Пришла и написалась

ГЛАВА 4

Его ждёт публика, с ней полное единодушие и взаимопонимание: и фанаты есть, и поклонники, и даже вздыхатели.

Однажды после очередного концерта один из них витиевато, высокопарно, но горячо уверял:

— Ну, что Вы! Ваша гениальная одарённость, Сергей Васильевич. «создаёт в слушателе безграничное доверие к Рахманинову — композитору и исполнителю!»

И обращаясь уже к толпе поклонников, объяснил:

— Доверие! Понимаете, своей музыкой Рахманинов словно «берёт нас за руку и ведёт, и вы знаете, что выведет… к свету».

Восторженный такой поклонник, но говорил всё верно. Свет любви — это ли не главное в жизни каждого из нас?!

Молодёжь… Она помогала и поддерживала, укрепляла его веру в себя. Однажды он получил анонимное письмо на нескольких листках, исписанных убористым мелким почерком. Писала молодая девушка, он понял это сразу.

Каждая строка дышала таким сильным, таким яростным желанием спасти его, поддержать, убедить в гениальности, что не поверить было просто невозможно. Она настойчиво приводила неоспоримые, веские доказательства исторической необходимости его музыки, уверяла, что прогрессивности, в ней «в тысячу раз больше, чем все формальные выдумки модернистов».

Как права эта девушка, считавшая главным критерием ценности музыки, — её влияние на слушателей. Как это верно: хорошая музыка очищает, поднимает душу, возбуждает благородные порывы. А если музыка «развязывает в человеке его низменное, чувственное, хаотическое, разрушает душу, то она лжива, вредна, противна самой природе того, что греки называли «мелосом».

Дочитывая последние строки её письма, Рахманинов улыбался, неизвестная поклонница звенела, звучала ноткой ре. Так её заочно и окрестили в семье композитора — «Нотка Ре».

Он ждал писем от незнакомки, как бедный бедуин жаждет глоток воды в пустыне. Читал и перечитывал очередное послание, наполняясь живительной влагой веры в себя. Там не было лести, нет. В них была именно та уверенность в его гений, в его талант, без которой невозможно творить. «В них он находил к себе веру, надежду и любовь: тот бальзам, которым» лечил свои раны.

Она постоянно, в каждом письме отыскивала черту или чёрточку в его даровании, доказывая его гениальность. А через год эта студентка московского университета написала о нём великолепную объёмную статью, которую напечатали в «Трудах и днях». О таком критике можно было только мечтать! Музыкально-психологический этюд на два номера журнала, где было много интересного и меткого о его музыке и о нём, как о человеке.

Как, откуда эта незнакомая девочка, никогда с ним не встречавшаяся смогла понять, почувствовать его боль души, его терзания?! Он был удивлён, обрадован, и остался очень доволен. Вероятно, несмотря на то, что он, как будто один стоял «вне всяких направлений», и вроде бы ничего нового в музыке не говорил, а молодёжь, которая всё знает о любимых музыкантах, угадала, как «ему тяжело, как он устал, и не знает, как и что дальше».

Это придавало силы и уверенности. Статья произвела фурор в московском обществе, и даже понравилась в Петербурге.

Сергей Васильевич в ответном послании поблагодарил автора за тёплые слова в свой адрес и, со свойственной ему иронией, заметил: «Мой „вес“ оказался несколько преувеличенным. На самом деле я вешу легче (и с каждым днём всё более худею)».

Каким зорким и внимательным надо быть, чтобы заметить в многочисленной массе незнакомых людей того, кто станет другом! Возможно ли в толпе, проходившей мимо, узнать, увидеть родную душу?! С Рахманиновым не могло быть иначе, он умел быть и зорким, и благодарным.

Они встретились неожиданно, во время антракта.

В артистической было много народа. Одни приходили, что-то говорили, другие исчезали. Молча, ни на кого не глядя, полузакрыв от усталости глаза, Рахманинов сидел, откинувшись на спинку кресла. И вдруг почувствовал, как совсем близко незнакомо зашуршало платье, пахнуло нежно-вкрадчивым ароматом фиалки. Артиста обжёг стремительно брошенный взгляд, и — молниеносно большая белая рука схватила подол наряда.

Перед ним испуганно стояла черноволосая, смуглая девушка невысокого роста, с распахнутыми от удивления карими глазами и кавказским носом. Она проходила мимо и, не удержавшись, взглянула на любимого композитора, да так и осталась стоять возле его кресла, неожиданно пойманная Рахманиновым.

— Наташа, иди сюда! Смотри. Кого я поймал! — «преспокойно и негромко позвал он жену, встал и удивительно внятным голосом представил. — Мариэтта Шагинян, девушка, которая весьма метко меня описывает и хорошо знает. Откуда?

Рахманинов вопросительно, тепло посмотрел на девушку, которая растерянно хлопала ресницами, улыбалась и смуглая кожа успешно скрывала румянец смущения на щеках. А он заботливо говорил и говорил, будто знал её сто лет, тактично давая возможность своей поклоннице, прийти в себя.

— «Не устаю поражаться. Отныне, говоря о себе, могу смело ссылаться на Вас и делать выноски из Ваших писем: авторитетность Ваша тут вне сомнений… Говорю серьёзно! Одно только не хорошо», я не уверен, что Ваш портрет в письмах как две капли воды схож с оригиналом, — говорил он серьёзно, а в глазах плясали озорные искорки. — «Научите меня в себя верить, милая, Ре! Хоть бы наполовину так, как Вы в меня верите. Если я когда-нибудь в себя верил, то давно — очень давно — в молодости!»

Мариэтта слушала и не слышала, поглядывая то на артиста, то на его ласково улыбающуюся жену. Судорожно размышляла. Конечно, он знал от Слонова, кто скрывался под «Ноткой Ре», ведь её статьи о музыке не могли пройти мимо, но видеться-то им до сих пор не случалось.

— Но как? Как Вы догадались, что это я? — спрашивала обескураженная происшедшим Мариэтта, — вы же меня никогда не видели?

Ответ озадачил её ещё больше.

— «Вы как-то знакомо на меня поглядели».

А он радовался, как ребёнок. Вот какая у него заступница! Да, именно такого отношения к нему и его творчеству не доставало Рахманинову, « именно такого широкого взгляда на его роль в русской музыке». И она, эта миниатюрная девушка, поняла всё и осмыслила.

Сколько раз после этой первой встречи Мариэтта, с горящими глазами, отчаянно жестикулируя, запальчиво уверяла композитора, как на митинге:

— «Вы нужный народу творец, обязанный решить историческую задачу, противопоставить разладу и неразберихе в музыке, мистике теософии и восстановить линию развития передовой русской музыкальной культуры».

Рахманинов улыбнулся. Очень темпераментная поклонница, смешная Мариэтта Шагинян. Но какая молодец! Они подружились. Она помогает творить и верить, что его труд не напрасен, продолжает присылать в письмах самые красивые стихи для романсов. Чтобы он лучше слышал мелодию строф, «начитывает» тексты графически, то есть «дает рисунок ритма.., рисунок интонационного движения». Очень подробно анализирует.

Ах, какие романсы он написал благодаря Нотке Ре! И «Сон» на стихи Ф. Сологуба, и «Крысолов» на стихи В. Брюсова. И как смешно, по-детски обижалась, что романс «Сирень» (один из самых красивых и сложных) он посвятил не ей.

Рахманинов встал, заполняя пространство купе, и с воодушевлением замурлыкал баском, негромко, как бы про себя, держась за спинку диванчика. Зато романс на стихи Пушкина «Муза» по праву посвящён Нотке Ре. Даже газета «Русский листок» хвалила: «… Какое блаженство, какое художественное наслаждение получает каждый, слушая со сцены дивные стихи Пушкина, бесспорно талантливо и разнообразно иллюстрированные музыкой Рахманинова».

Да, у него получилось! Музыка, действительно слилась в одно нераздельное целое со словами великого поэта.

ГЛАВА 5

Сергей Васильевич подошёл к окну, провёл пальцем по стеклу. Посыпалась снежная пыль. Мёртвое, ледяное царство. Наш мир живой, наполненный звуками. Какие из них глубже проникают в душу? Звуки смысла слов или звуки музыки? Что возвышает, лечит быстрее душевные раны?

Фёкла Яковлевна Руссо, или Белая Сирень, как в семье Рахманиновых назвали одну из благодарных поклонниц его таланта, по-своему ответила на этот вопрос. В любое время года, в любой части света, в любом государстве после выступления артисту на сцену преподносят корзину, наполненную ветками белой сирени.

Он не был знаком с этой женщиной, но друзья узнали и рассказали причину такого постоянства.

Она приехала в Москву к жениху из маленького, провинциального городка, где учила детей в школе, но счастливый брак длился недолго. Муж умер. Горе было безмерным. Жизнь просто остановилась. Тогда, отчаявшись утешить её словами, подруги уговорили пойти на вечер музыки Рахманинова. Он играл свои знаменитые Второй и Третий концерты.

Первые же такты колокольным звоном, как набатом, встряхнули, захватили в плен, разбудили скованную сном душу, вытесняя прежние мысли.

Ей казалось, что она корабль на приколе. Хотелось бы рвануться и умчаться в открытое море, навстречу волнам, но всё дно обросло водорослями, обсыпано ракушками. Присосались — не оторвать, Их так много, что не сдвинуться с места, сколько ни рвись. Всё глубже и глубже корабль погружается в пучину морских вод, не чувствуя солнечного тепла, не слыша призывных криков чаек.

Где-то резвятся волны и гуляет ветер свободы, а она стоит закованная, покачиваясь, ни жива ни мертва и не может сдвинуться с места. Она спит, она умирает…

И музыка плачет вместе с ней, обнимает, рыдает и мечется. Жгучие слёзы текут и текут по щекам без остановки. Это музыка растворяет застывшую лавину горя, сковывавшую женщину, сдвигает камни горечи, притупляет боль одиночества. Как драгоценный эликсир, музыка освобождает от пут мрачных, скорбных дум. Очищает.

Постепенно дыхание выравнивается. На сцепленные, обескровленные пальцы капают не горькие слёзы, прожигавшие борозды морщин, а слёзы избавления и очищения. Жизнь озаряется теплом света и любви.

Из зала она выходила уже другим человеком. Музыка разбудила в ней жажду жизни несмотря ни на что.

С тех пор в знак благодарности и преклонения перед создателем гениальной музыки, после каждого выступления Рахманинову дарят на сцене букет белой сирени от признательной поклонницы, Фёклы Яковлевны Руссо.

Букет — это хорошо, приятно, но дороже то, что твоя музыка нужна, что она помогает жить, возвышает душу. Значит, не напрасно потрачены силы и здоровье.

Рахманинов всегда знал и твёрдо верил: звук проникает в душу гораздо глубже слова. На каком бы континенте ни звучала его музыка, публика понимает её одинаково. Лица светлеют, в глазах загорается огонёк надежды. А в его романсах мелодия передаёт состояние души гораздо ярче и пронзительнее, чем слова. Может, поэтому таким удачным вышел «Вокализ», написанный для Антонины Васильевны Неждановой, певице с уникальным лирико-колоратурным сопрано. Но и она не сразу поняла его замысла, потому что на репетиции спросила:

— Сергей Васильевич, «Вокализ» — «такое талантливое, прекрасное произведение, …. с большим художественным вкусом, знанием», оно производит сильнейшее впечатление и вдруг — без слов! Как жаль!

Тогда Рахманинов, не спеша, закрыл нотную тетрадь, стоявшую на фортепиано, и как можно серьёзнее и убедительнее ответил:

— «Зачем слова, когда вы своим голосом и исполнением сможете выразить всё лучше и значительно больше, чем кто-нибудь словами».

Она смутилась и «выразила от всей души свою глубокую благодарность за такое лестное мнение и исключительное отношение» к ней.

Успех «Вокализа» в исполнении Неждановой был колоссальный. Она, действительно, сумела передать чувства, владевшие на тот момент композитором. Сергей Васильевич подарил певице и рукопись, и посвящение. В её исполнении слова не нужны, всё понятно и так, без слов. Новое это слово в музыке, или нет?! Или это просто музыка, где поёт душа?

Всё-таки ему придётся стоять одному вне направлений, творить, не говоря нового слова, или, наоборот, опережая новое.

ГЛАВА 6

Рахманинов вздохнул, расслабился, облокотившись на спинку дивана, прикрыл глаза. Никак не уснуть! Не укачивает даже монотонный перестук колёс, к тому же близится время работы. Когда часы запели бодрую, простенькую немецкую песенку, он улыбнулся, ласково провёл по внутреннему карману пиджака. Драгоценный подарок. Единственная вещь, оставшаяся у него от счастливой поры юношества. Как давно было!

Он на «отлично» сдал экзамен в консерватории. Счастью не было предела. Но главная радость ждала его впереди. Среди членов комиссии сидел и Николай Сергеевич Зверев, учитель, профессор и «почти отец». После экзамена он подошёл к Рахманинову, отвёл его к окну. Остановившись у подоконника, обнял и расцеловал воспитанника со словами:

— Я счастлив. У тебя большое будущее.

Вынул из жилетного кармана золотые часы и подарил их Сергею. С тех пор Рахманинов не расставался с ними никогда. Подарок на всю жизнь. Сколько раз была возможность сменить эти массивные, неуклюжие часы прошлого века на новые, более лёгкие и нарядные с золотыми украшениями! Не захотел. Так всю жизнь и ездят вместе, точно зная время отдыха и время работы.

Пришёл час упражнений и никакие причины не должны повлиять на тренировку пальцев. Помогает нема, беззвучные клавиши, которая всегда рядом. В дороге нет рояля, а играть необходимо. Сергей Васильевич располагается как можно удобнее, и — пальцы пришли в движение. Сначала медленно, лениво, потом всё быстрее и быстрее.

После двух часов занятий можно опять отдохнуть.

Толчок. Рахманинов приподнялся, ударившись плечом о перегородку, вздохнул. озабоченно оглянулся. Вагон остановился. Что-то случилось? Нет, всё спокойно. Накинул шубу, прошёл к выходу.

— Станция, Ваше благородие! — сообщает проводник, оглядываясь и пропуская к выходу пассажира, — можно кипятку на станции взять, если желаете. Туточки, совсем недалеко остановились.

Сергей Васильевич вдыхает свежий морозный воздух и неторопливо спускается на перрон и тут же недовольно морщится. Из дверей видневшегося вдали здания выскочила группа фотографов, репортёров. Размахивая блокнотами, все несутся ему навстречу. «Газетчики! — мелькает мысль, — и здесь нашли!» Губы досадливо сжимаются, и Рахманинов с силой запахивает полу шубы, отчего каракулевый воротник встает по стойке «смирно». Лицо композитора наполовину погружается в тёплый мех, но, подчиняясь неизбежному, знаменитый композитор со вздохом идёт вперёд, как на заклание. А через несколько секунд, оторопевший от неожиданности, останавливается. Вся толпа журналистов с криками пробегает мимо него и окружает стоявшего на перроне невысокого дородного мужчину.

— Ишь, как оно! — говорит вожатый, цокая в восхищении языком, — надысь, какая-нибудь знаменитость!

Рахманинов удивлённо смотрит вслед толпе, потом весело смеётся, будто видит себя со стороны. Комично, ничего не скажешь. Видно, у прессы в данный период другие цели, только и всего. Настроение сразу поднимается. Усмехнувшись, подумал: « Э-э-э, брат, нельзя забывать слова великого Баха «Одному Богу Слава!»

ГЛАВА 7

Кипяток в дороге, да ещё зимой — настоящее удовольствие! Каждый глоток согревает и душу, и мысли. Дороги… Сколько их, разных, непредсказуемых! Ему ли, «бедному странствующему музыканту», как он себя называл, их не знать! И каждый раз, отправляясь в путешествие, он чувствовал холодок и тревогу неизвестности. Что там ждёт впереди?

В соседнем купе моложавая женщина средних лет, кутаясь в ажурную шаль, что-то негромко рассказывала утомлённым детям. Наверное, такая же терпеливая, как его Наташа, которая с дочерьми осталась дома, в Москве. Замёрзла бы здесь, устала.

Наташа… ангел-хранитель, его жена. Это она вместе с семьёй тётушки Варвары Аркадьевны Сатиной вытаскивала его из пучины депрессии после страшного провала Первой симфонии, это она изо всех сил старалась поднять его боевой дух и вселить в него уверенность и надежду. Успокаивала и жалела, веселила и приносила еду, терпеливо читала книжки. Особенно запомнилась такая тоненькая в серенькой обложке «О выборе характера». Смешные, заботливые сестрички. Разве можно победить такую болезнь силой воли?! Когда ничего не помогло, отыскали удивительного врача-волшебника Николая Владимировича Даля, который с помощью своей методики гипноза, смог восстановить в нём желание жить и сочинять.

Это она, Наташа, окружила его такой заботой и вниманием, что он просто обречён был на выздоровление.

Наташа… С ней можно быть каким угодно: мужественным, сильным и до бесконечности неуверенным в себе. Весёлым и нудным, остроумным и пресным, тоскующим; стойким и малодушным, но всегда честным. Она принимала и любила его таким, каким он был в данный момент.

Могла целый час перед концертом ползать по полу в поисках закатившейся счастливой запонки и одновременно успокаивать, уверяя. что всё равно пропажа найдётся. А он стоял посреди артистической безнадёжно несчастный, расстроенный до невозможности, и повторял, что другие запонки ему не нужны. Он ныл, как будто в этой злосчастной пуговке была заключена вся его удача, и если не найти именно её, то может случиться всё, что угодно. Жаловался и не двигался с места.

Наташа никогда не теряла присутствие духа, её безграничное терпение и забота о нём с годами стали восприниматься им как нечто само собою разумеющееся, но Сергей Васильевич всегда знал: он любим самой преданной и самоотверженной женщиной на свете.

Наташа… Каким томным, манящим был её взгляд там, в стогу сена, какое чудное благоухание разливалось от скошенной травы, как звонко и настойчиво пели цикады! Ночь. Тишина. И эта сумасшедшая, качающаяся луна над рекой и шуршание прибрежного камыша, и еле слышный шёпот:

— Я не смогу жить без твоей музыки. Я буду слушать её бесконечно. Ты только пиши.

Жизнь идёт по спирали, и в каждом витке он старался подняться на ступеньку вверх. Не получалось? Помнил: лучше топтаться на месте, только — не вниз! Жить и сладостно, и тяжело. Одно радует: Рахманиновых много и Москве, и в Петербурге. Дворянский род древний, многочисленный, и все музыкальны. У дедушки Аркадия Александровича Рахманинова и Варвары Васильевны было девять детей. Все дожили до старости, у всех тоже родились дети. Родни: тётушек и дядюшек, двоюродных сестёр и братьев, племянников и племянниц — не счесть. Один из сыновей деда, Василий, стал его отцом, а семьи трёх петербургских тётушек заменили ему родную.

Хлопнула дверь вагона, вместе с проводником ворвалась, засвистела снежная пыль, пахнуло холодом. Сергей Васильевич улыбнулся. Вперёд, он едет вперёд несмотря ни на что. Достал из кармана конфетку, развернул и, не увидев урны, положил обёртку в карман. Бабушкино воспитание! Во всём должен быть порядок.

Рахманинов едет в Петербург и, конечно, остановится жить у родственников. Он уже заранее знает, что всё получится, как в детстве: некоторое время поживёт у одного двоюродного брата, Аркадия Георгиевича Прибыткова, несколько дней у другого, Саши Зилоти, профессора консерватории, пианиста. Несколько дней — у Трубниковых.

«Семья Прибытковых большая, спаянная, настоящая. Всегда уютно, оживлённо, просто и душевно». Три дочери, Елена, Зоя, Татьяна, умны, трудолюбивы и добры. Здесь привольно, и Зоечку, младшую, он любит сильнее остальных.

Казалось, с самых первых лет жизни племянницы, между ними установилась никем не видимая связь. Ребёнком она ходила по пятам за дядей, а тот с восхищением смотрел на кроху, которая могла часами сидеть у него на рояле на месте нот, не шевелясь, затаив дыхание, и слушать, как он играет. Казалось, она впитывает звуки, растворяется в них. Ему всегда нравился её серьёзный не по годам взгляд и не детская рассудительность, но больше всего — преданность музыке. Это встретишь не часто. Она, наверное, и сейчас мёрзнет на вокзале, ожидает прихода поезда.

ЧАСТЬ 2 В СЕМЬЕ ПРИБЫТКОВЫХ