, возвестили о замужестве этой несчастной девушки.
Шесть месяцев спустя я находился в лагерях в Нимуче с нашим небольшим отрядом и в ежечасном ожидании мятежа, который вспыхнул в Мируте и Дели.
Это была ночь на 3 июня – одна из самых прекрасных, которые я когда-либо видел в Индии – лунный свет сиял, как в полдень, и на голубом просторе небес не было видно ни облачка. Я лежал в своем бунгало, рядом со мной были шпага и револьвер, поскольку мы не могли рассчитывать на события ближайшего часа, поскольку весь Индостан, казалось, погружался в хаос крови и бесчинств.
Колокола военного городка пробили полночь; мои глаза тяжело закрывались; и когда я уже собирался заснуть, мне показалось, что кто-то рядом со мной произнес мое имя, очень тихо, очень нежно и с акцентом, который тронул мое сердце до глубины души. Вздрогнув, я поднял глаза, и там, о, Боже мой! – там, в косом свете луны, словно прославленный дух, сияющая фигура Евы Беверли, склонившейся надо мной, с распущенными золотистыми волосами и в одеянии, похожем на саван или что-то в этом роде.
Зачарованный, скованный любовью не меньше, чем смертельным ужасом, я не мог ни пошевелиться, ни заговорить, в то время как она наклонилась ближе, чтобы поцеловать меня в лоб, но я не почувствовал прикосновения ее губ, хотя и прочел в ее сияющих фиалковых глазах божественную интенсивность выражения – скорбную, невыразимую нежность, когда указав в сторону форта, она исчезла.
– Это ужасный… кошмарный сон! – сказал я, вскакивая на ноги, сверхъестественно проснувшись, чтобы услышать звуки артиллерии, грохот мушкетной стрельбы, крики «Дин! дин!» и крики тех, кто погибал; ибо мятежники восстали, и 1-я кавалерийская, 72-я пехотная дивизия и артиллерия Уокера начали резню. Я бросился вперед, и в тот момент, когда я покинул свое бунгало, с одной стороны оно было охвачено пламенем, а с другой простреливалось насквозь. Я бежал в форт, которого, благодаря моей возлюбленной, а я предполагал, что это так, я достиг невредимым, в то время как многие погибли, потому что весь лагерь теперь был охвачен пламенем.
Мне снова приснился тот сон, такой дикий и странный, когда мне угрожала смертельная опасность. Я прятался в джунглях, одинокий и в великой нищете, недалеко от Джехаз-гура, беглец. Был полдень, и я заснул в глубокой, прохладной тени чащи, когда передо мной возникло странное видение Евы, мягкой и печальной, нежной и напряженной, с ее любящими глазами и распущенными волосами, когда, протянув руки, она манила меня следовать за ней. У меня вырвался крик, и я проснулся.