Я поговорил об этом с Томом Инчесом, нашим шотландским наемным сержантом, и он, так как сильно верил в сны, заверил меня, что это предвещает какое-то зло, которое непременно случится с Бесси, или со мной, или с нами обоими.
– Ты должен знать, Боб, – продолжал он, – что во сне душа, кажется, выходит из тела и обретает способность заглядывать в будущее. Время или место, расстояние или пространство тогда не создают препятствий, так что свободный дух спящего может видеть будущее так же хорошо, как и прошлое, и знай то, что должно произойти, так же хорошо, как и то, что уже произошло.
В словах шотландца была такая торжественность, что мне стало еще более не по себе, но я постарался стряхнуть с себя тревогу и уже предвкушал увидеть коттедж моей матери среди лесов Уилда.
Каждый шаг приближал меня к дому, и я весело зашагал дальше с рюкзаком за спиной и всего лишь монетой в крону в кармане. Моя сумка была легкой, но, если не считать этого уродливого сна, на сердце у меня стало еще легче, когда я подумала о Бесси Лейборн.
Железнодорожная станция осталась в нескольких милях позади. Был канун Рождества. Передо мной расстилался Кентский Вельд; не такой, каким я видел его в последний раз, в его летней зелени, а покрытый глубоким снегом, на который заходящее солнце бросало пурпурный румянец, который в тени становился все более синим, и заставлял сосульки на каждой живой изгороди и дереве блестеть ярким светом, тысячей призматических цветов.
Красные огоньки начали мерцать в безлистных перелесках из окон коттеджей, и густой серовато-коричневый зимний дым клубился в чистом воздухе над многими домами и приусадебными участками, а также из труб причудливого и величественного старого дома священника.
Чувство горечи охватило меня, когда я проходил мимо этого здания со всеми его фронтонами и освещенными эркерами.
Я не испытывал большой любви к пастору. Когда я был мальчиком, я нашел в нашем саду фазана, которого он, преподобный Райкс, ранил выстрелом. Пораженный красотой птицы, я сделал ее домашним любимцем, пока ее хозяин, узнав об этом обстоятельстве, не арестовал меня и не заклеймил как мелкого браконьера, а священник, как мировой судья, был представителем закона в этом деле. Итак, я покинул приход и его мелкого тирана, чтобы стать наводчиком и механиком-водителем в артиллерии, где мое хорошее образование вскоре сослужило мне службу.
Ради жалкой птички пастор осудил единственного сына вдовы. Но как у него обстояли дела в его собственном доме?
Валентайн Райкс, его единственный сын, разбивал его гордое и изнеженное сердце безумным разгулом, азартными играми и всеми видами разврата; скачками и долгами чести, которые были выплачены трижды, чтобы спасти его от службы в гусарах.
Наконец я стоял у двери маминого коттеджа.
Маленькое жилище утопало в зарослях хмеля и плюща, а летом к ним примешивались розы и жимолость. Теперь сосульки рядами висели под соломенными карнизами, но сквозь ромбовидные стекла глубоко посаженных маленьких окон на снежную пустошь снаружи пробивался красный и веселый отсвет.
На мгновение я задержался у калитки и на садовом участке, потому что мое сердце было переполнено, и оно едва не подвело меня; но внутри был слушатель, который слышал мои шаги и знал их. И в следующее мгновение я оказался в объятиях моей матери, и я снова почувствовал себя мальчиком, когда мои счастливые слезы смешались с ее слезами, и казалось, что этот сочельник должен был стать сочельником прошлых и более веселых времен.
– Счастливого Рождества, Боб, и счастливого нового года!
Лицо милой старушки сияло от радости, но теперь я мог разглядеть множество морщинок там, где когда-то были ямочки, и увидел, что ее волосы стали тоньше и, возможно, белее, когда она ласково провела дрожащей рукой по моему загорелому лицу, словно желая удостовериться, кто я такой, и что я на самом деле был ее «собственный мальчик Боб». Потом она помогла мне снять рюкзак, усадила в старое кожаное кресло отца рядом с пылающим очагом и принялась хлопотать, доставая мне горячую лепешку и кружку пряного эля, бормоча, смеясь и суетясь вокруг меня все это время.
– Но, мама, дорогая, – сказала я, оглядываясь по сторонам, – где же Бесси? Она, конечно, получила мое письмо?
– Бесси на другом конце луга, в церкви, Боб.
– В эту холодную ночь, мама!
– Да, помогает мисс Райкс украсить ее к завтрашней службе.
– Мисс Райкс! – сказал я, и на меня набежало облако.
Я покинул штаб-квартиру всего с четырьмя кронами в кармане. Мы, солдаты, редко бываем перегружены деньгами, потому что, хотя Англия ожидает, что каждый мужчина выполнит свой долг, Англия любит, чтобы это делалось дешево, и я чуть не уморил себя голодом по дороге домой, чтобы захватить что-нибудь с собой для тех, кого я любил, – несколько ярких лент для Бесси и кружевную шапочку для моей мамы, которая так гордилась своим «Бобом бомбардиром», потому что так она всегда называла меня, благослови ее бог!
– Я надеюсь, что она недолго, мама, потому что у меня был такой сон…
– Господи помилуй, Боб, – сказала она, делая паузу, пока хлопотала над приготовлением ужина, – тебе снился сон… о чем или о ком?
– Бесси, – сказал я со вздохом, доставая ленты из своего рюкзака.
– Добрый или злой, Боб?
– Не могу сказать, мама, – сказал я с болезненной улыбкой, когда мне вспомнились торжественные слова шотландского наемного сержанта, – потому что дурной сон, как мы говорим, предвещает добро, а приятный – зло; кажется, они противоположны. И все же, судя по впечатлению, которое произвел на меня этот сон, он кажется почти пророческим.
– Не говори так, Боб, потому что, хотя в Ветхом Завете мы находим много примеров пророческих сновидений, в наши дни я не верю в такие вещи.
Уже совсем стемнело, и я увидел, что, хотя мама делала вид, что не обращает внимания на затянувшееся отсутствие Бесси, время от времени она с беспокойством поглядывала в окно и на старинные голландские часы, которые тикали в углу, точно так же, как они тикали, когда я был маленьким мальчиком и скакал на коленях у отца, потому что здесь, казалось, ничего не изменилось, разве что мать стала старше и немного больше сутулилась.
– Мама, дорогая, – сказала я, наконец, вставая, – я не могу выносить этой задержки, а Бесси не должна ходить по переулкам одна; поэтому я просто спущусь в церковь и провожу ее домой.
В следующее мгновение я оказался на снегу. Несколько толстых хлопьев падали сквозь мрак. Я знал, что украшение приходской церкви для завтрашних торжественных служб всегда считалось важным делом в нашей деревне, и все же я не мог отделаться от мысли, что, поскольку я написал, чтобы сообщить о времени своего возвращения, Бесси могла быть дома и приветствовать меня. Вместо этого мне пришлось отправиться на ее поиски; и это была встреча Рождества, возвращение домой, о котором я нарисовал так много счастливых картин, когда был один, и в тишине ночи, когда был часовым на одиноком посту, или когда ворочался без сна на жесткой деревянной койке.
Мама была доброй, любящей, нежной, как всегда, но Бесси, моя невеста, почему она отсутствовала в такое время?
Печальное предчувствие грядущего зла окрепло во мне, и я с горечью подумал о том, как далеко я шел пешком в течение нескольких дней и морил себя голодом, чтобы купить ей безделушки, ибо я знал, что красотка Бесси не лишена тщеславия.
– Тьфу! – сказал я. – Будь мужчиной, Боб Твайфорд, будь мужчиной! – и, перепрыгнув через церковную ограду, я медленно пересек кладбище.
В церкви горел свет, и я слышал звуки веселых голосов и даже смеха, звеневшие в ее пустом, каменистом пространстве.
Снег покрыл все могилы и надгробия, стоявшие тесными рядами; тяжелый снежный покров покрыл крышу церкви и, опрокинув резьбу на ее контрфорсах, выделил их из общей массы здания ярким белым рельефом. С горгулий его башни и зубчатых стен свисали огромные сосульки, а ветер уныло свистел мимо, шелестя густым плющом, который рос над старой саксонской апсидой. При свете, горевшем внутри, можно было различить узор окон, крепкие старинные стойки и несколько геральдических гербов с причудливыми и жутковатыми духовными сюжетами на витражах.
Проходя мимо одной могилы, я в немом почтении приподнял фуражку, ибо знал, что мой отец лежит там под снежным покровом, и еще пара шагов привела меня к причудливому маленькому крыльцу церкви, где я некоторое время постоял, заглядывая внутрь и не решаясь, идти ли мне дальше вперед или уходить.
Когда мои глаза привыкли к полумраку внутри, я смог разглядеть, что зигзагообразная саксонская лепнина и орнаменты маленькой арки алтаря, капители колонн, ступени кафедры и дубовый навес над ней были украшены веточками плюща и листьями остролиста в сочетании с искусственными цветами, все было сделано со смыслом и вкусом, чтобы подчеркнуть архитектурные особенности причудливого старого здания.
Переносная лестница стояла в центре прохода, прямо под аркой алтаря, которая была низкой, широкой, массивной, небольшой высоты и служила своего рода рамой для картины, которая привела меня в сильное замешательство.
На вершине этого пролета стояла прелестная, смеющаяся молодая леди, чьи нежные белые руки, слегка покрасневшие от зимнего мороза, сплетали алые священные ягоды среди зеленых листьев.
Чуть пониже сидела Бесси, моя Бесси, ее голубые глаза сияли от удовольствия, ее густые волосы, наполовину льняные, наполовину каштановые, сияли, как золотые нити, в свете алтарных ламп, падающего на ее сияющее английское лицо, такое свежее, такое белокурое, такое очаровательное. На коленях у нее было полно веточек плюща и остролиста, которые джентльмен, стоявший рядом с сигарой во рту, срезал и бросал в это вместилище, сопровождая все шутовством и подколками, сильно отдающими фамильярностью, если не флиртом.
Рядом с ними на заднем плане слонялся еще один, который просто прислонился к колонне алтарной арки, наблюдая за происходящим со странной улыбкой и посасывая ручку своей трости из слоновой кости.
Он рассмеялся, глядя на них.
Этот смех, где я слышал его раньше?
В моем сне. И теперь прообразы – мужчины из моего сна – стояли передо мной!
Пока еще незамеченный, я стоял в стороне и наблюдал за ними, но не остался незамеченным, потому что глаза темноволосого человека мгновенно устремились на меня, и странность их выражения заставила меня встревожиться.
Тот, кто вертелся вокруг Бесси, был светлолицым, пресыщенного вида молодым человеком с сонными голубыми глазами, крупной челюстью, выступающим подбородком и толстыми, красными, чувственными губами. У него были длинные, тонкие, развевающиеся бакенбарды и небольшие усики, придававшие ему безошибочно приятный вид.
У его спутника были те своеобразные черты лица, которые мы иногда видим у польского еврея, – острые и ястребиные, с острыми, блестящими черными глазами, волосами цвета воронова крыла и общей бледностью лица, которая казалась желчной, болезненной и нездоровой.
Я инстинктивно чувствовал, что ненавижу одного и искренне боюсь другого. Почему это произошло?
Было ли это результатом моего сна, того инстинкта, который, как и воображение, является словом, которое все используют, но никто не понимает?
Возможно, мы еще посмотрим.