Пришла и написалась

ГЛАВА 2

Замёрзшие, голодные и счастливые, Рахманинов с Зоей подъезжают к дому Прибытковых. Пока Зоя нетерпеливо дёргает за колокольчик, Сергей Васильевич уже входит в прихожую чуть пригнувшись в дверях — привычка с детства, когда казалось, что любой косяк норовит стукнуть по макушке. Вошёл, и — началось…

Шум, объятия, смех. Говорят сразу все, громко, радостно. Никто никого не слушает, но каждый всё понимает, льнёт к гостю, возбуждённо что-то восклицает. Тётушка Анна Аркадьевна тянется целоваться, двоюродный брат Аркадий с женой Зинаидой Николаевной, перебивая друг друга, что-то радостно кричат из-за её плеча, а дети — Зоя различает их не сразу — кружат вокруг чемодана. И среди общего гама слышен всем счастливый приглушённо низкий голос Рахманинова:

— О, конечно, все разом на одного! Да, дайте же раздеться!.

Шуба, тяжелая, суконная, с меховым воротником и манжетами, пахнет морозом и дорогой. Отряхивая снег, он оглядывается и, увидев выстроившуюся в ряд обувь всех размеров. восклицает густым басом:

— А какие великолепные калоши! И как много!

На что довольный и счастливый двоюродный брат, Александр Ильич Зилоти, такой же высокий, но статный и начинающий лысеть мужчина, улыбаясь, объясняет:

— А это потому что мы с Верой Павловной пришли.

Он обнимает друга и брата и, кивая на миловидную, невысокого роста женщину, окружённую пятью детьми мал-мала меньше, с гордостью восклицает:

— Вот, посмотри, сколько нас! Это старший! Саша, потом Лёля, за ней Оксана, Кириена и совсем пока маленький Левко. Ну как? Множится наш древний род!?

Пока счастливый отец с гордостью перечисляет имена ребят, Рахманинов, подхватывая игру, наклоняется и ласково здоровается с каждым маленьким родственником и, будто впервые видит, представляется:

— Рахманинов, странствующий музыкант.

Александр Ильич Зилоти терпеливо ждёт. Пианист-виртуоз с европейским именем, ученик Ф. Листа, он даже в походке подражал своему учителю, а не только в манере игры. Жутко гордился, что повышал мастерство у самого Листа. Вернулся на Родину, и сразу был приглашён вести класс фортепиано в Московскую консерваторию, где учился и пятнадцатилетний Сергей. Учитель всего на десять лет старше ученика. И это было великолепно! Они росли вместе: Александр Ильич, как педагог, а Рахманинов, как пианист.

Вспыхивают люстры. Пространство сияет, отражаясь в зеркалах, ликует. И несмотря на серый зимний день, всех охватывает ощущение лёгкости, праздничности, веселья. Шумная толпа проходит в комнаты, и. как всегда, лукавая улыбка и озорной блеск в глазах Рахманинова, разряжаются подшучиванием:

— О! Сразу видно — здесь живут плутократы. Какая квартира! Смотрите, сколько больших комнат! Не то, что наша в Москве!

Наконец, общий шум стихает, гость идёт в приготовленный ему кабинет, хозяйка хлопочет с прислугой на кухне, дети заняты играми в своей детской. Звенит колокольчик, и все по-домашнему рассаживаются за столом.

А какой уютный обед! Вкусный, неспешный, весёлый.

Сергей Васильевич вошёл в столовую, в точно назначенный обеденный час, не опоздав ни на секунду, и безупречно одетый. Вошёл, окинул взглядом стол и с удовольствием пробасил:

— « Фу, ты, еды-то пропасть какая!» Угодил братец.

Пар поднимался от индейки, лимонный сок шипел на золотистой корочке. Рябчики пахли пармезаном и чем-то сладковатым, наверное, каштанами, Тут и фрикасе, и заливной судак, украшенный морковью и зеленью, и чёрная икра… и чего только не было!

Зоя, забыв про вилку, смотрела, как дядя Серёжа закрывает глаза над тарелкой с горячим бульоном-консоме, по золотистой зыби которого плавал зелёный укроп. Аромат щекочет ноздри, и Рахманинов раздувает их, вдыхая фимиам, будто принюхивающийся кот, а на лице — блаженная улыбка. А как аппетитно хрустят и быстро тают во рту миниатюрные слоёные пирожки с бульоном!

Зоя сидела рядом и неустанно следило, чтобы дяде Серёже доставалось всё самое вкусное. А он таял от удовольствия и обилия внимания родных, но на вопросы о жене Наташе и детях отвечал скупо, нехотя. Было видно, что даже вспоминать об этом страшном времени было тяжело.

В Италии, где он с семьёй хотел прожить всю прошлую зиму, дети заболели брюшным тифом. Местные доктора не смогла помочь, детям становилось всё хуже. Повезли лечить девочек в Германию, к доктору Зусману.

— «И наша Танечка была спасена! Нередко доктор приходил к нам по три раза в день! Я никогда не сумею достаточно отблагодарить его за всё, что он сделал», — сдержано говорил Сергей Васильевич. — Девочки выздоравливали с большим трудом, и мы решила ехать домой, в Ивановку. Работать за границей я просто не мог, «потому что растерял всё своё мужество и не мог продолжать римскую идиллию».

Неторопливо рассказывал, какое трудное лето они пережили, когда привезли детей в поместье. Приехали — а девочки опять тяжело заболели.

Какая там музыка! Не пелось! Ничего не написал! Ни одной ноты почти год! Временами — хоть волком вой, свет белый не мил! Даже священника приглашали вновь освятить дом.

Наконец, его девочки поправились, только похудели сильно, повзрослели, но, слава Богу, теперь здоровы.

И все неожиданно увидели, что когда-то мелкие, незаметные морщинки около рта, на щеках стали глубокими, резкими, а вокруг больших и добрых глаз накинутой сеткой сморщилась кожа. Сергей Васильевич осунулся, ещё больше ссутулился, но остался прежним бархатный ласковый голос.

— А как поживают наши дрожайшие Трубниковы? — встрепенувшись, интересуется Сергей Васильевич,

— Трубниковы? — тётушка махнула рукой, — Маня опять слегла.

— Как? — он отставил бокал. — Опять?

— Ты же знаешь, Серёжа, слаба она здоровьем с детства. А тут за зиму — второй раз, но Юля с Аней ей помогают. Дочери ведь!

Зилоти бросил многозначительный взгляд на тётушку, потянулся за очередным пирожком и поднял палец:

— И наша Мария Аркадьевна уже здорова. А вот Анечка… — он загадочно усмехнулся, — наша отважная Анечка теперь Анна Андреевна. Учительствует.

— В сущёвской школе, — с гордостью вставила Зоя, которая даже чуть-чуть завидовала этой самостоятельности и решительности. — И получает…

— Тридцать восемь пятьдесят, — перебил её Александр Ильич.

— Да, — вздохнула, тётя, Анна Аркадьевна, понимающе кивнув, — выросла девочка, стала настоящей помощницей семьи.

— А я знаю, — неожиданно громко выкрикнула Зоя, — сейчас таких служивых называют людьми двадцатого числа…

И под строгим, укоризненным взглядом Большой Зои покраснела и, ёрзая на стуле от нечаянной смелости и внутреннего напряжения, уронила вилку. Сергей Васильевич тут же накрыл дрожащую руку племянницы ладонью и ласково пробасил:

— Правильно. Именно так я и называю теперь нашу отважную Анну Андреевну. Она написала, что все Трубниковы тоже приедут летом к нам в Ивановку. Наконец-то весело проведём лето.

Рахманинов утолил голод, расслабился в кругу родных и выглядел уже не таким уставшим.

— « А я, знаете ли, совсем буржуем стал», — весело, даже озорно заявил он, поглощая очередной пирожок. — Купил себе транспорт. Этакую чудесную, нарядную машину! Назвал её «Лорелея» или «Лора». Мы с Лукинкой, братом Наташи, поспорили, чья машина лучше: его «Форд» или моя «Лора»?

— А ты как думаешь, дядя Серёжа? — наклонившись вперёд, лукаво спросил племянник, Саша, высокий, нескладный подросток с длинными руками и узкими плечами.

— Конечно, «Лора»! Вот увидишь! Приедете летом к нам в Ивановку, я покажу вам, как моя «Лора» будет брать все препятствия.

Анна Аркадьевна, сразу переполошилась и, как в детстве, тревожась за племянника, строго, назидательно констатировала:

— Серёжа, у тебя же плохое зрение!

— Ну, что Вы, тётушка! Не волнуйтесь, большие предметы я вижу очень хорошо и, к тому же у меня есть свой шофёр, — он подмигнул Аркадию и серьёзно продолжил, — сидит рядом, на всякий случай.

Все улыбнулись, а крупные черты лица Саши Зилоти исказила гримаса безнадёжности.

— А как же ваши любимые лошади, дядя Серёжа! — отчаянно звучит фальцет племянника, глаза которого полны нескрываемого огорчения, — мы же договаривались с вами этим летом объезжать Орлёнка!

Сергей Васильевич неторопливо поворачивается в сторону племянника и спокойно отвечает, глядя ласково на взволнованного нескладного подростка:

— Раз договаривались, значит, так и будет. Не волнуйся, все наши кони на месте. Научишься и ты объезжать лошадей. Просто их надо любить, вот и всё. А машина… Это совсем другое, это же цивилизация!

Рахманинов откинулся на спинку стула, мечтательно улыбнулся и, положив ложку, прикоснулся салфеткой к губам:

— На машине едешь, а вокруг ни души, «воздух дрожит над необъятным морем ржи, и только жаворонки вьются высоко в небе. Молчание. Зачем слова, «когда вокруг такая ширь, и, кажется сам воздух поёт». Нет, конь — это совсем другое. Вот, расскажу я вам такой случай.

За столом переглянулись. И радовались и удивлялись: до чего же сегодня дядя Серёжа разговорчивый! «Суровый и сдержанный с посторонними, дома он преображался, становился чутким, внимательным, ласковым» и говорливым.

А Рахманинов, действительно, таял от удовольствия. Расплываясь в улыбке, торопился поделиться всем самым лучшим, что видел и ощущал:

— Этим летом мы совершали долгую прогулку с Наташей, Анечкой Трубниковой и, — замолчал и, многозначительно посмотрев на тётушку, добавил, — и, конечно, шофёром Комаровым. Поехали из Ивановки в Знаменку. Путь неблизкий, выехали рано-рано. Солнце ещё не очень пекло. В Тамбовской губернии хороши только большаки, а просёлочные дороги ужасны. Пока ехали просёлком, машина так подскакивала, что нас бросало от борта к борту ежеминутно. Вдруг машину тряхнуло так, что шофёр испугался за меня и схватился за руль, а Аня чуть не вылетела за борт. Но я же на месте! Спокойно отвёл его руки и крикнул:

— «Всё в порядке, это Анна Андреевна виновата, прыгает так, что того и гляди выскочит из машины, а за неё отвечать придётся».

Слушатели заулыбались: опять рахманиновские шуточки и подколы! Ох, и достаётся же сестрам от него! А Сергей Васильевич продолжал с серьёзным видом:

— Так вот, выехали мы на большак, «Лорелея» мчится с ветерком, а впереди небольшая плотина. Перед въездом — заброшенный сарай, его надо было обогнуть. Поворачиваю, не сбавляя скорости, и машина взревела. « Из конуры выскочила собака, свирепо залаяла и тут же, увидев невиданное ревущее чудище, испугалась и кубарем откатилась в бурьян, Не выдержала.

Все опять добродушно расплылись в улыбке.

— Да, напугали собаку! — вздохнув, посочувствовала тётушка псу, с осуждением глядя на рассказчика. — Новый век. Не успел начаться, а сколько изменений, сколько нового! И не поймёшь ведь, чего больше: бед, хлопот или прогресса.

— Ну, конечно, прогресса, матушка, прогресса! — уверенно подхватил хозяин дома, Аркадий Георгиевич, дородный, солидный мужчина, с залысиной и гладко выбритым лицом. — Давно ли паровоза пугались?!Ходили смотреть на железную дорогу, как на диковину, а сейчас уже решено построить такую через всю Сибирь!

— А два немца, Бранд с Мюллером. соединили велосипед с моторчиком. Скорость увеличили и создали мотоцикл! — беспечно подтвердил благотворное влияние прогресса юный племянник.

Сергей Васильевич кивнул в знак согласия. Конечно, он читал про эту диковину. Все европейские газеты кричали о новом чудо-изобретении и засмеялся:

— А как остановить это сооружение не придумали! Сначала поехали, потом подумали! Пришлось скоропостижно падать!

Саша смутился, покраснел под общий смех, а Рахманинов продолжил:

— Так вот, едем, дорога — ужас! Плотина, как всегда, неисправна, «и автомобиль, посередине дороги провалился задним колесом в яму.

Вытаскивали все хором. Опять выехали на большак. Мчимся, только ветер свистит в ушах. Около дороги пасётся табун лошадей, молодняк. Машина ревёт, несётся, молодые лошади в ужасе. Разлетаются куда глаза глядят с развивающимися хвостами и гривами.

— Красота! — выдохнул Саша, всем телом подавшись к рассказчику и явно сожалея, что его там не было.

Сергей Васильевич тоже вздохнул и покачал головой.

— Несколько секунд мы все, как заворожённые, любовались зрелищем. А потом я подумал: каково их будет собирать, ведь они теперь вёрст за десять, а то и за двадцать могут забежать. Да все в разные стороны… А это уже нехорошо… И всё-таки красиво.

ГЛАВА 3

Домашние обеды в дворянских семьях долгие, по три-четыре часа. Они объединяли членов семьи, позволяли органично чувствовать себя частью целого. Семья — тот же оркестр. Каждый, играя свою партию, должен уметь слышать другого. Тогда звучит мелодия любви, царит мир и покой.

Аркадий Георгиевич хоть и не был музыкантом, но, как умелый дирижер, сумел создать крепкую, дружную семью, где в любви и ласке росли три дочери. В хлебосольный дом тянулись многие члены рода Рахманиновых.

За обедом у Прибытковых уютно.

Вошла Аннушка с очередным блюдом пирожков, и Зоя Николаевна, указывая взглядом место на столе для блюда восклицает:

— Представляю, как ты пугаешь своих крестьян этой механикой. Машина — редкость в городе, а уж в деревне вообще диковина!

Аромат свежеиспечённого теста возбуждает аппетит, и вкусная гора уменьшается с катастрофической скоростью.

— Нет, Зоя Николаевна, ошибаетесь! — возражает гость, ловко разрезая тушёную грудинку, — И они, и лошади в Ивановке, и даже соседи уже привыкли к шуму автомобиля, я навещаю на нём «соседей по уезду и родных, живущих вёрст за двести-триста».

И увлечённо рассказывал чуть приглушённым, низким голосом о своих соседях, таких же мелкопоместных дворянах, как и он сам, успевая хвалить искусного повара и хозяйку, и про себя рассказать. Такой уж сегодня был удивительно счастливый день.

— Поездки — это лучший отдых для меня! А потом, знаете ли, это невероятно приятно и радостно ехать по «большим» степным дорогам. Ширь, простор, дух захватывает. Верхом на лошади это воспринимается совсем по-другому. А как меня встречают гостеприимные хозяева!

— Знаем, знаем! — засмеялся Аркадий, самодовольно поправляя салфетку на груди, плавно переходящую на живот, — нам уже рассказывали про твои новшества в сельском хозяйстве! То машины какие-то диковинные покупаешь, то быков из-за границы выписываешь. Образцовым помещиком становишься?!

— И коров тоже, — довольный, рассмеялся Сергей Васильевич, — ты, Аркаша, можешь смеяться сколько хочешь, но вот все эти новинки, я подсмотрел у своих же соседей. У каждого взял понемножку. Только вот приобрести иногда бывает сложнее, чем придумать. Захотел я однажды купить инвентарь для полевых работ, выписать из Германии машину, которая косит траву. Не получилось! Никто из чиновников не знал даже, что такая уже создана на Западе и работает на заготовке сена.

«И он рассказывал, как хозяйничает, какое у него хозяйство, сколько чего сеется и собирается, кто остаётся зимой в усадьбе и смотрит за нею, какие типы крестьян в тамбовской губернии, кто живёт по соседству.

Почти всегда молчаливый, он говорил на этот раз почти один».

— Есть у меня в имении злейший враг. «Цыганка» — сорная трава. Ненавижу её до такой степени, что собственноручно выпалываю на большом пространстве. Она растёт во ржи и портит молодые побеги.

Александр Ильич Зилоти смаковал аппетитные пирожки, запивая бульоном, слушал брата и только улыбался. Уж он-то, как учитель композитора, знал: Серёжа — великий труженик. «Каждая минута его драгоценного времени до отказа наполнена работой: игрой, сочинением, мыслями. А машина, как и имение, — очередное увлечение, отдых от изнуряющей работы за роялем.

Зарабатывал Сергей Васильевич в основном, концертами, за осень и зиму сразу концертов двадцать- тридцать с поездками по главным городам России, потом небольшой отдых, и начиналась его любимая полоса — творческая. Ещё более напряжённая и изматывающая.

Уплетая отбивные, Зоя не забывала с обожание поглядывать на дядю. Ей нравилось его очередное увлечение: теперь дядя точно будет отдыхать от музыки, расслабляться. Вообще-то, он не позволяет себе никогда бездельничать и любит, когда другие много и хорошо работают.

— А какой удачный был осенью посев озимых! — не торопясь, рассказывал Сергей Васильевич родным. Его «глубокие лучистые глаза» смотрели на брата Аркадия мягко, нежно. «…его движения… спокойны, неторопливы». Он дома, среди родных, поэтому с радостью делился своими наблюдениями. — Я с удовольствие наблюдал, как работали в поле крестьяне. Дружно, слажено. Да, у меня хороший староста, толковый. С ним везде порядок: и в поле, и в конюшне, и молочном хозяйстве.

Сергей Васильевич добродушно крякнул, и улыбка « крупного, выразительного рта сделалась особенно мягкой и нежной». Он любил эти простые, домашние разговоры. Любил уют и теплоту семейного очага. Зачем философствовать, умничать рядом с близкими, родными людьми?! Они любят его таким, какой он есть. Это ли не счастье?!

Анна Аркадьевна, кокетливо поправляя причёску, добродушно рассмеялась:

— Серёжа, ты переживаешь очередную полосу увлечения!

Зоечка тут же коснулась дядиной руки, будто защищая его от укола И по тому, как дядя сжал губы, сразу поняла: ему не понравилось высказывание тёти. Зоя тоже знала эту его всепоглощающую увлечённость, но вот определить, хорошая ли это черта характера или плохая, ещё не могла. Внимательно наблюдала, но если дядя недоволен, значит, об этом не надо ему говорить. Он сам всё решит.

Зоя ещё раз бросила беглый взгляд на дядю. Хотя… он же любит, когда его заботливо ругают родственники?! Может здесь что-то другое, чего не понимала Зоя? Заинтересовавшись, например, дирижированием, он «отрицал за собой всякий талант пианиста и композитора и бросал на целые годы играть. Когда Рахманинов со всей страстью отдавался игре на рояле, то относился отрицательно к своему дирижёрству и надолго бросал сочинять». Сейчас у него игральная полоса. Что он будет играть? Чьи произведения? Рахманинов никогда не рассказывал о своих планах или о том, что сочинял, или будет сочинять. Зоя знала одно: что бы ни играл дядя, это будет совершенством!

А гость лишь на секунду недовольно сжал полные губы, а потом улыбнулся. Жаль, что тётя его не понимала. Ивановка — не увлечение, это его жизнь, его мечта вернуть то, что было утрачено отцом в детстве. Точнее, другая жизнь. В имении он не только дворянин, помещик, он творец, композитор. Только там, на просторе и в тишине могут рождаться его произведения.

Затянувшаяся пауза в разговоре могла нарушить царившую идиллию, и Рахманинов, как всегда, быстро справился с охватившими его эмоциями, улыбнулся, пояснил:

— Ивановка, тётушка, — это… «Туда я всегда стремился или на отдых и полный покой, или, наоборот, на усидчивую работу… Положив руку на сердце, должен сказать, что и доныне туда стремлюсь».

Он улыбнулся, и все за столом облегчённо вздохнули. Анна Аркадьевна, с готовностью закивала, суетливо разминая белоснежную накрахмаленную салфетку. Замялась и, то ли утверждая, то ли спрашивая, произнесла извиняющимся тоном:

— Серёжа, говорят, приезжает Ферруччо Бузони и французский пианист Рауль Пюньо, а с чем пожаловал итальянец в Россию?

— Бузони исполняет произведения Ф. Листа, — торопливо сообщила Зоя и покраснела от взглядов, обращённых на неё, виноватым голосом добавила, — так в программе написано. А Рауль Пюньо — «Тарантеллу» Рахманинова, а дядя Серёжа исполняет свой знаменитый Второй концерт и, самое главное, будет премьера «Колоколов». Мы на все концерты уже билеты купили.

Зинаида Николаевна, ласково глядя на Рахманинова, с гордостью добавила:

— Да, в Большом зале Благородного собрания полный аншлаг на твою премьеру «Колоколов». Билеты уже давно распроданы.

По-хозяйски окинула взглядом стол, жестом приказала убрать грязную посуду, поставить чистые тарелки и обратилась к Зилоти:

— И, конечно же, все ждут не дождутся сравнить вашу игру с игрой иностранцев.

Александр Ильич поднял голову, отвлекаясь от очередного блюда, молча, кивнул и посмотрел на Рахманинова:

— Серёжа, сегодня вечером концерт Метнера. Ты знаешь? Усмехнулся:

— Приедет один раз в год и хочет собрать полный зал.

Неожиданно резко положил одновременно нож с вилкой в тарелку, и дребезжащий, недовольный звон заглушил последнее слово. Под удивлённые взгляды быстро переложил нож на салфетку, пожал плечами и пояснил:

— Петербургские критики его не любят. Сухой, говорят.

Рахманинов улыбнулся и, подумав, ответил :

— А я бы сказал — строгий.

— Вот видишь, поэтому в столице и не приветствуют Метнеров, школа не наша, — заметил Зилоти, довольный тем, что его поняли, — Это плохо. Но зато он всегда привозит что-то новое из своих сочинений, интересное. Надо будет послушать.

Рахманинов согласно кивнул.

Николай Карлович Метнер. Далеко непросто складывались их отношения. Первой встречей оба остались недовольны.

Николай Карлович решил, что молодой человек, болтая о всякой чепухе, простой обыватель, неспособный философски мыслить.

А Рахманинов тогда веселился от души, шутил, но в конце-концов непробиваемое высокомерно-пренебрежительное отношение Метнера к собеседнику наскучило, и он решил тоже не продолжать более общаться со столь занудным человеком.