— Ветрова-младшая, — сказал он тихо. — Лиза твоя тоже ко мне приходила. За три дня до того, как сгинула. Всё про Красное Око спрашивала, про то, что под озером лежит. Я ей сказал, что знал. Думал, может, уберегу. Не уберёг.

— Расскажите нам, — голос Анны дрогнул, но она справилась. — Всё, что ей рассказали. И больше, если знаете.

Илья Русаков посторонился, пропуская их внутрь. В доме пахло сушёной полынью, дымом и ещё чем-то древним, как в церкви, где веками жгли лампады. На стенах висели пожелтевшие карты, связки оберегов и старый, поржавевший топор с выжженными на рукояти знаками — не буквами, а символами, похожими на те спирали, что рисовала Лиза. Старик опустился на лавку, жестом предложил гостям сесть напротив и долго молчал, глядя в огонь печи, прежде чем заговорить.

— Гнилое озеро, — начал он, — всегда было нечистым. Ещё прадеды мои знали: там, на дне, спит Красный Змей. Не змей в смысле гадюки, а в старом понимании — дух, ящер, порождение земли-матушки, что старше любого человека. Раз в сто лет он поворачивается во сне, и тогда дыхание его поднимается из глубины, стелется над водой, ползёт к людям. Дыхание это — не пар, не дым. Оно как живое. Принимает облик тех, кого ты любил и потерял. Манит, зовёт. И те, кто поддаётся, уходят в озеро. Не телами — душами. А Змей питается этим. Наберётся сил — и снова спит.

Алексей слушал, и в нём боролись два человека: скептик, привыкший мерить мир приборами, и тот, кто прошлой ночью видел Катерину и едва не шагнул в серую пустоту. Второй сейчас перевешивал, и от этого было не по себе.

— Лиза, — продолжал старик, — сказала, что слышит его. Не ушами — вот тут. — Он коснулся груди, там, где сердце. — Говорила, что Красное Око — это не легенда, а реальное место под станцией. Что там проходит какой-то разлом, и через него Змей дышит чаще, чем раз в сто лет. Что люди сами его разбудили, сами научили просыпаться. Она была упрямая, твоя сестра. Взяла приборы и пошла туда. Одна. Говорила — надо замерить дыхание.

Старик замолчал, и в тишине слышно было только, как потрескивают дрова в печи. Анна сидела, опустив голову, и по щеке её скатилась одинокая слеза, которую она тут же стёрла быстрым, злым движением.

— А что с теми, кто пропал сегодня? — спросил Алексей. — И в прошлые разы? Они… утонули?

— Нет, — Илья покачал головой. — Их тела иногда находят. На берегу, или в лесу. Но внутри они пустые. Как оболочка, из которой вынули всё содержимое. Врачи говорят — остановка сердца. Только сердце-то у них целое. А души нет. Змей её выпил.

Он поднялся, подошёл к окну и долго всматривался в серую муть за стеклом.

— Сегодня ночью он снова дышал. Значит, скоро проснётся окончательно. И тогда никакой туман не понадобится. Он выйдет из озера сам.

Алексей переглянулся с Анной. В её глазах стоял тот же вопрос, что бился сейчас и в его голове: что именно делали на метеостанции и почему древний дух, если он существовал, вдруг начал просыпаться каждые две недели, а не раз в столетие? И что успела узнать Лиза перед тем, как исчезнуть?

— Покажите на карте, где именно находится станция, — попросил Алексей, и голос его прозвучал твёрже, чем он сам ожидал.

Старик обернулся, долго смотрел на него, потом на Анну, и в выцветших глазах мелькнуло что-то похожее на уважение, смешанное с жалостью.

— Покажу, — кивнул он. — Только учти, парень: те, кто туда ходят, обратно не всегда возвращаются. А если возвращаются — то не совсем теми, кем были.

Он достал с полки свёрнутый в трубку пожелтевший лист, и пока разворачивал его, снаружи начал накрапывать дождь — мелкий, въедливый, смешанный с остатками ржавого налёта, что ещё висел в воздухе. Капли забарабанили по стеклу, оставляя бурые разводы, и звук этот походил на чей-то далёкий, нетерпеливый стук.

Обратную дорогу до города они проделали почти бегом, подгоняемые не столько дождём, сколько липким, не отпускающим чувством, что время утекает сквозь пальцы. В гостиничном номере пахло сыростью и вчерашним туманом — ржавый налёт так и не сошёл с подоконника, сколько его ни тёрли. Алексей расстелил на кровати карту, полученную от лесника, прижал углы книгами и пустой кружкой из-под чая, и склонился над ней, близоруко щурясь. Анна стояла у окна, скрестив руки на груди, и наблюдала, как его пальцы водят по линиям горизонталей, высчитывая, сравнивая, сопоставляя.

— Вот, смотри, — произнёс он наконец, и голос его зазвучал глухо, как у человека, который только что обнаружил трещину в фундаменте собственного мировоззрения. — Я всю прошлую неделю собирал сводки. Направление ветра, влажность, скорость распространения тумана. Обычный аэрозоль ведёт себя предсказуемо: он движется туда, куда дует ветер. А здесь… здесь всё наоборот.

Он достал из рюкзака потрёпанный блокнот с графиками, раскрыл на странице, где столбики цифр были обведены красным — тем самым цветом, который уже начал ему сниться.

— В день исчезновения Лизы ветер был юго-западный. По всем законам физики туман должен был уйти в сторону леса, на северо-восток. Но он пополз на юг. Прямо на город. Прямо на то место, где она стояла. А прошлой ночью — смотри: ветер дул с озера, с северо-запада. Туман же пришёл с востока. Он двигался против ветра, Анна. Против.

Она медленно подошла к столу, вглядываясь в его расчёты. Цифры были аккуратными, выверенными — почерк человека, который привык доверять только тому, что можно измерить. Но сейчас эти цифры говорили о невозможном.

— Ты хочешь сказать, что туман… сам выбирает направление?

— Я хочу сказать, что он не расползается хаотично, — Алексей взял карандаш и провёл на карте несколько линий, расходящихся из одной точки. Все они сходились на одном и том же квадрате — мысу, вдающемся в Гнилое озеро, где значилась едва заметная пометка «МС-7». — Вот. Каждое появление тумана за последние два месяца. Я наложил данные из интернета, из местных газет, из рассказов того же смотрителя. Знаешь, что получается? Эпицентр всегда один. Старая метеостанция.

Анна провела пальцем по сходящимся линиям, и рука её дрогнула.

— Как раз туда и собиралась Лиза, — прошептала она. — Но лесник сказал… он сказал, что это дыхание Змея. Что оно из-под воды. А не из-под земли.

— Илья Романович верит в легенды, — Алексей покачал головой, но в голосе его не было прежней уверенности. — А я верю в факты. И факты говорят: что-то под станцией генерирует эти выбросы. Не исключено, что это природный газ, галлюциноген, выходящий через разлом. Люди вдыхают его, видят кошмары, пропадают. Никакой мистики.

— Кроме того, что он движется против ветра, — тихо добавила Анна.

Повисла пауза. За окном снова начало смеркаться — день в Затонске был короток, как вдох перед прыжком в ледяную воду. Где-то далеко, над лесом, снова замаячила багровая полоса, едва заметная, но уже знакомая до тошноты. Алексей бросил на неё взгляд и решительно начал собирать карту.

— Если мы пойдём сейчас, до темноты успеем добраться до станции, — сказал он, застёгивая рюкзак. — Там на месте разберёмся, что это: природный феномен или…

— Или? — Анна вскинула бровь.

— Или что-то ещё, — закончил он уклончиво. — Ты идёшь?

— А ты думал, я тебя одного отпущу? — в её голосе прозвучал вызов, приправленный горечью. — Там, на станции, может быть след Лизы. Может, она оставила что-то, что вы её не нашли. Я не верю, что она просто растворилась. Не в этом мире.

Алексей кивнул, закидывая рюкзак на плечо. У двери он на секунду задержался, бросив последний взгляд на карту. Линии, сходящиеся к метеостанции, напоминали теперь не научный график, а паутину, в центре которой затаилось нечто терпеливое и голодное. А за окном, наливаясь алым, разгорался закат — или то, что в Затонске давно уже перестали называть закатом.

— До темноты мы должны быть внутри, — сказал он. — Ночью я не хочу встречаться с тем, что ползёт из этих разломов.

Анна накинула плащ и вышла первой. Лестница скрипела под их шагами, словно жалуясь на незваных гостей. Спускаясь, Алексей вдруг поймал себя на мысли, что впервые за много лет ему страшно. Не за себя — за неё. И ещё за то, что правда, ждущая их на старой метеостанции, может оказаться куда страшнее любых легенд.

Сумерки накрыли лес стремительно, словно кто-то опрокинул над верхушками елей чашу с разведённой сажей. Тропа к метеостанции давно заросла, и теперь они продирались сквозь мокрый папоротник, цепляющийся за ноги, и колючий кустарник, оставляющий на одежде длинные рваные борозды. Анна шла первой — она знала эти леса с детства и двигалась с уверенностью человека, которому не нужны карты, чтобы найти дорогу к месту, где оборвалась нить её сестры. Алексей следовал за ней, стараясь не думать о том, как быстро тает за деревьями остаток дневного света.

Здание метеостанции выступило из тумана внезапно — приземистый бетонный куб с выбитыми окнами и покосившейся метеовышкой, похожей на скелет гигантской птицы. Даже с расстояния в полсотни шагов было видно, что место это мёртвое, оставленное людьми много лет назад. Вокруг валялись ржавые бочки, обломки оборудования, истлевшие доски. И тишина — глубокая, неестественная тишина, в которой не пели птицы и не шуршали в траве мелкие зверьки. Только ветер посвистывал в пустых глазницах окон, выводя какую-то тоскливую, однообразную ноту.

— Ни души, — прошептала Анна, останавливаясь у покосившейся ограды. — Ни души, и всё же…

— Что? — Алексей поправил лямку рюкзака, вглядываясь в тёмные провалы окон.

— Здесь кто-то был. Недавно.

Она указала на землю. В грязи, у самого входа, отпечатались следы автомобильных шин — свежие, ещё не размытые дождём. Следы вели к задней части здания, туда, где в стене темнел проём, заложенный гофрированным железом. На первый взгляд, обычная хозяйственная пристройка, но Алексей, приблизившись, заметил то, что заставило его сердце на мгновение сбиться с ритма. За железным листом, прикрытым для маскировки, угадывалась дверь — тяжёлая, металлическая, с современным кодовым замком. Ни ржавчины, ни паутины. Ею пользовались постоянно.

— Это не восьмидесятые, — пробормотал он, проводя пальцами по холодному металлу. — Это даже не двухтысячные. Замок швейцарский, модель «Цюрих-9». Я такие видел на закрытых объектах в Арктике.

— Но сюда никто не ездит, — Анна нахмурилась. — Я спрашивала у лесника. Он сказал, после закрытия станции тут даже грибники не появляются. Говорят, место проклятое.

— Значит, либо у проклятия есть бюджет на швейцарские замки, либо… — он осёкся, потому что замок вдруг тихо пискнул, и на панели загорелся зелёный огонёк. Дверь открылась сама.

Из проёма пахнуло сухим, кондиционированным воздухом и слабым запахом озона. За дверью обнаружился не склад и не подвал, а гладкий бетонный коридор, освещённый холодным люминесцентным светом. Стены, пол, потолок — всё было стерильно-чистым, словно в операционной. А в конце коридора, мягко гудя, ждала кабина лифта.

Анна переглянулась с Алексеем. В её глазах стояла тревога, смешанная с лихорадочным любопытством. Он молча кивнул, и они шагнули внутрь. Дверь за ними закрылась сама, без единого звука. Кабина поехала вниз, отсчитывая этажи, которых по всем законам логики здесь быть не могло.

Лифт остановился, створки разъехались, и навстречу им шагнули двое в чёрной униформе без знаков различия. Движения их были выверенными, профессиональными, а лица — пустыми, как у людей, давно привыкших не задавать вопросов. Один из них молча указал вперёд, туда, где коридор расширялся в просторное помещение, заставленное стойками с мониторами и приборами. В воздухе висел ровный гул серверов и приглушённый писк датчиков.

А посреди этого подземного царства, спиной к вошедшим, стоял человек в белом халате. Он обернулся не сразу — сначала закончил изучать какой-то график на экране, сделал пометку в планшете и только потом удостоил гостей взглядом. Лет шестидесяти, сухощавый, с залысинами на высоком лбу и тонкими, плотно сжатыми губами. Очки в тонкой золотой оправе сидели на носу с той особой точностью, какая бывает только у людей, привыкших видеть то, что скрыто от других.

— Господин Кравцов, — произнёс он сдержанно, без удивления. — И Анна Владимировна Ветрова. Вы предсказуемо оперативны, должен признать. Обычно приезжие бродят по лесу до утра, а вы сразу сюда. Похвально.

Алексей почувствовал, как кровь приливает к вискам.

— Вы следили за нами, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кто вы?

— Профессор Горин, — человек в халате чуть склонил голову, словно представлялся на научном симпозиуме. — Руководитель этого объекта. Добро пожаловать на станцию «Глубинного атмосферного мониторинга». Именно так, а не «Метеостанция № 7». Старая вывеска — для отвода глаз. Присаживайтесь, разговор предстоит долгий.

Он указал на кресла у длинного стола, заваленного распечатками и схемами. Охранники остались у дверей, застыв безмолвными статуями. Алексей не сел. Анна тоже осталась стоять, и Горин, заметив это, позволил себе тонкую, как лезвие, улыбку.

— У вас, полагаю, много вопросов. Начну с главного: красный туман — не древнее проклятие и не дыхание мифического змея. Это результат нашей работы. Мы синтезировали психоактивный аэрозоль, способный влиять на сознание человека, вызывать направленные галлюцинации и, в перспективе, управлять поведением масс. Легенда о Красном Змее была нами же бережно поддержана и распространена. Очень удобно, когда местные жители боятся даже смотреть в сторону озера.

Он говорил спокойно, даже буднично, как читал лекцию в университетской аудитории. Анна побледнела так, что веснушки на её щеках проступили отчётливее.

— Вы… Вы убили Лизу, — голос её сорвался на полушёпот. — Вы убили её своим аэрозолем.

Горин поправил очки и вздохнул. На миг в его глазах промелькнуло что-то похожее на досаду, но не на раскаяние.

— Нет, — ответил он, и в голосе его впервые прорезалась нота, которую Алексей не сразу распознал. — В том-то и дело, что нет. Лиза Ветрова сама вошла в эпицентр выброса. Мы её не похищали, не убивали. Она… растворилась. Как будто туман узнал её, принял за свою. Как будто что-то в глубине откликнулось именно на неё.

Повисла тишина, тяжёлая, как вода в Гнилом озере. Алексей смотрел на профессора и впервые за всё время чувствовал, что тот боится. Не их с Анной — нет. Чего-то другого. Того, о чём он пока не сказал ни слова.

Тогда Алексей шагнул вперёд, заслоняя Анну плечом, и голос его прозвучал как удар металла о металл — без дрожи, без колебаний.

— Вы лжёте. Вы похитили Лизу, потому что она подошла слишком близко к правде. А теперь пытаетесь замести следы сказками про «растворилась». Вы держите здесь людей, травите их своим аэрозолем, а тех, кто не поддаётся, просто убираете. Я видел ржавый налёт на стенах домов. Я видел пустые глаза тех, кто вернулся с озера. И я видел свою мёртвую жену, которая звала меня в могилу. Это не наука. Это оружие. И вы за него ответите.

Горин снял очки, медленно протёр стёкла краем халата, и в этом жесте было что-то ритуальное, почти старческое. Когда он снова поднял глаза на Алексея, в них читалась не злоба и не страх перед разоблачением, а та особая, глубокая усталость, какая бывает у людей, слишком долго нёсших бремя невысказанной правды.

— Вы хотите правосудия, Алексей Сергеевич? — спросил он тихо, впервые назвав его по отчеству. — Извольте. Я покажу вам правосудие. Такое, какое вы не найдёте ни в одном уголовном кодексе.

Он повернулся к пульту и нажал несколько клавиш. На большом экране, занимавшем половину стены, развернулась запись. Камера наблюдения, судя по ракурсу — одна из тех, что висела снаружи, у входа на станцию. Время в углу экрана показывало дату двухнедельной давности и 23:47. Туман уже клубился по земле, затягивая кадр багровой пеленой, но фигуру у двери было видно отчётливо. Девушка в светлой ветровке, с рюкзаком за плечами, стояла лицом к объективу, и даже сквозь зернистость записи угадывались черты, очень похожие на Аннины — тот же упрямый подбородок, те же разлёты бровей.

— Лиза, — выдохнула Анна и схватилась за край стола, словно у неё подкосились ноги.

На экране девушка не пыталась войти внутрь. Она стояла неподвижно, запрокинув голову к небу, и губы её шевелились — она говорила. С кем? Никого рядом не было. Туман сгущался вокруг неё, окутывал плечи, оплетал ноги, но она не убегала. Хуже того — она улыбалась. А потом случилось то, от чего Алексей почувствовал, как волосы на затылке встают дыбом. Туман вокруг Лизы начал закручиваться — не хаотично, а упорядоченно, словно подчиняясь невидимой воронке. Девушка раскинула руки, как для объятия, и сделала шаг. Один. Потом второй. И на третьем шаге её фигура стала истончаться, терять плотность, пока не превратилась в сгусток багрового света, который втянулся в центр воронки и исчез. Камера ещё несколько секунд транслировала пустой двор, затянутый дымкой, а потом запись оборвалась.

Горин выключил экран и повернулся к ним. Лицо его посерело.

— Мы не прикасались к ней, — произнёс он глухо. — Я отправил группу, как только сработали датчики. Но они ничего не нашли. Вообще ничего. Даже следов на земле. Лиза Ветрова вошла в самую сердцевину выброса, в «Красное Око», как она сама его называла в своём дневнике. И туман принял её. Не убил — именно принял. Растворил в себе, как каплю чернил в стакане воды.

— Вы лжёте, — повторила Анна, но голос её надломился. — Это ваш аэрозоль, вы сами сказали. Вы управляете им. Значит, это вы её…

— Аэрозоль! — Горин вдруг повысил голос, и в этом крике прорвалось то, что он, видимо, долго сдерживал: не гнев, а самый обыкновенный, животный страх. — Да, мы создали формулу! Да, мы научились влиять на мозг, вызывать образы, манипулировать восприятием! Но то, что случилось с вашей сестрой, не имеет к нашим разработкам никакого отношения! Поймите вы, упрямая женщина: туман вышел из-под контроля. Он… мутировал. Или, вернее сказать, пробудился.

Он замолчал, тяжело дыша, и поправил сбившиеся очки. Потом подошёл к графину с водой, плеснул в стакан, но пить не стал — просто держал, глядя на дрожащую поверхность воды.

— Когда мы начали распылять реагент над озером, мы зафиксировали обратную реакцию. Сначала слабую, потом всё сильнее. Как будто наше воздействие разбудило что-то, что спало под водой. Оно начало отвечать. Не просто отражать сигнал — перенимать его, учиться, подстраиваться. Мы хотели создать оружие, а создали… мост. И теперь по этому мосту в наш мир входит нечто, чему я не могу дать научного определения.

Он поставил стакан на стол, расплескав воду, и посмотрел Алексею прямо в глаза.

— Лиза не была нашей мишенью. Она сама пришла. Она была первой, кто откликнулся на зов — по-настоящему, всем своим существом. И когда она вошла в туман, тот не убил её. Он… узнал её. Понимаете? Что бы там ни обитало на дне озера, оно её узнало. И я боюсь, что теперь она — его часть.

Анна медленно опустилась в кресло. Её губы побелели, а пальцы до хруста сжали подлокотники.

— Вы хотите сказать, что Лиза жива? — спросила она сдавленно.

Горин долго молчал, прежде чем ответить.

— Я не знаю, можно ли назвать это жизнью. Но она там. Внутри тумана. И каждую ночь, когда он приходит, мы фиксируем сигналы. Одинаковые, повторяющиеся. Как будто кто-то пытается что-то сказать. И этот кто-то… он знает ваше имя, Анна Владимировна.

Гнетущая тишина, повисшая после этих слов, была нарушена осторожным шорохом шагов. Из бокового прохода, заставленного стойками с мигающими серверами, появился человек, которого Алексей поначалу принял за лаборанта — невысокий, сутулый, в мятом белом халате, наброшенном поверх водолазки. Ему было около сорока, но выглядел он старше: глубокие залысины, запавшие глаза, нервно подрагивающие пальцы. Он приближался крадучись, то и дело оглядываясь на дверь, за которой скрылся Горин.

— Меня зовут Марк Штерн, — представился он шёпотом, хотя профессор вышел в соседнюю лабораторию и слышать их не мог. — Я ассистент профессора. И я должен вам кое-что показать, пока он не вернулся. То, чего нет в официальных отчётах. То, что Горин прячет даже от своих.

Анна вскинула голову. Её глаза, ещё влажные от слёз, вспыхнули тем самым опасным, лихорадочным огнём, какой Алексей уже видел у неё в гостинице, — огнём человека, которому нечего терять.

— Почему мы должны вам верить? — спросила она резко. — Вы работаете на него. Вы часть всего этого.

Штерн криво усмехнулся, и улыбка эта вышла жалкой, надломленной.

— Потому что я единственный, кто ещё не сошёл с ума от страха, — ответил он. — Остальные делают вид, что всё под контролем. А я так больше не могу. Если вы — тот самый метеоролог, который разгадал направление тумана, и сестра той девушки, которую он забрал, — вы имеете право знать правду. Всю.

Он повёл их вглубь комплекса, подальше от центрального поста, туда, где коридор сужался и упирался в стальную герметичную дверь с биометрическим замком. Приложив дрожащий палец к сканеру, Штерн пропустил их в небольшое помещение, залитое мертвенным синим светом мониторов. Вдоль стен тянулись стеллажи с папками и приборами, но главное находилось в центре: три широких экрана, на которые непрерывно транслировались данные — сейсмограммы, спектрограммы, графики электромагнитной активности.

— Смотрите, — Штерн указал на левый экран. — Это сейсмическая активность под Гнилым озером за последние три месяца. Видите вот эти всплески?

Алексей придвинулся ближе. График напоминал кардиограмму — ритмичные, повторяющиеся пики, которые шли не хаотично, а с определённой, почти математической периодичностью. Каждый пик совпадал по времени с очередным появлением красного тумана.

— Обычная сейсмика, — заметил он осторожно. — Подземные толчки, оползни…

— Нет, — перебил Штерн, и в голосе его зазвенело отчаяние. — Обычная сейсмика не выглядит как сердечный ритм. У этих импульсов есть паттерн. Они не случайны. Они повторяются, учащаются и… отвечают.

— Отвечают? На что?

Штерн перевёл взгляд на Анну, потом снова на Алексея. Казалось, он решается на что-то, чего не делал никогда прежде — на произнесение вслух того, что разрушит остатки его научной картины мира.

— На наш реагент. Когда мы начали распылять аэрозоль над озером — первый, тестовый выброс, — датчики зафиксировали ответный импульс. Не отражённый сигнал. Именно ответ. Мы повторили — и получили тот же результат. Снова и снова. Оно там, внизу, не просто фиксирует наше присутствие. Оно… учится. Подстраивается. Входит в резонанс.

Он нажал несколько клавиш, и на правом экране развернулась трёхмерная модель озёрного дна. В центре, под толщей воды и метровым слоем ила, пульсировало алое пятно — не статичное, а дышащее, слегка меняющее форму при каждом новом импульсе.

— Это не геологический разлом, — произнёс Штерн глухо. — И не месторождение газа. Мы провели спектральный анализ. То, что лежит на дне, имеет органическую структуру. Биологическую. Это… объект. Живой объект. Огромный. Он находится там, по нашим оценкам, несколько тысяч лет. И всё это время он спал.

— Красный Змей, — прошептала Анна, и слова эти, ещё утром казавшиеся бабушкиной сказкой, теперь прозвучали как приговор.

Штерн невесело кивнул.

— Легенда о Змее — не просто фольклор. Это память. Память о том, что видели люди столетия назад, когда Змей просыпался сам, раз в век. Но теперь… теперь мы его разбудили по-настоящему. Наш реагент, наш аэрозоль — он действует на мозг человека, но одновременно он действует и на него. Как крик в тишине, который нельзя не услышать. Змей пробудился, и наши технологии стали для него… как бы это сказать… интерфейсом.

— Интерфейсом? — переспросил Алексей, чувствуя, как в груди разрастается холодная пустота.

— Да, — Штерн сглотнул. — Он использует наш аэрозоль, чтобы выходить на контакт. Чтобы питаться. Мы создали оружие, способное проникать в человеческое сознание, а он… он научился делать то же самое, но гораздо, гораздо лучше нас. Туман больше не подчиняется нашим командам. Он распространяется сам, движется против ветра, выбирает жертв. Он ищет тех, у кого есть боль, страх, тоска — и тянется к ним. Потому что это — его пища. Не тела. Души.

Марк замолчал. В тишине слышно было только слабое гудение серверов и далёкий, утробный гул, доносящийся словно из-под самого фундамента. Анна стояла, прижав ладонь к губам. Алексей смотрел на пульсирующее алое пятно на экране и думал о Катерине, о её умоляющих глазах, о запахе лаванды, о том, как близко он был к тому, чтобы стать частью этого пятна.

<<1 2 3 4...7 >>

На страницу:

Перейти

2 из 7