Пришла и написалась

глава 1

— Эклектик?! — выдохнул Рахманинов, и длинные, холёные пальцы с силой сжали страницу, сталкивая бледные мелкие буквы с жирными заголовками.

Крупные черты гладко выбритого лица, будто застыли, и лишь пухлые, чётко очерченные губы сжимались и разжимались, выражая внутреннее раздражение

Рахманинов бросил лист на купейный столик поезда Москва — Санкт-Петербург, но назойливые буквы заголовка «Гений русской музыки или эклектик?!», извиваясь и корчась, неумолимо опять стали в ряд. Ноздри большого римского носа затрепетали и, уловив запах свежей типографской краски, недовольно сморщились.

Он поднялся, заполнив собой сразу всё пространство купе. Высокому, солидному мужчине сорока лет в купе первого класса было тесно. Он достал из внутреннего кармана пиджака массивные золотые часы, посмотрел, который час, и сел, закинув одну ногу на другую.

Западноевропейская внешность, крайняя подтянутость, застёгнутость, делали его внушительным и неприступным. Безукоризненно опрятная одежда, белая сорочка, с золотыми запонками, начищенная до блеска обувь, енотовая шуба, висевшая в купе, — всё говорило о достатке и высоком положении господина.

Время от времени он поглядывал на раскрытую газету, досадливо морщился, порывисто вставал, топтался на месте, поглаживая широкой ладонью коротко стриженные тёмно-русые волосы, и опять, вздохнув, садился, скрестив ноги. «В движениях никакой суетливости, никакой мелочности». Выражение высокомерия на холодном породистом лице, не могло скрыть крайней раздражённости. Блуждающий взгляд то застывал на залепленном снегом окне, то лениво скользил по купе.

Люди, люди… Вечное беспокойство и поиск. Где им понять, что он, композитор Рахманинов — человек глубоко русский, прямолинейный, чистый и в жизни, и в искусстве, чужд западным новым «течениям», чужд всякому новаторству. Конечно, ему нужен успех, овации, слава, но даже если его музыка будет звучать только для него самого, он будет писать, будет сочинять, потому что не сможет жить иначе. Ему необходимо выплеснуть рождающиеся в глубине сердца звуки.

Иногда ему кажется, что он весь состоит из звуков. Рахманинов усмехнулся. Нет, не весь, где-то на восемьдесят пять процентов, а остальные пятнадцать — он человек. Мелодии звучат в нем не переставая, даже когда он спит.

Московская публика с восторгом принимает любое его новое произведение, его концерты каждый раз сопровождаются потрясающими овациями. Это приятно. Многие «рахманисты» ездят за ним из города в город, чтобы присутствовать на этих концертах». Публика часто до глубокой ночи ожидает его у подъезда, стремясь получить автограф, а из его наёмной кареты администратору часто приходится «вытаскивать» фанатичных поклонниц.

А вот петербургские музыкальные критики требуют новизны формы, «новизны во что бы то ни стало». Всё традиционное, исторически сложившееся им надоело и получало ярлык «эклектического». Что это? Веяния моды или глубинные процессы развития искусства? Музыкальные критики Петербурга всё никак не могут определить, какой же всё-таки вклад вносит Рахманинов в развитие музыкальной культуры страны. Смешные люди!

Одни говорят, что его искусство эклектическое, не передовое, не отвечает современному модернизму, другие признают его новаторство и близость к творчеству П.И.Чайковского.

От этих споров у Рахманинова портится настроение. Он творец и не думает об этом. Он просто пишет ту музыку, которая звучит внутри, которая «пришла и записалась». А про вклад в развитие, направление в искусстве пусть думают критики. Им виднее.

Все чем-то недовольны. В обществе, как перед грозой, душно, всё замерло в ожидании чего-то. Кажется, что время остановилось, и люди потеряли его ритм. Всюду витала страстная жажда нового, необычного, того, «что будоражило бы, ошеломляло человека, заставляло бы думать». От искусства требовали показать новый путь, найти эту новую точку опоры, отвергая старую.

И какой по-детски жестокий и несправедливый вынесли ему приговор: « Ну, гениальный исполнитель, а как композитор — он эклектик, и творчество его — эклектическое».

Рахманинов с досадой свернул газету, и почувствовал усталость от постоянной критики, от дороги, от неустроенности. от вечного перемещения с места на место.

В вагоне тоже витает беспокойное ожидание. Бездействие изнуряет. Хочется встать и бежать. Кажется, дойти до Санкт-Петербурга гораздо быстрее, чем доехать на поезде. Пассажиры, не находя себе места, то тихо переговариваются, то кутаются, ёжась от холода, то с тревогой и надеждой поглядывают на изредка шагавшего по коридору усталого проводника, похожего на снеговика.

Поезд с усилием, еле-еле продвигается вперёд по едва заметным рельсам. Снежная пурга тут же старательно заметает за ним путь и ещё сильнее набрасывается на пышущий паром паровоз, ослепляя и засыпая его снегом. Ничего не видать! Ветер завывает и бесится, пытаясь остановить движущуюся машину.

Метель… Метёт и метёт всю ночь и утро. Поезд обречённо тащится, дёргается, но медленно, и уверенно продвигается вперёд.

— Ну, уж нет, господа! Тут вы не правы!» — обиженно насупив брови, буркнул Сергей Васильевич, расправил плечи, потягиваясь и закидывая руки за голову. — Не всё так просто и однозначно, как вы думаете. Вам нужно новаторство?! Ищите.

ГЛАВА 2

Новаторство, первенство… В двадцать четыре года он уже переболел манией величия. Он жаждал создать что-либо новое в искусстве. Особенное. Нет, он был уверен, что напишет это необыкновенное. Первая ре-минорная симфония… Она должна была стать открытием, началом новой эры в искусстве.

Легкомыслие молодости! И надо же было так случиться, что именно в Санкт-Петербурге, именно в этом продуваемом насквозь ледяными ветрами городе, она впервые прозвучала и не понравилась ни критике, ни публике.

А как едко над ним подшутил Цезарь Кюи, один из организаторов «Могучей кучки», написав в статье, что «автор талантлив, но что, если бы в аду была консерватория, Рахманинов, несомненно, был бы в ней первым учеником». Обидно. Он получил страшный удар по самолюбию. Можно сказать, город убил его наповал Прошло почти семнадцать лет. Но как ясно, отчётливо он опять видит себя дрожащим «на железных ступеньках лестницы», как неистово пытается закрыть уши, чтобы не слышать собственной музыки!

Колючие, леденящие душу воспоминания вихрем ворвались в мозг, закружились перед глазами.

Он был высокого мнения о своём произведении, построенном на темах из «Обихода» — книги хоров с песнопениями из служб русской церкви. «Был убеждён, что в Симфонии открыл совершенно новые пути в музыке».

Ах, как легко и свободно ему писалось! Радость созидания захватила. «Казалось, что не существовало ничего, что было бы… не по силам». Рука судорожно, быстро записывала звучание души. Первая ре-минорная симфония «писалась в каком-то радужном настроении», а та лёгкость, с которой сочинялось «ещё прибавляла гордости… и уверенности а своих возможностях. Мысль: «Я могу всё!» — окрыляла, возвышала.

Дописав последнюю ноту Первой симфонии, он так же, как Пушкин, пританцовывал вокруг рояля, восклицая: «Ай- да, Рахманинов! Ай-да, молодец!»

Его слава была в зените. Москва носила на руках своего композитора. Имя Рахманинова произносилось вместе с именем Чайковского. Московское общество прославляло своих кумиров. А когда не стало Петра Ильича, композитор Рахманинов стал первым в плеяде музыкантов Москвы.

Слава — тяжёлое бремя. Как он был молод и горяч! Когда профессор Московской консерватории, его учитель, Сергей Иванович Танеев, прослушал произведение бывшего ученика, то «вовсе не разделил его восторгов», а предложил поработать над формой. Но поколебать уверенности в совершенстве Симфонии не смог. Автор не захотел услышать замечаний учителя. Молодой композитор был уверен, что «открыл новые музыкальные пути»

Уже не было в живых Чайковского, перед которым преклонялся молодой человек и которого безоговорочно слушался. Остановить юного гения, заставить вслушаться ещё раз в своё творение было некому. А тут ещё издатель Гутхейль, всегда такой осторожный и расчётливый, принял с восторгом рукопись и, даже не прослушав Симфонию, без лишних слов, заплатил за неё огромную сумму, пятьсот рублей.

В Москве его творение не оценили. Жаль. Но деньги же заплатили! И Рахманинов, с радужными мечтами, торжествующий заранее победу, поехал в Петербург. Там, в столице, Симфонию обязательно оценят по достоинству, тем более, что его не раз приглашал на музыкальные встречи «Могучей кучки» сам меценат М. П. Беляев, миллионер, поддерживавший материально музыкантов столицы.

Рахманинов был уверен в успехе. И всё же, как только устроился в столице, решил ещё раз проверить действие своей музыки на слушателей.

На квартире у Александра Борисовича Хессина, приятеля, собралось несколько студентов, друзей по Петербургской консерватории.

В этот вечер Рахманинов был в ударе. Он с воодушевлением, с огоньком, играл свою Симфонию на рояле. «Его исполнение захватывало неотразимой трагедийной силой и подъёмом».

Первую часть слушали напряжённо, оценивая, размышляя, изредка переглядывались, услышав красивое, удачное место. Александр Борисович сначала сидел неподвижно, наклонив голову и вслушиваясь в каждый звук. Удобно разместившись в кресле, сурово молчал, но потом заёрзал в нетерпении, с улыбкой поглядывая на друзей. В его глазах то и дело вспыхивал огонёк восхищения. Он теребил полы пиджака и повторял пальцами движение рук пианиста.

Когда прозвучал заключительный аккорд, возбуждённый Хессин не выдержал, вскочил, бросился обнимать раскрасневшегося Рахманинова и, в порыве восторга, всё время повторял: «Ты гений! Гений!»

Рахманинова окружили. Восторженные возгласы сыпались со всех сторон:

— Невероятно! Использовать в симфонии древний напев из обрядового пения! Это же открытие!

— Не просто использовать, — азартно подхватывает Хессен, — а как он звучит, а? Великолепно!

— Да, сразу чувствуется суровая древность,

— И при этом, симфония певучая, лиричная! — замечает удивлённо кто-то из друзей.

— Господа, господа! Здесь главное — вдохновение! Вдохновение бьёт ключом, мысли льются одна за другой,

— Ах, какая ясность изложения, простота, сжатость формы!

— Изумительно! Ты, брат, действительно, гений! — зычно, на всю комнату сделал вывод Александр Борисович, не прекращая горячего, длительного рукопожатия.

Друзья долго не могли успокоиться, с удивлением восхищались свежестью таланта и бесконечным вдохновением, возвышенностью, волнующими порывами и драматическим напряжением. Потом они говорили о замысле, форме его Симфонии, об инструментовке, и Сергей Васильевич «сыграл Симфонию вторично, а третью часть даже три раза».

Развеялись все сомнения. Рахманинов точно решил, что его Первая симфония — открытие в музыкальном мире, что он, Рахманинов, «пошёл по какому-то новому пути в своём творчестве».

Было совершенно забыто, что петербуржцы почти не знают его произведений, что их внимание сосредоточено только на «тузах» беляевского кружка — Бородине, Балакиреве, Глазунове — что у них другие взгляды на мир, эстетику, а главное, на природу музыкального мышления, технические принципы композиции.

В общем, они разные, и музыка Рахманинова в их исполнении тоже будет звучать по-другому.

Весна стучалась в дверь и в окна. Пригревало ласковое солнце, и шумные бестолковые стаи воробьёв поднимали гвалт, купаясь в синих дорожных лужах. Переполненный радужными предчувствиями, молодой композитор открывал массивные двери Большого зала благородного собрания в Санкт-Петербурге.

Уже во время репетиции « недостатки сочинения открылись… во всей своей ужасающей наготе». Дирижировал его детищем профессор Петербургской консерватории, композитор Александр Константинович Глазунов. Он не был профессиональным дирижёром и не обладал многими драгоценными для дирижёра умениями. Дирижировал небрежно и равнодушно.

Рахманинов вслушивался в собственное произведение и поражался, как он мог не слышать раньше этих ошибок! Их так много! Музыка почему-то ошарашивала, ошеломляла, производила удручающее впечатление, к тому же «инструментовка казалась отвратительной».

Но и тогда он не остановился. Настойчиво ждал премьеру. И она состоялась.

Публика, не торопясь, занимала места. «И вот потянулась какая-то бесконечно аморфная мутная звуковая масса». «…монументальная фигура Глазунова, неподвижно стоявшего за дирижёрским пультом и совершенно безучастно махавшего палочкой», вызывала недоумение у слушателей. В зале были слышны «одни только порицания, возмущения, недоумения, даже ругань». Вялый характер дирижёра довершил всю «томительную мертвенность впечатления». Кто-то пожимал плечами и удивлялся, «каким образом это „декадентское“ произведение могло вообще проникнуть в благовоспитанные программы беляевских концертов», кто-то просто уходил.

Нет, Рахманинов не сидел в зрительном зале, не заперся в артистической. Двадцатичетырёхлетний, уже всемирно известный композитор «спрятался на лестничной клетке» и сидел «на железных ступеньках лестницы, ведущей на хоры».

«Мне отмщение, и Аз воздам». Слова эпиграфа симфонии хлестали, секли избалованного прежними успехами автора. Сжавшись, он просидел всё время, пока исполнилось произведение, иногда затыкая уши пальцами, чтобы только не слышать звуков собственной музыки, несуразность которой терзала. Одна мысль молотом била в голове: «Как это случилось? Почему? Если бы он сам ею дирижировал?!» Но получилось так, как получилось.

«Судьба порой причиняет такую боль и наносит такие смертельные удары, что полностью меняет характер человека. Когда закончилась неописуемая пытка её исполнения», он был уже другим человеком. Это «был самый страшный час его жизни».

«Едва отзвучали последние аккорды», как он уже в отчаянии мчался по улице. «Добежал до Невского проспекта, вскочил в конку, что живо напомнило… детство, и беспрестанно ездил туда-сюда по нескончаемой улице, в ветре и тумане, преследуемый мыслью о собственном провале. Наконец, … успокоился настолько, что даже пошёл к Беляеву на устроенный в его честь ужин. Но даже там чувство унижения, сменившее прежнюю уверенность в себе, не покидало ни на минуту.

Ужин не радовал. Премьеру симфонии вспоминали с улыбкой и смехом. Не утешали и примеры о провалах великих произведений, потому что они якобы были слишком непонятны и гениальны для современной публики.

Не обошли вниманием и совсем недавно освистанную постановку пьесы Чехова «Чайка» в Александровском театре. Говорили, что драматург сильно переживал, даже можно сказать, воспринял провал своего детища, как катастрофу, и так был потрясен провалом надежд, что, не простившись ни с кем, сбежал от общества в своё имение Мелихово.

Сергей Васильевич, слушая, находил в себе силы только улыбаться. Никакие подбадривания присутствующих коллег не могли успокоить. Поражённый неудачей, композитор на следующий же день уехал к бабушке, Софии Александровне Бутаковой, в её имение под Новгородом, и так же, как писатель Чехов, долгое время не мог писать.

Два года — ни одного произведения, ни одной ноты! Он серьёзно заболел и перестал сочинять музыку.

Сколько раз тётя Варвара Аркадьевна, обеспокоенная его здоровьем, увещевала племянника, безучастно смотревшего в потолок уже второй год:

— А Гоголь! Ты же знаешь, как провалилась его комедия « Ревизор»! Помогло ему бегство из Петербурга?! От себя не убежишь. Надо взять себя в руки.

А он лежал целыми днями на кушетке, мрачно молчал, почти не реагируя на убеждения. Внутри поселилась зловещая тишина маленьких мрачных комнат городской квартиры детства.

Он отчётливо понимал, к чему пришёл. «Провал Симфонии означал отрицание избранного им пути». Он не композитор. Все надежды, вся вера в себя рухнули.

Никакие уверения, что произошло недоразумение, что виноват все-таки дирижёр, что Симфония была недостаточно срепетирована, что оркестр «шатался», не могли успокоить Рахманинова. Стараясь поднять его дух, друзья и родственники «уверяли, что отсутствовала элементарная устойчивость в темпах, а многие ошибки в оркестровых партиях оказались неисправленными.

Он был глух к этим доказательствам. Кто-то из близких, отчаявшись, наконец, решил сказать совсем скандальную правду, гулявшую в артистической среде. Глазунов был нетрезв! Дирижировал формально, без проблесков увлечения, без подъёма и яркости оркестрового звучания! Поражала мёртвая, внешняя передача произведения.

Но Рахманинов был слишком требователен к себе, чтобы обращать внимание на эти разговоры. После исполнения Симфонии, композитор, «уязвлённый в самое сердце, забрал своё сочинение и спрятал партитуру за семью печатями, чтобы никто и никогда больше не слышал из неё ни одной ноты».

Но люди не будут людьми, если не найдут ключ и к этой загадке. Автограф партитуры Первой симфонии ре-минор ор. 13, действительно, так до сих пор и не найден. Спустя почти пятьдесят лет после провала, в тысяча девятьсот сорок пятом году, уже через два года после смерти композитора, она опять будет звучать, но в Москве, в Большом зале Консерватории. Партитуру восстановят по оркестровым голосам, найденным А. С. Оссовским в библиотеке Ленинградской государственной консерватории.

ГЛАВА 3

Через месяц — страшный юбилей, день провала Первой симфонии. А он опять едет в Петербург, будто отмечает это событие. И не просто едет, а везёт своё любимое детище, свою новую вокально-симфоническую поэму «Колокола». Опять необычную. Очень сложную. С оркестром, хором и солистами. Но теперь дирижировать будет он сам. На что он надеется? Конечно же, на понимание и успех. За семнадцать лет много воды утекло, многое изменилось: публика стала музыкально образованнее, он возмужал и давно постиг мудрость и дальновидность Иогана Себастьяна Баха, который под каждым своим произведением писал три буквы: SDG (Одному Богу Слава)

Паровоз засвистел. Резкий толчок — и вагон нехотя заскрежетал, заскрипел, покатился медленнее и опять стал. Рахманинов поднял голову, огляделся. Ничего не изменилось. Да, в вагоне ничего не изменилось. А в нём? В его жизни? Опять вздохнул. Как важно в себе при любых обстоятельствах сохранять Благодарность миру, Богу. Он смог. Не предал дела, которому служил.

Но с ним до сих пор случаются страшные приступы неверия в себя, в невозможность создать что-либо стоящее. Нет-нет, да и возникнет «образ дерева с молодым побегом, который прищемили безжалостные пальцы и остановили в росте».

В соседнем купе заплакал проснувшийся ребёнок. Замигала лампочка в коридоре. Вагон дёрнулся. Неужели поехали?! Запел чёткий, ровный стук колёс.

Значит, скоро конец этой долгой, изнурительной дороги. Вытянул затёкшие от долгого сидения ноги, уселся удобнее, расслабился.

Мог ли он сегодня не вспомнить о своём провале? «Не отразится ли на нём это воспоминание, ускорив его болезнь, сделав его ещё более сомневающимся в себе?» Кто знает?!

В Петербурге всё было не так, как в Москве. Даже его удачно сыгранный Второй концерт звучал здесь не так ярко и притягательно. Слушатели разные.

«В Москве основой жизненного уклада оставались уют и удобства. Там носили длинные бороды и кутались в собольи шубы; там называли императора „царём-батюшкой“ и не обсуждали его поступков. В то же время в Петербурге гладко брились, носили шитые золотом мундиры, вместо сытных обедов затягивали потуже ремни, чтобы купить пару новых перчаток, и говорили о царе „Его Величество“. Петербуржцы с высокомерием взирали на патриархальных москвичей, а москвичи с насмешливой иронией относились к напыщенной пустоголовости обитателей столицы на Неве. Всё искусство москвичей было пропитано „русским духом“. В Петербурге же музыканты тяготели, пропагандировали больше западное искусство».

Две столицы — два направления в искусстве. Почему два? Так получилось. А началось всё с того, что два брата- музыканта, Антон и Николай Рубинштейны, побывав за границей, решили, что в России молодые люди тоже должны иметь возможность получить музыкальное образование, и при поддержке властей открыли в Петербурге и Москве консерватории, где стали готовить своих русских композиторов и музыкантов.

Так появились две школы, два течения, но сформировались они постепенно. Славило одно — Россию и русский народ. Хотя раньше Рахманинов думал иначе. Очарованный П. И. Чайковским, стоящим во главе Московской музыкальной школы, и его музыкой, он мало общался с Римским-Корсаковым, возглавлявшим Петербургскую музыкальную школу. Его идеалом и учителем был Пётр Ильич.

Сколько лет прошло! Ушли из жизни многие композиторы «Могучей кучки», не стало Чайковского. Пора бы и воссоединиться. Рахманинов, которого музыкальное общество России признало русским композитором номер один, прилагал к этому все усилия, но… ан, нет, не всё получается! И эта несправедливая статья тому подтверждение.

Сергей Васильевич вздохнул, похлопал по карману в надежде найти папиросу. Зря. Наташа, конечно же, вычистила все карманы. Ему врачи запретили курить, и жена строго следила за выполнением назначений. А он просто млел от этой заботы и искоренять пагубную привычку не особо старался. Какое это счастье, когда о тебе кто-то думает, беспокоится, печётся! Вздохнул. Тёплая, ласковая улыбка собрала складки около пухлых губ. Достал леденец, покрутил. Опять вздохнул, развернул конфетку и положил в рот. А как хочется курить!

Вот петербургской «Могучей кучке» Римский-Корсаков разрешал всё. На их собраниях дым стоял коромыслом — и ничего! А ему нельзя. Жалко. И учеником его не пришлось побывать: подлинное величие этого композитора он, Рахманинов, постиг не сразу.

Вернуть веру в себя, веру в возможность того, что делает, так до конца и не удалось, до сих пор сомнения мучают, изматывают.

Спрятав руки в тёплые карманы шубы, задумался. Петербург. Город, с которым связаны одни несчастья! Но ехать необходимо. Столица! Музыкальный центр страны. Он написал новое произведение с любимыми колоколами. Его грандиозная премьера. должна состояться в Петербурге! Сцены концертных залов столицы необходимы странствующему музыканту, а потому жизнь полосата: летом он композитор, творчество которого знает уже весь мир. Осень и зиму — дирижёр, пианист, артист. Даёт концерты, разъезжает по городам России и Европы.

Была ещё одна причина, по которой он обязательно должен быть в Петербурге. Александр Ильич Зилоти, учитель и профессор, известный пианист-виртуоз, несколько лет подряд каждую зиму устраивал в столице фортепианные концерты европейских и русских музыкантов в Большом дворянском собрании Санкт-Петербурга. Но сначала дела шли плохо: удручали полупустые залы, равнодушие петербургского высшего света и пачки не проданных концертных абонементов.

Сергей Васильевич пришёл на помощь другу и двоюродному брату, так как его слава первого композитора, гениального пианиста и дирижёра была неоспорима. Концерты Рахманинова привлекли публику, расшевелили интерес к музыкальным вечерам у молодёжи. Дело пошло на лад, и Зилоти воспрял духом, повеселел.