Тёмные Грёзы

Красный Туман

Поезд выполз из клочьев сырой мглы, проскрежетал тормозами и замер у одинокой платформы, словно сам удивившись, что добрался. Алексей Кравцов спрыгнул на потрескавшийся асфальт, чувствуя, как влажный холод моментально забирается под ворот куртки. Фонарь над станцией «Затонск» мигал, разбрасывая по стенам облупившейся будки нервные желтые пятна. Пахло прелой листвой, речной тиной и чем-то ещё, едва уловимым — металлическим, как запах старой крови из раны.

Из-под навеса, кряхтя, выбрался смотритель в засаленной фуражке. В руке он держал старый керосиновый фонарь, хотя электричества, казалось, здесь хватало. Старик подслеповато сощурился, оглядывая единственного пассажира: высокий, угловатый, с рюкзаком, набитым аппаратурой, и лицом человека, который привык во всём искать формулы.

— Надолго к нам? — проскрипел он вместо приветствия, переводя взгляд с Алексея на потемневшее небо.

— Как получится. — Алексей поправил лямку, нащупал в кармане диктофон. — Мне бы гостиницу. Говорят, у вас тут явление… атмосферная аномалия.

Смотритель сплюнул сквозь зубы в серую от сырости щебёнку.

— Явление… Учёный, что ли? У нас, мил человек, каждые две недели кто-нибудь с приборами приезжает. А ты хоть знаешь, куда суёшься?

Алексей достал блокнот, перелистнул страницу с пометками. Он три месяца отслеживал сообщения о странных туманах, о багровых свечениях над Гнилым озером, о сбоях техники. Всё это укладывалось в гипотезу редкого оптического преломления света в насыщенной аэрозолями среде. Никакой мистики. Сплошная физика.

— Знаю. Красный туман. Вероятно, результат концентрации железистых частиц в воздухе. Метеорологический феномен, — отчеканил он тоном, не терпящим возражений.

Старик тихо засмеялся, и смех этот прозвучал так, будто сухие листья протащило ветром по жести.

— Метеор-логический… Ты бы, парень, слова эти свои при себе оставил. У нас тут, знаешь, в прошлый раз одна девчушка умная приезжала. Тоже всё высматривала, рисовала что-то в тетрадочке. Лиза Ветрова. Так вот нет её теперь. Туман пришёл — и след простыл. Учёная твоя.

Алексей черкнул в блокноте: «Ветрова. Пропавшая. Возможно, связь с аномалией?». Пальцы чуть дрогнули, но он заставил себя воспринять услышанное как статистику, не больше. Пропажи в таких глухих местах случаются сплошь и рядом, и люди любят облекать их в байки.

— Я учту, — сухо ответил он. — Гостиница прямо?

Смотритель махнул фонарём вдоль единственной улицы, тонувшей в тумане. Дома жались друг к другу, словно ища защиты. Окна почти везде были наглухо занавешены, и лишь в щелях редких ставен угадывался свет. Улица напоминала брошенную декорацию, из которой убрали всех актёров, кроме теней.

Алексей шагнул в эту сырую тишину. Подошвы ботинок гулко стучали по доскам тротуара. Иногда в переулках мелькали фигуры — местные жители, закутанные в плащи, смотрели на него с непонятным напряжением, а потом быстро отворачивались, крестились или попросту исчезали в подворотнях. Ни приветствия, ни вопроса. Только взгляды — колючие, предостерегающие.

У продовольственной лавки седая женщина в чёрном платке торопливо запирала ставни. Заметив незнакомца, она замерла с ключом в руке. Её глаза, бледно-голубые, почти выцветшие, глянули на него, а затем метнулись туда, куда уже, казалось, весь город тайком поглядывал — на запад, за дальний край леса. Там, где днём темнели очертания Гнилого озера, сейчас медленно разгоралось нечто необычное.

Алексей проследил за её взглядом. Над горизонтом, словно запёкшаяся рана, зрела багровая полоса. Она была ещё далеко, на самой кромке видимого, но даже отсюда ощущалась её чужеродность — не закат, не отсветы далёкого пожара. Цвет был густой, почти живой, и он пульсировал, будто там, под низкими облаками, дышало что-то огромное.

— Скоро ляжет… — прошелестела женщина, и не поймёшь было — ему сказала или себе самой. — Господи, помилуй.

Алексей сунул блокнот в карман и решительно зашагал к двухэтажному дому с вывеской «Гостиница Приозёрная». Пальцы привычно нащупали в рюкзаке портативный анемометр. В голове уже выстраивались графики, расчеты точки росы, розы ветров. Он заставил сердце биться ровно, игнорируя противный холодок в груди. Это всего лишь атмосферный эффект. Влажность, примеси, рефракция. Никакой чертовщины.

У крыльца гостиницы он обернулся. Багровая дымка на горизонте сгущалась, становясь ярче, и на миг ему почудилось, что посреди неё дрогнул тёмный провал — словно приоткрылось гигантское око, лишённое век. Моргнув, он отогнал наваждение. Стекло в окнах гостиницы запотело, и в нём отразилось лишь его собственное бледное лицо.

Алексей потянул тяжёлую дверь на себя. Где-то вдалеке, над Гнилым озером, беззвучно начала разливаться алая пелена, и Затонск притих, затаил дыхание в ожидании первого касания красного тумана.

Вестибюль встретил его запахом пыльных портьер и застоявшегося табачного дыма. Под ногами скрипнули половицы, и где-то в глубине дома хрипло пробили напольные часы — шесть вечера, время, когда сумерки здесь уже становятся ночью. Дежурный администратор, пожилой мужчина с багровыми прожилками на носу, молча пододвинул к нему потрёпанный журнал для регистрации, не проронив ни слова. Ключ от номера лёг на стойку с тем же унылым стуком, с каким, наверное, кладут монету на крышку гроба.

Именно тогда Алексей и заметил её. Женщина сидела в углу холла, на продавленном бархатном кресле у окна, и, казалось, была частью этого помещения — такая же выцветшая и замершая. На вид ей было около тридцати, но глаза, обведённые серыми тенями бессонницы, выдавали возраст, который меряют не годами, а пережитыми днями. Она не читала, не пила чай, просто сидела, сцепив руки на коленях, и смотрела прямо на Алексея. В этом взгляде не было простого любопытства — в нём светилось лихорадочное, почти голодное ожидание.

— Вы ведь Алексей Кравцов, — произнесла она, поднимаясь. Голос звучал глухо, как надтреснутое стекло. — Мне сказали… на станции. Вы учёный. Метеоролог.

Алексей нахмурился. В Затонске он находился меньше часа, а слухи, похоже, ползли быстрее любого тумана.

— Допустим. С кем имею честь?

— Анна Ветрова. — Она шагнула ближе, выхватив лицом полосу света от настольной лампы. Кожа была бледной до прозрачности, а на шее билась тонкая жилка. — Моя сестра… Лиза. О ней вам уже сказали на станции, я знаю. Смотритель всегда предупреждает приезжих, но не помогает. Никто не помогает.

Администратор за стойкой вдруг закашлялся и спешно отвернулся, уткнувшись в газету. Алексей заметил это, и в груди шевельнулось неприятное чувство — так бывает, когда посторонние знают о происходящем больше, чем ты, и сознательно умалчивают.

— Лиза Ветрова, — медленно повторил он, вспоминая слова старика с фонарём. — Мне сказали, она пропала. Две недели назад. Примите мои соболезнования, но я не следователь, я изучаю атмосферные явления.

— И их тоже. — Анна резким движением развязала тесёмки холщовой сумки, которую прижимала к себе, как спасательный круг. — Лиза приехала сюда за тем же, за чем и вы. Рисовала графики, смотрела на небо. А потом… она начала видеть то, чего нет.

Она вытащила предмет, завёрнутый в кусок плотного льна, и почти силой вложила его в руки Алексея. Ткань скользнула вниз, и он ощутил под пальцами жёсткий картон обложки. Дневник. Небольшой, но толстый, с загнутыми уголками и пятнами воска на обложке.

— Что это?

— Её записи. Последние две недели перед тем, как… — Анна запнулась, сглотнула комок, пересохший и острый. — Перед тем, как пришёл красный туман. Она твердила о каком-то «Красном Оке». Рисовала спирали — везде, даже на стенах комнаты, где её поселили. Смотрела в одну точку и смеялась. Я думала — переутомление. А потом туман поглотил её. Прямо с улицы, среди бела дня. Тело не нашли, будто его и не было.

Алексей машинально раскрыл дневник. Страницы пахли плесенью и сухими травами. Строчки прыгали — почерк Лизы был то убористым, то размашистым, словно она писала в разных состояниях. Но внимание приковали рисунки. Одинаковые, повторяющиеся спирали, закрученные внутрь, к центру — туда, где вместо точки всегда стояло жирное пятно, похожее на зрачок. Под одной из спиралей дрожащими буквами было выведено: «Оно смотрит из Красного Ока. Когда туман ляжет, Око откроется снова».

— Красное Око… — прочитал он вслух, и собственный голос показался ему неуместно громким.

— Она была уверена, что туман — живой, — прошептала Анна, наклоняясь ближе. Запахло лавандой и горьким страхом. — Что он не приходит сам, а его… вдыхает. Что-то из-под озера. Я знаю, это звучит как бред. Но я тоже видела его, господин Кравцов. Прошлый туман. Видела, как он ползёт, словно выбирает путь. А Лизу он выбрал. И сегодня… — она бросила взгляд в окно, за которым багровый край уже наползал на верхушки елей. — Сегодня он вернётся. Я чувствую.

Алексей сжал переносицу. Профессиональный скепсис приказывал ему вернуть дневник, извиниться и запереться в номере с приборами. Но пальцы уже переворачивали страницу за страницей, впитывая болезненные каракули, обрывки фраз о «звуке», который слышит не ухо, а кости, о цвете, который не встречается в природе, о глубокой пустоте под водой.

— Почему вы обратились ко мне? — тихо спросил он. — Здесь наверняка есть полиция, МЧС…

— Полиция списала на несчастный случай и бегство, — отрезала Анна, и в её глазах на миг вспыхнул стальной огонёк. — А МЧС… двое спасателей, что ходили к озеру, вернулись седыми и больше не сказали ни слова. Вы первый за два месяца, кто приехал не с Библией, а с инструментами. Разгадайте её записи. Поймите, что она видела. Пока туман снова не лёг, пока он… не забрал кого-то ещё.

Где-то далеко, за лесом, глухо ухнуло, и стёкла в окнах тихонько зазвенели. Администратор торопливо начал гасить лампы, бормоча что-то себе под нос. Анна вздрогнула и вцепилась в рукав Алексея.

— Завтра будет поздно. Я знаю, вы мне не верите. Но прошу… просто прочтите. Вслух.

Он хотел ответить — что именно сейчас начнётся исследование, что нужно разложить приборы, снять показатели. Но вместо этого медленно опустился в кресло напротив окна, где багрянец уже начал разъедать черноту горизонта. Поднёс дневник к лицу и, чувствуя, как в висках нарастает странное давление, начал читать. Анна замерла рядом, сложив руки на груди, как перед иконой.

А за стеклом, без единого звука, первые щупальца тумана цвета запёкшейся крови отделились от стены леса и поползли по мёрзлой земле к городу.

Вскоре он уже запирал дверь номера, не включая верхнего света — хватило и тусклой лампочки в изголовье, бросавшей на обшарпанные обои колеблющийся янтарный круг. Дневник Лизы лёг на тумбочку, раскрытый на той самой странице со спиралью, уходящей в чёрную точку. Слова всё ещё ворочались в голове, отказываясь раскладываться по полочкам логики. Он заставил себя разложить приборы: барометр, анемометр, портативный анализатор частиц — хрупкий набор доказательств, что мир подчиняется законам физики, а не бреду исчезнувшей девушки.

За окном царила та особенная тишина, какая бывает только перед грозой или чудовищным атмосферным выбросом. Он выглянул на улицу. Фонарь у гостиницы мигнул и погас, оставив мир во власти тьмы, но тьма эта была неполной. По краю леса разливалось свечение — глухое, багровое, словно где-то за горизонтом открыли дверь в плавильную печь. Туман приближался неспешно, как живое существо, знающее, что жертве некуда бежать.

Алексей сел на скрипучую кровать, расстегнул ворот рубашки — духота внезапно стала невыносимой, хотя батареи были едва тёплыми. Он заставил себя сделать несколько записей в блокноте: «21:47. Видимость падает. Атмосферное давление нестабильно. Наблюдается аномальное свечение в диапазоне…» Ручка замерла. Он не знал, в каком диапазоне. Он вообще уже ни в чём не был уверен.

Первая струйка тумана просочилась сквозь щель в оконной раме, как вода находит трещину в корпусе тонущего корабля. Алексей поднял голову и замер. Это не было диффузией газа или обычной аэрозолью. Багровая взвесь двигалась против сквозняка — медленно, осмысленно, закручиваясь в тонкие волокна, которые тянулись к центру комнаты, словно искали кого-то. Запахло влажным железом и сладковатым тленом, тем самым, что преследовал его кошмары последний год.

Он попытался встать, но ноги внезапно отказали — не от страха, а от того, что воздух вокруг стал плотным, как вода на глубине. Паника ещё не проросла, но где-то под рёбрами уже завозилось холодное осознание неправильности происходящего. Туман клубился посреди комнаты, уплотняясь в кокон высотой в человеческий рост, и в этом коконе проступили очертания. Плечи, шея, спадающие на грудь волны тёмных волос.

Катерина.

Имя вонзилось в сознание раскалённой иглой. Она стояла перед ним — не размытый образ, не фотография, а живая плоть, сотканная из багровой дымки, но безупречно реальная. Тот же наклон головы, чуть склонённый к левому плечу, те же тонкие пальцы, которыми она вечно заправляла прядь за ухо. На ней было то самое белое платье в мелкий цветочный узор, в котором она была в день аварии, когда мокрый асфальт превратил их машину в груду смятого металла. Только сейчас подол платья не был запачкан кровью — он плавно колыхался, словно под водой, и багровый свет играл на ткани, делая цветы похожими на распускающиеся раны.

— Катя… — выдохнул он, не узнав собственного голоса — севшего, ломкого, как сухая ветка.

Она не ответила. По её щекам текли слёзы — беззвучно, непрерывно, капли срывались с подбородка и исчезали в тумане, не долетая до пола. В её глазах, которые он помнил до мельчайших оттенков карего с золотыми искрами, сейчас стояла та самая мольба, что снилась ему каждую ночь у больничной койки, когда врачи ещё боролись, а он уже знал. Она смотрела на него и плакала, и в этом плаче не было укора — только бесконечная тоска, вязкая, как сама смерть.

Губы её приоткрылись. Она не произнесла ни звука, но Алексей услышал. Не ушами — чем-то глубже, под черепной коробкой: «Идём со мной. Там нет боли. Идём».

Она подняла руку — ту, на которой всё ещё блестело тонкое обручальное кольцо, чей близнец сейчас холодил палец самого Алексея — и поманила его к себе. Жест был тем самым, знакомым до дрожи, каким она звала его с кухни, когда заваривала чай, или махала с платформы, встречая из командировки. Только сейчас за её спиной разверзлась пустота. Окно, стена, сам воздух истончились, и сквозь них проступила серая бесконечность — не тьма, а именно ничто, не имеющее ни дна, ни направления.

Тело Алексея стало чужим. Он чувствовал, как мышцы каменеют, наливаясь свинцом, а сердце, наоборот, колотится где-то у горла, пытаясь разорвать грудную клетку. Разум кричал ему, что это мираж, ловушка, что нужно задержать дыхание, схватить приборы, зафиксировать показатели — но перед глазами стояла Катерина, его Катя, которую он год назад собственными руками опускал в мёрзлую землю. Запах её духов — лаванда и что-то цитрусовое — пробился даже сквозь металлическую вонь тумана, и это сломало в нём последний барьер.

— Я не могу… — прохрипел он, и слёзы, такие же беззвучные, как у неё, потекли по его щекам. — Я не могу, Катя. Ты же не… ты не…

Она сделала шаг назад, в серую пустоту, и туман за её спиной начал закручиваться воронкой. Рука, протянутая к нему, не опускалась. В глазах мелькнуло отчаяние — или это ему почудилось? Кольцо на её пальце вспыхнуло алым, отразив несуществующий свет. Воздух в комнате стал ледяным, и Алексей увидел, как из его собственных губ вырывается пар. Ноги сами собой шагнули вперёд — он не управлял ими, он просто больше не мог сопротивляться зову, который был сильнее инстинкта самосохранения.

Туман обхватил его щиколотки, пополз выше, лаская и обездвиживая одновременно. Катерина ждала. Её платье, её волосы, её слёзы — всё было настоящим, абсолютно настоящим в этом море багряной лжи. И где-то на самом краю гаснущего сознания Алексей понял, что если сделает ещё шаг, то уже не вернётся. Но самое страшное заключалось в другом: он не был уверен, что хочет вернуться.

Дверь распахнулась с такой силой, что жалобно хрустнула щеколда, но он не услышал — он был уже по ту сторону реальности, где запах лаванды перебивал даже тлен, а рука Катерины тянулась к его груди. Анна замерла на пороге лишь на секунду, вбирая в себя картину: комната, полная багровой взвеси, мужчина с остекленевшими глазами, шагнувший к окну, которого больше не было, и женский силуэт, сотканный из дыма и слёз. Она не закричала — крик здесь был бы бесполезен, как молитва в мёртвом храме. Вместо этого она ринулась вперёд, прямо сквозь туман, который почему-то расступался перед ней, словно нехотя, не касаясь кожи.

— Кравцов! — её голос прозвучал хлёстко, как пощёчина. — Не смей!

Она схватила его за плечи и рванула на себя, с усилием, на которое способен только человек, уже терявший близких и знающий цену секунды. Тело Алексея было неестественно тяжёлым, будто туман уже наполнил его чем-то чуждым, но Анна вцепилась мёртвой хваткой и поволокла его прочь от серой пустоты, сочащейся из распахнутого в никуда окна. Каблук её ботинка зацепился за край ковра, она пошатнулась, но не выпустила его, и вместе они рухнули на пол, подальше от зияющей бездны.

В тот же миг видение дрогнуло. Катерина открыла рот, словно в беззвучном крике, но черты её поплыли, размазались, как акварель под ливнем. Туман заколыхался, уплотнился в последний раз и схлопнулся, втянувшись обратно в оконную раму, оставив после себя лишь ржавый налёт на стекле и обжигающий холод. Алексей судорожно вздохнул, как утопленник, которого вытащили из воды в последний миг. Зрачки его, расширенные и безумные, медленно сфокусировались на лице Анны, склонившейся над ним.

— Ты зачем… — прохрипел он, ещё не понимая, жив ли, и звук собственного голоса показался ему чужим. — Я видел… я видел Катю. Она была здесь, взаправду.

— Знаю, — тихо ответила Анна, отпуская его плечи и тяжело садясь на пятки. Её трясло, но взгляд оставался ясным, почти сердитым. — Я тоже её видела. На секунду, когда вошла. И знаешь что? Она не была твоей женой. Это был слепок из твоей головы. Туман лезет в память, в самое больное место, и достаёт оттуда то, от чего ты не сможешь отвернуться. Он питается этим.

Алексей приподнялся на локте, прижимая ладонь к груди, где всё ещё колотилось сердце. Перед глазами стоял образ Катерины, её умоляющие глаза, но теперь он накладывался на слова Анны, и что-то внутри него с хрустом переламывалось.

— Откуда ты… откуда знаешь? — спросил он, вглядываясь в её лицо.

Она отвернулась, подтягивая к себе сумку, валявшуюся у двери. Тусклый свет лампы упал на её руки — пальцы были сбиты в кровь, словно она до этого колотила в чью-то запертую дверь.

— Потому что Лиза была не первой. И я тоже видела. Два тумана назад я стояла на этом самом месте и видела маму. Она звала меня в озеро, говорила, что на дне тепло и тихо. Я почти пошла, но… что-то меня удержало. Может, то, что я с детства не умею спать на ходу. У меня лунатизм был, и врачи говорили — нетипичное строение сна. Только теперь я поняла: это защита. Туман не может меня усыпить до конца. А вот всех остальных — может.

Она вытащила из сумки дневник Лизы — тот самый, что Алексей оставил на тумбочке, но который теперь почему-то лежал на полу, раскрытый на странице с большой спиралью, обведённой красным. Видимо, пока он боролся с наваждением, книга выпала, и страницы сами собой легли так, чтобы их увидели. Или это было не само.

— Смотри, — Анна придвинулась ближе, указывая на угол страницы, где мелким, почти нечитаемым почерком были нацарапаны цифры. — Я раньше не замечала. Лиза всё время твердила про «источник дыхания». Я думала — это её фантазия, метафора. Но это координаты.

Алексей, ещё нетвёрдой рукой, взял дневник, поднёс к глазам. Цифры и вправду были: широта и долгота, записанные впопыхах, как будто Лиза боялась забыть. А чуть ниже — схематичный рисунок, где из стилизованного озера поднималось облако, а стрелка вела к квадрату с подписью «Метеостанция № 7. Источник дыхания».

— Заброшенная метеостанция, — прошептал он, и в голосе его смешались ужас и азарт учёного, наткнувшегося на необъяснимую аномалию. — Я видел её на карте. Она стоит на мысу, прямо над Гнилым озером. Её закрыли ещё в восьмидесятых, якобы из-за оползней. Если туман идёт оттуда…

— То не из озера, — закончила Анна. — Из-под земли.

На несколько секунд в комнате повисла тишина, наполненная лишь их неровным дыханием и далёким воем ветра, который гонял по улицам остатки багряной дымки. За окном начало сереть — туман уходил так же внезапно, как пришёл, оставляя на подоконнике бурые разводы и ощущение совершенной, выпотрошенной пустоты.

— Ты пойдёшь туда? — спросила Анна, не глядя на него. — Или уедешь утренним поездом, как все?

Алексей закрыл дневник, провёл пальцами по шершавой обложке. Где-то там, на метеостанции, пульсировало то, что только что едва не выпило его душу через образ самого дорогого человека. А ещё там, возможно, оставался след Лизы, девчонки, которая рисовала спирали и разговаривала с пустотой. И туман, который теперь знал его боль в лицо.

— У меня счёт к этому туману, — произнёс он глухо. — Показывай дорогу.

Анна кивнула, и в её глазах, наконец, промелькнуло что-то похожее на надежду — хрупкую и опасную, как первый луч солнца над заражённой землёй. Они ещё не знали, что именно спит под старой метеостанцией, но оба чувствовали: следующей ночью Красный Туман вернётся, и второго шанса у них не будет.

Рассвет они встретили уже на ногах — робкий, словно сам боящийся того, что увидит. Солнце поднималось мутным пятном за серой пеленой, и лучи его, пробиваясь сквозь остаточную дымку, окрашивали всё в грязно-жёлтые тона. Алексей вышел на крыльцо гостиницы и замер. Город выглядел так, будто переболел тяжёлой лихорадкой. На стенах домов, на заборах, на асфальте — повсюду расползся ржавый налёт, тонкий, но въедливый, похожий на окислившуюся кровь. Он покрывал стёкла окон, делая их мутными, как бельма, и оставлял бурые потёки на водосточных трубах. Даже воздух был пропитан этим запахом — кисловатым, металлическим, с привкусом старого погреба.

Анна стояла чуть поодаль, кутаясь в серый плащ, и смотрела на площадь. Там уже собралась кучка людей — местные жители, хмурые, с опухшими от бессонницы лицами. Они переговаривались вполголоса, но отдельные слова долетали до Алексея, как хлопки далёких выстрелов: «…Петрович не вернулся…», «…и Митяя тоже нет, лодка на берегу, а его самого…», «…третий раз за месяц, Господи…». Двое. Ещё двое пропали этой ночью. Алексей зачем-то достал блокнот, но тут же убрал его обратно — статистика здесь больше не имела смысла.

— Старый лесник, — негромко произнесла Анна, всё ещё не поворачивая головы. — Илья Русаков. Живёт на отшибе, у Гнилой протоки. Он единственный, кто здесь знает что-то, чего не пишут в отчётах. Если Лиза была права про «источник дыхания»… то он расскажет, откуда оно взялось.

— Лесник? — Алексей нахмурился. — Ты думаешь, народные байки помогут больше, чем приборы?

— Приборы тебя вчера чуть не убили, — напомнила она, и в голосе её не было упрёка, только сухая констатация факта. — Или ты уже забыл?

Он не забыл. Лаванда и цитрус всё ещё прятались в складках одежды, и каждый вдох отдавался тупой болью под рёбрами. Он кивнул, и они двинулись по разбитой просёлочной дороге, ведущей прочь из города, туда, где ели смыкались над тропой тёмным сводом.

Дом лесника вырос перед ними внезапно — не дом даже, а приземистый сруб с замшелой крышей и единственным окошком, в котором горел неяркий, живой огонёк. Вокруг, на вбитых в землю кольях, висели пучки сушёных трав и какие-то тёмные коренья, похожие на скрюченные пальцы. Дверь отворилась до того, как Алексей успел постучать. На пороге стоял старик — высокий, жилистый, с седой бородой до середины груди и глазами такого блёклого, выцветшего голубого цвета, какой бывает у зимнего неба перед метелью. Руки его, покрытые сеткой вен и старческих пятен, держали глиняную кружку, от которой поднимался пар с горьковатым травяным запахом.

— Долго шли, — произнёс он вместо приветствия. Голос оказался глубоким, с хрипотцой, но ясным. — Я уж думал, не дойдёте. Туман вас ночью попробовал на зуб? По вам видно.