Внезапно взгляд светловолосого незнакомца упал на меня. Он поправил свою сигару, неторопливо оглядела меня и, сделав паузу, когда игриво держал веточку омелы над головой Бесси, сказал, шепеляво растягивая слова, свойственные мужчинам его стиля:
– Солдат, ей-богу! Итак, мой добрый человек – а-а-а! – что тебе здесь нужно в такое время ночи?
– Я пришел проводить мою кузину домой, сэр.
– Твою кузину, а-хоу?
– Бесси Лейборн, сэр, но, – добавил я, покраснев от досады, – я вижу, она все еще занята.
– Кузен, да? Что ты на это скажешь, Бесси?
Бесси, которая вскочила со ступенек, на которых она сидела, подошла ко мне, тоже покраснев, смутившись и уронив все содержимое со своих колен, когда она протянула ко мне руки и сказала:
– Добро пожаловать домой, дорогой Боб. Счастливого Рождества и счастливого нового года! Капитан Райкс, это мой двоюродный брат Боб, который такой же солдат, как и вы, артиллерист, добавила она с возрастающим замешательством, как будто ей было стыдно за мою синюю куртку среди этих замечательных людей; в то время как капитан, снова холодно взглянув на меня, просто сказал:
– О-а-ого, в самом деле! – и продолжил помогать своей сестре спускаться по ступенькам, когда их труды были закончены, а украшение церкви завершено; но теперь надо мной нависла более тяжелая туча.
Капитан Райкс был сыном священника и приходским сквайром по праву своей матери, которая была богатой наследницей; и он, возможно, самый необузданный и систематический распутник во всей Англии, познакомился с Бесси Лейборн!
Они немного помедлили, прежде чем Бесси сделала реверанс и пожелала молодой леди спокойной ночи. Капитан Райкс прошептал что-то, от чего Бесси покраснела и нервно взглянула на меня, в то время как его друг с крючковатым носом насмешливо кашлянул, а затем мы расстались. Они направились по тропинке к ярко освещенному дому священника, а мы с Бесси молча побрели обратно по снегу к маленькому домику моей матери.
Время от времени я пожимал Бесси руку, и хотя пожатие было взаимным, я так и не осмелился прикоснуться к ее щеке или даже заговорить с ней, потому что каким-то образом интуитивно чувствовал, что между нами все кончено; и мы молча шли по тем переулкам, где раньше обычно болтали без умолку, когда были детьми.
Тогда казалось, что на зеленых дорожках всегда лето, но сейчас была суровая зима. Я не просил никаких объяснений, и мне их не предложили; но я чувствовал, что Бесси, когда-то такая любящая и игривая, теперь стала холодной, сдержанной и застенчивой.
На следующий день было Рождество. Наш камин был украшен зелеными ветками, листьями остролиста и огромными веточками омелы. Я услышал веселый перезвон курантов на старой башне приходской церкви.
Это было ясное, холодное, снежное и морозное, но сердечное старое английское Рождество; и лица сияли, руки пожимались, а друзья и соседи высказывали теплые пожелания, когда мы шли по аллеям из остролиста по хрустящей, покрытой инеем траве: мама, Бесси и я. И снова, как в детстве, я услышал, как наш румяный настоятель проповедовал против мирской гордыни и роскоши, которыми он наслаждался в полной мере на протяжении всей своей долгой жизни.
Смуглого незнакомца, постоянного спутника, приятеля и наставника сквайра, чьи странные манеры и порочные замашки принесли ему в деревне прозвища Плутон и Крючконосый, в этот день не было с семьей священника; и я узнал, что он остановился в деревенской гостинице. Было очевидно, хотя мы читали одну и ту же книгу, что мысли Бесси были не о небесах и не обо мне, потому что я часто ловил взгляды, которыми обменивались капитан Райкс и она, и в них сквозил тайный умысел.
Я просидел проповедь пастора в молчаливом унынии и в унынии вернулся домой – угрюмый и недовольный парень, мечтающий вернуться в штаб-квартиру или куда угодно, только не в Уэлд-оф-Кент.
Бесси, похоже, не очень-то заботилась о моих лентах. Почему она должна это делать? Я был всего лишь жалким бомбардиром и не мог преподнести ей таких богатых подарков, как те жемчужные капли, которые я сейчас обнаружил в ее ушах.
– Подарок от капитана Райкса, Боб, – сказала мама, добрая, простодушная душа. – Но я не думаю, что ей следовало показывать их до дня своей свадьбы.
В тот момент у меня в горле застрял кусок маминых рождественских клецок, и я чуть не поперхнулся.
Омела висела над нашими головами, но я никогда не претендовал на игривую привилегию, которую она предоставляла. Разве не произошла какая-то ужасная перемена, когда я не осмелился или презрел поцеловать Бесси, даже в шутку? Чужие поцелуи были на ее губах, и поэтому они больше не имели для меня очарования!
Днем и ночью страх и сомнение преследовали меня, в то время как надежда, с ее сотнями форм и множеством оттенков, больше не возвращалась. Задумчивые, молчаливые и меланхоличные мысли, казалось, поглощали меня; и все же время тянулось медленно и тягостно, ибо лживость и непостоянство Бесси были первым воспоминанием утром, последним ночью и источником многих мучительных снов в промежутках. Все приливы и отливы чувств или эмоций, которые мучают влюбленного, я пережил. Мои страдания были очень велики; и из такого веселого, выносливого и опытного стрелка, каким когда-либо был «Ланкастер» или «Армстронг», я превращался в сущую тряпку, помешанное на луне создание, «чистокровного осла», как назвал бы меня Том Инчес, – и все из любви к Бесси Лейборн.
Каким бы коротким ни было мое пребывание дома, Бесси могла уделять мне очень мало своего общества. Моя ревность больше не скрывалась, и я больше не мог сомневаться в том, что у нее были тайные встречи с нашим оруженосцем. Затем последовали слезы, упреки и горечь, сопровождаемые обещаниями, что она больше не встретится с ним; и самым убедительным языком, на какой я был способен, я рассказал ей об опасностях, которым она подвергалась, об отчаянном характере Валентина Райкса, о его безумных оргиях и разгуле, об азартных играх, выпивке, пении, ругани и улюлюканье, которые сопровождали ужины, которые они с Крючконосым устраивали почти каждую ночь в уединенном домике на территории дома священника.
– О, Боб, не беспокойся, – умоляюще говорила она сквозь улыбки и слезы. – Ужасно, когда тебе постоянно говорят, что ты должна выйти замуж за одного конкретного молодого человека.
– Ты хочешь сказать, Бесси, что мама напоминает тебе о нашей помолвке?
– Ну, да.
– Ты непостоянна, Бесси.
– Мой бедный Боб, ты небогат, как и я.
– Отсюда твое непостоянство, но, о, Бесси, не думай, что я хочу сделать из тебя жену солдата. Я надеюсь на лучшие дни и остепенюсь дома. О, Бесси, моя родная Бесси, послушай меня и внемли мне.
И поэтому она слушала меня, и понимала меня, а потом ускользала, чтобы назначить свидание моему сопернику.
Раз или два Бесси сердилась на меня и отваживалась защищать сквайра, возлагая вину за все его злодеяния на его друга или наставника – мрачного Мефистофеля, который всегда был на его стороне. Ее защита вывела меня из себя. От слез она перешла к насмешкам, а я ответил презрением.
Мы расстались в горячем гневе, и с совершенным хаосом в голове, вихрем, и уже раскаиваясь в своей жестокости или опрометчивости, я угрюмо шагал по заросшим остролистом аллеям, пока внезапный поворот не привел меня лицом к лицу с капитаном Райксом и его темноволосым другом, которые были увлечены близкой и серьезной беседой.
Мысль о честном и мужественном увещевании овладела мной, и, почтительно прикоснувшись к фуражке, как подобает офицеру, я сказал:
– Капитан Райкс, могу я поговорить с вами?
– Конечно… хоу! – протянул он, в то время как его друг отстранился, разглядывая меня со своей странной, злобной, но ужасной улыбкой. – Чем я могу, хо-хо, служить вам?
– Это касается дела, сэр, которое очень близко моему сердцу.
Он окинул меня спокойным, но озадаченным взглядом через свой монокль и ответил:
– Хо… я видел тебя раньше. Как поживает твоя хорошенькая кузина Бесси Лейборн сегодня утром, надеюсь, хорошо?
– Я хотел бы поговорить о Бесси, сэр, – сказал я с серьезностью, которая заставила его вздрогнуть и слегка покраснеть, но лишь слегка, поскольку он был одним из тех серьезных, самодовольных, впечатлительных «снобов», которые презирают проявлять малейшие эмоции. Однако, в конце концов, ему стало не по себе, и он подергал себя за длинные усы, когда я сказал:
– Капитан Райкс, моя кузина Бесси – моя нареченная жена; и, хотя я всего лишь бедный рядовой (или немногим больше), я должен настоятельно просить, сэр, да, просить, чтобы вы перестали преследовать ее, приставать к ней или встречаться с ней, поскольку у меня есть веские основания подозревать, что вы это делаете, потому что, хотя Бесси и искренняя девушка, ничего хорошего из этого не выйдет. Поэтому я спрашиваю вас, сэр, как джентльмена, как моего товарища, хотя наши звания далеки друг от друга, могут ли ваши намерения быть честными в этом вопросе?
– Ей-богу! Я скажу тебе, в чем дело, мой добрый приятель, – сказал он, поигрывая хлыстом для верховой езды. – Я прислушивался к твоим дерзким советам, твоему бесцеремонному вмешательству в мои передвижения до сих пор, не перекладывая это на твои плечи, но остерегайся, как бы ты снова не заговорил со мной на эту тему.
Страсть и ревность ослепили меня, и, потрясая рукой перед его лицом, я сказал:
– Капитан Райкс, клянусь вашей жизнью, не шутите ни с ней, ни со мной!
Он никогда не терял самообладания, но сказал с улыбкой:
– Очень хорошо, но довольно дерзко для рядового, браконьера, бродяги!
При этих словах я услышал странный смех Крючконосого, и, пока он звенел у меня в ушах, я повалил сквайра на землю, и он лежал так неподвижно, словно его прикончила двенадцатифунтовая пуля. Затем я намеренно зашагал прочь.
Теперь у меня были смутные опасения. Он мог бы арестовать меня по обвинению в нападении или сообщить в штаб за нанесенный удар, хотя на нем не было формы, но он не сделал ни того, ни другого, поскольку в ту ночь уехал из «Уилд» в Лондон; и мы с мамой сидели, глядя друг на друга в тревоге и горе – наша Бесси исчезла!
Некоторые из наших соседей видели ее возле железнодорожной станции Юго-Восточной линии с Валентином Райксом и его таинственным другом Крючконосым: и с того часа все ее следы были потеряны!
Она бросила меня холодно и бессердечно, как и старую мать, которая всегда была для нее больше, чем просто матерью.
Так прошло последнее Рождество, которое мне предстояло провести в старой Англии.