Пришла и написалась

То ли дело Федор Шаляпин. Что ни встреча — масса смешных анекдотов и озорных подколов! С ним не устанешь всю ночь и играть, и петь, и смеяться. С ним, будто вдыхаешь свежий воздух, и даже после бессонной ночи с весёлыми импровизациями и роскошным пением всемерно известного баса, можно снова окунуться в работу над очередным произведением.

Однако первое впечатление от знакомства с Метнером оказалось обманчивым. Теперь он думает совсем по-другому, и, конечно, пойдёт на концерт.

— Ты не представляешь, — улыбнувшись, спокойно сказал Рахманинов, — Николай Карлович в свои тридцать четыре года застенчивый, как юная девушка, с чуткой возвышенной душой, ««человек беспредельно скромный, тихий, деликатный».

— Ого! Звучит, как объяснение в любви, — рассмеялся Зилоти, — ты ещё скажи. что он гений.

— Ну, гений не гений, но по-своему очень талантливый. Гениальность — что-то вроде вспышки. Нельзя быть гениальным всё время. А талантливость — это работа, это постоянный, изнуряющий труд, который может озариться гениальной вспышкой. Ты же это прекрасно знаешь, — спокойно парировал Рахманинов, — а трудолюбия Метнеру не занимать.

Неожиданно озорно посмотрел на Зою, потом на Зилоти и весело признался:

— Я только потом понял, откуда эта любовь к занудному философствованию. Он изрекает истины даже там, где это неуместно, потому что «никак не приспособлен к практической жизни, а потому самые простые вещи ему кажутся сложными». Неясное «тоже требует своего объяснения. Вот он и пускается в их философское обоснование».

— Нашли общий язык? — притворно участливо спросил, усмехнувшись, Александр Ильич, наклоняясь к брату, — великолепно! Ведь он член вашей, московской, музыкальной школы.

Рахманинову давно не нравилось это противостояние. Он его перерос. Школы разные, стили разные, но разве это плохо?! Пора уже объединиться в одну русскую музыкальную школу, и потому ответил неожиданно серьёзно:

— Знаешь, Метнер — « один из тех редких людей — как музыкант и человек, — которые выигрывают тем более, чем ближе к ним подходишь. Удел немногих!»

Он защищал чужого ему человека совершенно неожиданно для себя. Скорее всего это вышло случайно, инстинктивно: он всегда вставал на защиту слабых. Метнера часто обижали критики, нападали, и к тому же не заслужено. И Зилоти туда же, поэтому Сергей Васильевич, отложил вилку, пригубил бокал с вином, и медленно вертел хрустальный сосуд с тёмно-красной жидкостью.

— У него «свой взгляд на искусство фортепианной игры, своя школа пианизма и свой стиль». жёсткий и суровый. Но это совсем не значит, что это плохо. Он просто другой. И именно это прекрасно. Его концерты для фортепиано с оркестром оригинальны и легко узнаваемы, не похожи ни на чьи другие. А сказки для малышей! Разве он не близок к Римскому-Корсакову так же, как и к Чайковскому?!

Александр Ильич не перебивал друга, но слушал, снисходительно улыбаясь, а Рахманинов продолжал:

— Я уже почти подружился с Николаем Карловичем и его женой, Анной Михайловной. Милая пара, — рассказывал Сергей Васильевич, откинувшись на спинку стула. — А недавно мы с Наташей пригласили их «на обед, назначенный по-европейски на восемь часов вечера», и я угостил их на славу настоящим итальянским обедом. На столе красовался салат из омаров, «в соломенных футлярчиках стояли пузатенькие бутылки итальянского красного вина „Киянти“, и, наконец, торжественно было внесено огромное дымящееся блюдо макарон, приготовленных по-настоящему, как их подают в Италии».

— Значит, они остались голодными, раз блюдо было по-итальянски, да ещё тобою приготовленное? — рассмеялся Зилоти.

— Ничего подобного! — с азартом возразил Рахманинов, — это совсем не остро! Надо готовить на свином сале, а не оливковом масле, с густым помидорным соком и натёртым сыром. Уплетали все, а Метнеры были просто в восторге и никто не жаловался, что остро. Я сиял от удовольствия.

Помолчал и несколько грустно добавил, опустив глаза, как бы извиняясь перед другом-композитором:

— Вот только «вумных разговоров» не было, поэтому Метнер, кажется, остался не совсем довольный. Прощаясь, он сказал, что «вечер прошёл очень мило и добавил тихо, но… бесплодно как-то».

Зилоти рассмеялся.

— Ну что ты хочешь?! Это ведь Метнер! Философ! А ты со своими макаронами! Наверное, он считает тебя обывателем, неспособным высказывать и выслушивать большие философские идеи!

Это было точное предположение За обедом у Метнеров разговоры всегда особенные «то есть такие, чтобы стоило на них тратить драгоценное время: начинались с конкретного повода в искусстве или науке, а потом углублялись во всякие философские рассуждения и осмысливания».

Сергей Васильевич Рахманинов не любил философских разговоров вообще и никогда в них не вступал, но оценил их значительно позже. То, что за столом у Метнеров звучало гётеанской мудростью и делалось ключом ко всему длинному творческому дню, — за столом у Рахманинова, как и у его любимого Чехова, называли насмешливым словцом «вумные разговоры». Точное, едкое, колючее слово.

Конечно, так откровенно высказанные догадки брата неприятно озадачили Рахманинова. Он серьёзно посмотрел на друга и кивнул.

— Скорее всего он так и подумал. Что поделаешь, он, как все гениальные люди, не от мира сего. Когда не понимает самых простых вещей, пытается по-философски обосновать своё неумение. Но музыка у него настоящая.

Рахманинов вздохнул.

— Но идейной близости пока никак не получается, даже без «мефистофельского» присутствия его старшего брата, Эмилия Карловича.

— Да, уж, это ещё тот ядовитый критик, — оживилась Анна Аркадьевна, услыхав знакомое имя.

— И заметьте, — смакуя очередной слоёный пирожок, усмехнулся Рахманинов, — всегда конкретно и в точку, но зло.

— Возможно, таким и должен быть редактор журнала «Труды и дни», — в раздумье ответил Зилоти, размышляя над сказанным замечанием.

Несмотря на то, что брат композитора сам был критиком, Николаю Карловичу, в то время знаменитому московскому композитору, изрядно доставалось и от него и от других критиков. В статьях устойчиво писали об отсутствии в его музыке эмоционального начала, душевности, о сухости, «книжности», научности произведений. Особенно доставалось композитору от Петербургских критиков, которые сильно влияли на мнение столичного общества. Хотя после смерти Беляева сближение двух школ пошло гораздо быстрее, и Зилоти, и Рахманинов, конечно, были рады этому процессу, но хорошо понимали, пока слишком много разногласий.

— Миля по-своему пытается защитить младшего брата, — предположил Сергей Васильевич.

— Или, наоборот, — тут же возразил Зилоти, — напомнить ему о своих немецких корнях. Подписывается псевдонимом Вольфинг, и в статьях изо всех сил старается доказать, что творчество его брата гораздо ближе к Бетховену и Брамсу, чем к Мусоргскому и Бородину.

Рахманинов усмехнулся.

— Старается Миля! И письменно, и устно, изо всех сил надрывается сделать из брата последователя немецкой школы, а Николай Карлович, насколько мне известно, «считает себя русским композитором, страдает от таких утверждений, называет их неверными и несправедливыми». Но надо отдать должное: Николай Карлович Метнер, действительно, — большой знаток немецкой музыки, и превосходный знаток Бетховена.

— А я недавно прочла книгу Эмилия Карловича «Музыка», — вступила в разговор Анна Аркадьевна, поглаживая узкой рукой белоснежную, накрахмаленную скатерть, — она же ужасна! Автор третирует русскую музыку сверху вниз, а в немецкой классической музыке превозносит не её общечеловечность, а какие-то «арийские» качества, унижающие культуру и народы Азии.

— Читал я, — усмехнулся Рахманинов, — Эмиль написал странную книгу, там есть опасные мысли.

Милю, как старшего, в семье боготворили, им восхищались. Ему многое позволялось. Вот эта семейная вседозволенность вылилась «в расистскую книгу с заложенными в ней теми самыми зёрнами, какие пышно расцвели впоследствии у теоретиков фашизма…».

Конечно, мнение знаменитого композитора Рахманинова было очень важно для молодого философа, но ответа не последовало.

— Эмиль Карлович лично прислал мне своё творение. Умный человек, — сказал Рахманинов и отодвинул тарелку, — но об этом я предпочёл бы узнать из его биографии, а не из книги о «Музыке». Поблагодарил и отложил.

Зилоти хмыкнул.

— Подальше?

— Подальше, — серьёзно кивнул Сергей Васильевич.

Зоя вопросительно смотрела то на одного, то на другого дядю, не совсем понимая, о чём они говорят.

Тогда Сергей Васильевич повернулся к Зое и весело сказал:

— Знаешь, в этой книге «из-под каждой почти строчки мерещится мне бритое лицо Метнера, который как будто говорит: «всё это пустяки, что тут про музыку сказано, и не в том тут дело. Главное, на меня посмотрите и подивитесь, какой я «умный»!

Все рассмеялись.

— Ну, вот, нашли о ком говорить так долго за столом! — воскликнула Вера Павловна, — мало вам критики в печати?! Что московская школа, что петербургская — все русские. Музыка для всех, она сближает, а критика — вред один. И Римский-Корсаков, и Чайковский — истинно русские композиторы, хотя и возглавляли разные школы.

— Какие мудрые слова, Вера Павловна! — серьёзно пробасил Рахманинов, с удовольствием рассматривая её розовые пухлые щёчки, волнистые, красиво уложенные волосы, — истину вещаете!

ГЛАВА 4

Для Зои младшей эти разговоры за столом — бальзам на душу. Она забыла про еду, она — вся внимание. Столько надо узнать, столько спросить, столько сомнений и неясностей!

— Я перед твоим приездом — неторопливо и рассудительно, совсем по-взрослому, заговорила Зоя, не обращая внимание на подковырки дяди, — перебирала книги у папы в кабинете и натолкнулась на статьи Ю.Д.Энгеля, музыкального критика.

Зоя, почувствовав на себе внимательные взгляды родственников, приосанилась, положила на тарелку нож с вилкой, потом опять взяла столовые приборы в руки, проглотила слюну и громко и уверенно продолжила:

— Он постоянно сравнивает двух композиторов, Чайковского и Римского-Корсакова. Говорит, что они «представители двух типов художественного творчества — «субъективного» и «объективного», что мы никогда не соединимся, потому что слишком разные.

Рахманинов улыбнулся, порадовавшись столь глубокому изучению вопроса.

— Конечно, Зоечка, разные. Но оба любили Россию, только чувства свои выражали в музыке по-своему, да и люди были разные.

Он на секунду задумался, по лицу пробежала трепетная тень, и улыбчивый лёгкий взгляд остановился на юном создании. Он давно уже считал себя немолодым человеком, а сейчас, рядом с такой задорной и трепетной девушкой, он ясно сознавал, какой долгий путь прошёл. Ему было примерно столько же лет, когда он впервые увидел великого композитора.

— С Петром Ильичом, — с душевным волнением рассказывал он — я познакомился, когда учился в Московской консерватории. Он был для нас, молодых музыкантов, непререкаемый авторитет. Строгий, стройный, всегда опрятно, с иголочки одетый, но не щёголь. Невероятная трудоспособность и умение сосредоточиться! Попросили написать балет для детей — сел и создал шедевр, «Щелкунчика». В дом к профессору Звереву, нашему учителю, приходил запросто. Сядет на стульчике и беседует с Анной Сергеевной, его сестрой. Был невероятно скромен и застенчив.

Однажды приехал днём такой встревоженный, озабоченный — и в кухню.

— Анна Сергеевна, я, наверное, сегодня страшный грех совершил!

Она все дела бросила, и — к нему. А Чайковский просто в панике. В бесконечно добрых, мягких, ласковых глазах смятение, тревога. Небольшой рот с пухлыми губами полуоткрыт. Даже пуговицы на пиджаке, всегда наглухо застёгнутые, свободно болтались. В общем, вид чрезвычайно расстроенного человека.

Ну, наша старушка его усадила, а он вместо приветствия рассказывает, что, проходя мимо часовни Иверской иконы, в мороз снял только шапку и перекрестился в перчатках. Вдруг какая-то женщина, как налетит на него злой фурией, как закричит, и ну обзывать нехристем.

— «Так громко кричала, что страшно стало, и я убежал», — признался расстроенный композитор, — вот приехал к вам. Скажите, пожалуйста, голубушка, можно ли креститься перед иконой в перчатках?

Все улыбнулись. Очень точный портрет. Пётр Ильич такой! Застенчивый, рассеянный и очень добрый.

— А я помню, как играл его Первый концерт, — отозвался Зилоти — а сам Чайковский аккомпанировал мне на другом, белом рояле. Проиграл я несколько страниц на чёрном рояле и чувствую: не могу больше, не тот звук. Остановился и, обращаясь к Петру Ильичу, сказал:

— «Не могу играть на этом чёрном инструменте, я больше привык к другому, к белому, — пересядем?».

Чайковский кивнул в знак согласия. Я сказал, взял свой стул и перешёл к белому роялю. Петр Ильич, удивительно вежливый и воспитанный человек, спокойно снял ноты с пюпитра и, ни слова не говоря, «перешёл к моему инструменту, поставил на пюпитр ноты и… сел в пространство.

Слушатели замерли, подавшись вперёд. Как! Чайковский упал!? Александр Ильич весело хохотнул, откинулся на спинку кресла, довольный реакцией, и успокоил аудиторию:

— Всё хорошо! Не волнуйтесь. Большую катастрофу удалось предотвратить. Стоявшие близко друзья успели его подхватить и посадить на стул.

Рахманинов грустно улыбнулся.

— Да, рассеянный был человек, что и говорить, но скромности, деликатности, вежливости необыкновенной. На мой взгляд, это самые замечательные черты его характера. « С каким трогательным вниманием относился к моим первым композиторским шагам, как искренне радовался моим успехам»!

Зилоти понимающе усмехнулся:

— Это ты о своей первой постановке «Алеко» говоришь? —

— О ней. До сих пор без волнения не могу об этом вспоминать. Стремясь продвинуть мою юношескую оперу, Петр Ильич подошёл ко мне и сказал: « Я только что закончил оперу «Иоланта»; в ней всего два акта, которых не хватит, чтобы заполнить вечер. Вы не возражаете, если моя опера будет исполнена в один вечер с вашей?» Представляете! Нет, вы только представьте, так и сказал: «Вы не возражаете». Ему пятьдесят три года, прославленный во всей России композитор, и я, двадцатилетний юнец, безызвестный музыкант! Поразительная тактичность!

Анна Аркадьевна, внимательно слушала разговор, задумчиво разглаживая пальцами салфетку, потом попросила принести ещё к столу пирожков, тяжело вздохнула, вероятно вспомнив молодые годы, и подтвердила:

— Да, общаться с ним, беседовать было одно удовольствие. Любезным, воспитанным и разговорчивым был Пётр Ильич. Бывало, сядем в карты играть, а он по рассеянности обязательно плохой ход сделает, и так огорчается, так огорчается… Но образован, умён, «свободно чувствовал себя в любом обществе, пленяя всех собой».

Эти милые подробности жизни друга и учителя всколыхнули в Рахманинове самые нежные чувства к учителю. Ему очень не хватало этого деликатного, умного человека. Одна за другой проносились картины их последних встреч. Разве можно было молчать?!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.