Святая покровительница лжецов
Энн Пэтчетт
Святая покровительница лжецов
Ann Patchett
The Patron Saint of Liars
Copyright © 1992 by Ann Patchett
Published in the Russian language by arrangement with ICM Partners and Curtis Brown Group Limited
Russian Edition Copyright © Sindbad Publishers Ltd., 2026
© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2026
Посвящается моим родителям Фрэнку Пэтчетту и Джинне Уилкинсон Рей и моей бабушке Эве Уилкинсон
Автор выражает признательность всем лицам и организациям, поддержавшим работу над этой книгой. Это Fine Art Work Center в Принстауне, Майкл Глэскокк, Milay Colony, Corporation of Yaddo, Джеймс Миченер и Copernicus Society, Henfield Foundation. А также Энн и Джерри Уилсон, Джилл Бёрдсел и Эдриан Леблан, которые оказали мне помощь в осуществлении моего замысла. Огромное спасибо Элизабет Маккрекен за ее бесконечное терпение и проделанную огромную работу.
Хабит
В четверг, в два часа ночи, на заднем пастбище Джорджа Клаттербака в Хабите, штат Кентукки, из-под земли пробилась первая струйка воды. Ни одна живая душа ее не заметила, но струйке было все равно. Если вода рвется из-под земли, она не нуждается в посторонней помощи. Под землей текут сотни рек, и потому можно без колебаний утверждать, что люди ходят по воде. На сей раз горячий ключ покинул ложе своей реки, пробился наружу, подмыл жидкой грязью корни травы, затем стал сперва светлой лужицей, потом ручейком и проложил себе извилистый путь к реке Пэнтер. Вода всегда выбирает свой собственный маршрут.
Джордж Клаттербак обнаружил просочившуюся из-под земли воду, когда она уже превратилась в настоящий ручей. Ничего удивительного, что он первым обратил на него внимание, – ручей тек по его земле. Было это в 1906 году. Джордж тогда охотился на дичь для семейного ужина. Он учуял запах тухлых яиц – воняло тиной и серой – еще до того, как увидел воду. Джордж решил, что это дурной знак – вонь означала, что земля чем-то заразилась и отрыгивает желчь, чтобы справиться с болезнью. Он сунул пальцы в воду: она была горячая, и Джордж вытер руку о штанину. Он как раз раздумывал об увиденном и о том, что делать дальше, когда заметил на другом краю луга кролика. Это был крупный самец, и Джордж медленно опустился на колени, намереваясь его подстрелить. Стрелял он стоя на коленях. Этому его научил отец, который боялся, что отдача ружья собьет мальчика с ног, и полагал, что чем ближе к земле, тем безопаснее будет для Джорджа. И поскольку стрелять Джордж научился именно так, он всегда стрелял, став на колени. Даже сейчас, когда он повзрослел и обзавелся собственной семьей, Джордж, собираясь подстрелить кролика, все равно преклонял колени, словно для молитвы.
Он выбросил из головы все прочие мысли и сосредоточился на цели. Джордж планировал освежевать кролика и подарить шкурку дочке Джун на день рождения. Джун, как большинство маленьких девочек, обожала все мягкое. Пока Джордж привязывал к поясу лапки кролика, он напрочь забыл о текущей по участку воде.
Прошло совсем немного времени, и у Клаттербаков начались проблемы. Обе рабочие лошади свалились с коликами, а на Бетси, кобылу, на которой Джордж ездил в город, вдруг напал стригущий лишай, и никакие привычные средства не помогали от него избавиться. Всего через несколько дней у всех коров начался мастит, и от их вымени остались лишь высохшие мешочки. По ночам Джордж вставал каждые три часа и поил молоком из бутылки телят, чьи вопли доводили жену Джорджа до исступления. «Они кричат как умирающие дети», – всхлипывала она. Джордж скрыл от жены, что придется, наверное, зарезать коров и смириться с убытками. Вряд ли он потянет покупку молока для телят.
Потом, как если бы Джорджу мало было остальных неприятностей, лошади вырвались из загона. Джордж запасся веревкой и отправился их ловить. Под проливным дождем он шаг за шагом преследовал глупых животных и нашел их возле ручья, о котором давно забыл: они пили из него так жадно, что Джордж испугался, что они сейчас лопнут. Вдруг эта вода убьет их, а где ему взять деньги на покупку трех новых лошадей? Но с ними все было в порядке: с Бетси сошел лишай, ее шкура снова сделалась гладкой, а две другие лошади избавились от колик. Джордж догадался, что всех трех вылечил ручей, но не был уверен, чья в том заслуга – дьявола или Господа Бога. Не сказав никому ни слова, он пригнал к ручью своих больных коров, а когда они вернулись домой, вымя у каждой так наполнилось, что Джордж забеспокоился, как бы молоко не полилось на землю.
Вскоре заболела малышка Джун; она лежала в кроватке вялая и бледная, словно потускневшая затертая монета. Из Оуэнсборо приехал доктор. Он сказал, что это не оспа и не скарлатина, но какая-то зловредная лихорадка, которая сжигает ребенка изнутри. Девочка угасала, и родители бессильно наблюдали, как дочка умирает у них на глазах, и не знали, как ей помочь.
И вот посреди ночи Джордж взял кувшин, тихо вышел из дома и в темноте направился к ручью. Там он набрал воды и вернулся. Двинулся прямиком в комнату дочери и внимательно поглядел на ее осунувшееся личико. Потом прочитал молитву и сам глотнул воды из кувшина, потому что, если вода убьет девочку, лучше и ему умереть. Вкус у воды был отвратительным, еще хуже, чем запах. Джордж приподнял с влажной от пота подушки головку Джун, заставил ее пить и не отпускал, пока кувшин не опустел. Лишь несколько струек пролились ей на лицо. На мгновение Джордж задумался о том, каково это – кормить ребенка своим телом, как это делала его жена, но смутился собственных мыслей и выбросил их из головы. К утру Джун ожила, прекрасно себя чувствовала и казалась даже здоровее, чем до болезни.
Когда ручей спас его скотину, Джордж сохранил это в тайне, поскольку боялся прослыть сумасшедшим. Но когда ручей вылечил его дочь, Джорджу захотелось, чтобы об этом узнали другие, и он пошел по улицам Хабита, рассказывая о том, чему стал свидетелем. Первое время люди не спешили ему верить, однако, когда у кого-то возникали проблемы со здоровьем, этот кто-то шел к ручью, и ручей его спасал, так что все постепенно признали, что Джордж говорил чистую правду.
Слухи о чудесном исцелении расползлись по всей округе, и вскоре к ручью потянулись приезжие из самых разных уголков Миссисипи. История передавалась из уст в уста, попутно обрастая самыми невероятными подробностями, и со временем у ручья появились калеки, желавшие снова встать на ноги, и слепые, мечтавшие прозреть. Ручей не может лечить всех подряд, говорили местные жители, не стоит ждать от него слишком многого.
И тут вдруг один мальчик умер прямо у кромки воды. Он уже был тяжело болен, когда родные привезли его. Его похоронили в Хабите, и здесь, в двухстах милях от собственного дома, он и покоится.
Одним из тех, кто прослышал о ручье, был коневод по имени Льюис Нельсон из Лексингтона. Луиза, жена Льюиса, страдала ревматоидным артритом, и, хотя ей было всего двадцать два года, у нее то и дело отнимались руки. Супруги отправились в Хабит в надежде, что вода принесет Луизе облегчение. Нельсоны были богачами и, приехав в город, принялись искать гостиницу. Но в Хабите гостиниц не было. Джордж дал клятву, что никогда не извлечет ни цента прибыли из ручья, и горожане его поддержали. Поэтому всех вновь прибывших Клаттербаки гостеприимно встречали, угощали и провожали к ручью. Нельсонов это повергло в недоумение, так как они привыкли сами заниматься благотворительностью, а не пользоваться ею.
Тем летом Джун исполнилось семнадцать. Она выросла, и ей не хотелось целыми днями сидеть дома. В городке ее воспринимали как своего рода святую, поскольку она была первой спасенной ручьем, хотя саму Джун больше занимало то, что мало кому из парней хватало смелости пригласить ее на свидание, но даже те, кто на это решался, полагали, что пытаться ее поцеловать – это грех. Мистеру и миссис Нельсон она уступила свою комнату, а сама легла спать на диване на первом этаже.
После второго похода к ручью к рукам Луизы вернулась подвижность, и она научила Джун вышивать крестиком. Муж Луизы был вне себя от счастья. Льюис, во-первых, был ревностным католиком, а во-вторых, умел хорошо считать. Он разглядел в чудодейственных свойствах ручья длань Господню и придумал, как использовать божественную милость. А именно построить на заднем лугу большой отель. Никто никогда не узнал, каким образом ему удалось уговорить на это Джорджа Клаттербака, но, вполне вероятно, Льюис объяснил ему, что удастся спасти гораздо больше людей, если у ручья появится место, где можно остановиться на несколько дней. То есть, отказывая им в этом, Джордж поступит не по-христиански. Легко вообразить, что Льюису было известно, какие прибыли получают отели, расположенные у горячих источников в Арканзасе и Теннесси, и он сообразил, как на этом заработать. Вскоре на ферму хлынули архитекторы с серебряными автоматическими карандашами, а вслед за ними строители и садовники. В 1920 году гостиница «Луиза» распахнула двери. Сначала ее собирались назвать «Джун», однако сама Джун побоялась, что это отпугнет ее и без того немногочисленных поклонников, а потому, поблагодарив за предложение, отказалась.
Пока розы на обоях сохраняли свою первоначальную свежесть, а ковры были мягкими и пружинили под ногами, на Юге не существовало гостиницы, способной сравниться с отелем «Луиза». Сюда съезжались гости из Атланты, и Чикаго, и Нового Орлеана. Некоторые хотели исцелиться, но большинство намеревалось поиграть в теннис и потанцевать в роскошном бальном зале. Льюис распорядился привезти из Лексингтона свою коллекцию гравюр с изображениями лошадей, а Луиза выбрала бархат для обивки диванов в холле. В отеле было два ресторана, где гости пользовались приборами из чистого серебра и пили шампанское, контрабандой доставленное из Канады. В пять часов дня все выходили из отеля, чтобы выпить на передней веранде бокал бурбона с содовой. Со дня открытия ни один житель Хабита ни разу не зашел в отель. Им казалось, что они для него недостаточно хороши. Даже Клаттербаки, предположительно полноправные партнеры его владельца, предпочитали не показываться на этой стороне участка. Из окон отеля, включая номера на четвертом этаже, их дом не просматривался. Гости так никогда и не узнали об их существовании.
Биржевой крах 1929 года и большая засуха в регионе настолько близко совпали по времени, что было трудно отделить одно от другого. Буквально все пришло в упадок, и ручей не стал исключением. Возможно, этому имелось логичное объяснение: атмосфера так накалилась, что даже подземная вода ощутила непреодолимое притяжение сухого воздуха. Ручей превратился в тонкую струйку, а потом почти мгновенно в ленточку грязи, после чего вообще ушел под землю. Обитатели Хабита восприняли исчезновение ручья как знак – так же, как они сочли знаком его появление.
Ручью от этого не было ни жарко ни холодно. Он просто вернулся назад и присоединился к одной из многочисленных подземных рек. Позже, много лет спустя, он опять пробьется наверх где-нибудь в другом месте. И возможно, в этот раз вокруг на много миль не окажется людей. Вполне вероятно, что больше никто и никогда из него не напьется.
Вскоре иссяк и поток постояльцев отеля. Неизвестно, ручей ли стал тому причиной или тот факт, что прежние гости были из тех, кто привык держать свои деньги в банке. Джун любила по вечерам выходить на луг и смотреть на то место, откуда явилось ее спасение. Она своими глазами видела, как господа в костюмах и дамы в шелковых платьях сами несли свои чемоданы к взятым напрокат машинам и уезжали в сторону севера, торопясь на поезд.
Нельсоны долго пытались вернуть воду. Нанимали людей, утверждавших, что сумеют выманить ее из-под земли. Но ручей к тому времени ушел окончательно и бесповоротно. До середины тридцатых годов супруги оставались в гостинице в одиночестве и крайне редко ее покидали. Глядя, как в одном окне свет гаснет, а в другом загорается, можно было догадаться, что они перешли из одного номера в другой. Местные говорили, что по свету, вспыхивающему в том или ином окне, можно проверять часы. А однажды Нельсоны собрали вещи и, ни с кем не попрощавшись, уехали.
Вскоре поползли слухи, будто Нельсоны подарили отель «Луиза» католической церкви, и это всех напугало: люди опасались Божьей кары. Одно дело, когда на вашем лугу толпятся богачи, но католики… Клаттербаки уже видели, как на их земле вырастают статуи Девы Марии высотой десять футов каждая. Клаттербаки имели полное право не пустить к себе католиков, поскольку земля принадлежала им, но никто их об этом не оповестил, поэтому, когда к ним в дверь постучали юристы, они лишь стояли, уткнувшись взглядом в пол, и качали головой. Несколько недель спустя подъехали два автобуса, и к парадной лестнице прошествовала группа маленьких старушек в белых платьях; вторую группу отнесли туда на руках. Церковь сменила название – отель «Луиза» превратился в приют для пожилых монахинь «Святая Елизавета».
Монахини были бедными как церковные мыши и всю жизнь, следуя завету своей церкви, влачили жалкое существование. Их смущала мысль о том, что последние дни они проведут в заброшенном, но роскошном отеле. И старушки в длиннющих одеяниях с фартуками повадились ходить к Клаттербакам, привлеченные простотой их быта. Клаттербаки, которые всегда были и оставались добрыми баптистами, жалели старых католичек и, как могли, утешали. Они угощали их лепешками из кукурузной каши и сорго, слыша в ответ прочувствованные молитвы и пылкие благодарности. Семейство снова ощутило свою нужность: покровительствуя старушкам, Клаттербаки невольно вспоминали прежние времена, когда их ручей исцелял больных. Клаттербаки решили, что Господь снова указывает им верный путь.
Однако у церкви было на этот счет свое мнение, и два года спустя снова приехали автобусы и увезли монахинь в Огайо. Миссис Клаттербак плакала, когда они уезжали, а Джун получила от сестры Эстеллы в подарок медальон с изображением святой Екатерины Сиенской. Она носила его на шее до самой смерти.
Гостиница «Луиза» ветшала, лепнина с портика осыпалась, болтались полуоторванные ставни. В любом другом городе гостиницу бы разграбили – разбили ночью окна и вынесли мебель. Но жители Хабита, верные своим привычкам, просто обходили ее стороной, как делали и раньше, избегая заглянуть в отель хотя бы для того, чтобы выпить там кофе, под тем предлогом, что у них нет подходящей одежды.
Клаттербаки ждали и наблюдали. И вот однажды подъехал автомобиль-универсал, из которого вышли две монахини в одеяниях, похожих на белые простыни, и пять юных особ с большими животами. Джун с матерью в это время как раз направлялись к лесу на свою ежедневную прогулку.
Монахини и девушки пересекли высохшее русло ручья, понятия не имея о том, где именно идут. Они не знали, зачем здесь выстроили отель, и даже не догадывались, что рядом с ними то, что могло быть настоящим чудом, какого ни одна из них никогда не видела и не увидит. Им было не до того – они таскали из автомобиля вещи.
«Беременные девицы, – сказала миссис Клаттербак. – Приехали. Теперь превратят отель в приют для беременных девиц».
Роуз
1
Я двигалась на восток в сторону Кентукки и сразу за Ладлоу, в Калифорнии, пришла к выводу, что до конца своих дней останусь обманщицей. У меня было полно времени, чтобы подумать о подобных вещах, пока я с опущенными стеклами и включенным радио в одиночестве ехала к пустыне. Меня посетила мысль, что есть люди, обладающие каким-нибудь талантом, огромным талантом, которому не суждено никак проявиться. Где-то далеко, не здесь, а, вероятно, в одной из тех африканских стран, где у местных все силы уходят на то, чтобы как-то исхитриться и не умереть с голоду, жил художник, который знать не знал о существовании холста. Возможно, он рисовал свои примитивные картины палочкой по грязи, и это занятие его увлекало, хоть он и не понимал, какая от него польза. Так и я, быть может, прирожденная лгунья, но мне понадобилось двадцать три года, чтобы найти повод и впервые соврать по-крупному. Я начала со лжи умолчанием, которую многие, подозреваю, считают более легким прегрешением, тогда как я нахожу гораздо более тяжким. Я бросила мужа, оставив ему короткую записку.
«Дорогой Томас!
Я несчастлива, и это невозможно изменить. Не пытайся разыскивать меня. Я не вернусь домой. Извини, что взяла машину.
Роуз»Я переписывала ее два десятка раз, но все равно вышло плохо. Я не очень-то умею писать. Записка получилась холодной и формальной, если учесть, что мы женаты почти три года, а Томас, как ни крути, хороший человек. Но я подумала, что, добавь я чуточку теплоты, это подтолкнет его к моим поискам, а поскольку найти меня он все равно не сможет, что у него будет за жизнь? Начнет разъезжать по пустыне, показывать на автозаправках мое фото, клеить на телефонные столбы листовки с указанием моего роста, веса и места, где меня видели в последний раз. Труднее всего было решить, что написать в конце, потому что «С любовью!» было бы неправдой, а что-нибудь более нейтральное (например, «С искренними пожеланиями» или «Всего хорошего!») – это хуже, чем ничего. Поэтому я не написала ничего, только имя.
Как я уже говорила, врать я начала с умолчания, а это значит, что в записке была правда, но не вся – существовала еще одна, более важная и не упомянутая мною правда, которую я увезла с собой из Марина-дель-Рей. Я была беременна. Зачаток ребенка, моего и его ребенка, спал между моими бедрами – четвертушка живого существа, расположившегося ниже руля синего «Доджа Дарта». Вероятно, можно отследить мое вранье и дальше, вплоть до более мутной истории с самообманом. Три месяца я обманывала себя, убеждая, что задержка имеет другую причину и скоро все будет как прежде, что тело просто забыло, как оно должно себя вести, но обязательно вспомнит. Я лгала себе и насчет желания выйти замуж. Но эту ложь я себе простила.
Все как раз и упиралось в вопрос прощения. Просить прощения я не могла, а значит, нечего было рассчитывать, что меня простят. Какой смысл признаваться в совершенном грехе, если не испытываешь угрызений совести? Помилуй меня, Боже, ибо я согрешила. Я солгала своему мужу, скрыла, что у него будет ребенок, и солгу снова, не поперхнусь. Помилуй меня, и я продолжу лгать, пока буду топтать эту землю. И прости мне, Боже, что меня не грызет раскаяние.
В девятнадцать лет я трижды ездила в Тихуану, пила мескаль с бывшими одноклассниками, делала ставки, когда они играли в дартс, и позволяла целовать себя, но больше ничего. Я берегла себя для того, кто станет моим единственным. Так я считала в девятнадцать лет. Там был один парень, который все время искал меня, как будто я потерялась. Я с десяток раз побывала в Лос-Анджелесе и дальше, в городках вверх по побережью. Их названия – Малибу, Зум, Вентура – такие красивые, даже не верится, что они находятся прямо здесь. Во время этих поездок я в основном созерцала волны и позволяла парню, который меня туда возил, обнимать меня за талию и как будто случайно хватать губами кончики моих волос. Мне это было до лампочки. Все парни были мне до лампочки. Ни один не вызывал интереса. Мне хотелось купаться даже в конце ноября, даже когда холодные волны поднимались высоко, норовя разрезать меня пополам. Я долго плавала большими гребками, пока парень, дрожа в разгар дня от холода, поскорее выскакивал на берег и лихорадочно искал рубашку. Он повторял попытку, заходил в воду по щиколотку, по колено, но океан выталкивал его назад так же быстро, как втягивал меня. В обычные дни, когда океан не такой бурный, что в него невозможно вступить, он становится гладким, едва преодолеешь первую полосу волн. Люди боятся плавать в океане, потому что стараются перепрыгнуть через эти волны, но вода сбивает их с ног, кидает на дно и катает по песку, словно обломок ракушки. Нужно пробраться сквозь первые волны, поднырнуть под них в тот момент, когда они вырастают перед тобой, запомнить направление, закрыть глаза и грести изо всех сил. Когда с этим справишься, понимаешь, что лучшего места для плавания не найти, потому что это океан, а он вечен. Ты не видишь никого из тех, кого не желаешь видеть. Если посмотреть вдаль, забыв о пляже, легко представить, что, кроме тебя, никого во всем мире больше не существует. Разве что парочка чаек.
Я ни разу не обернулась, чтобы помахать тому парню. Что вода очень холодная, я ощущала, но его взглядов на себе не чувствовала. Я знала, как выглядят с берега мои руки, знала, что, когда я снова поднырну под волну и надолго задержусь под водой, у него застрянет в горле ком. Я плавала, пока не устану, а уставала я не скоро. К тому моменту, как я выходила из Тихого океана, я проникалась уверенностью, что он это запомнит, как запомню и я – свое плавание, а не парня.
Я молилась Богу в церкви. Каждое утро перед школой и каждое утро перед работой, хотя ни одной церкви по пути не было. Я подходила к кандилу для свечей и опускалась перед ним на колени. Пламя внутри красных стеклянных стаканчиков начинало дрожать, когда мои локти давили на ограждение. Я молилась за душу своего отца, которого, как я утверждала, помнила, но на самом деле не помнила и чье молодое и красивое лицо смотрело на меня со свадебной фотографии родителей. Я молилась за то, чтобы хорошо сдать экзамен, к которому не подготовилась, и чтобы получить колечко с рубином, увиденное в витрине магазина «Кантрелл'з Джуэлри». Я могла молиться за то, чтобы у меня появились туфли на высоком каблуке, за своих подруг, за то, чтобы мне разрешали поступать так, как я хочу. Могла прочесть молитву за то, чтобы меня заметили, чтобы я была красивой и в меня влюблялись. Но больше всего я молила о знаке, на который могла по справедливости претендовать. Каждая свечка, которую я зажигала, каждая длинная деревянная спичка, за которую я бросала в ящик монетку и которой чиркала по его стенке, высекая крохотный огонек, освещавший кусочек церкви, имели целью напомнить Богу, что я здесь и я жду. Я знала, что знак может обнаружиться в любой момент и этот момент, скорее всего, наступит не скоро, но полагала, что, если буду постоянно мозолить глаза Богу, он, возможно, вспомнит обо мне раньше, а не позже. Я не просила многого, лишь то, что мне причиталось, – просто подать знак. Я ведь имела на это право, раз уж веровала и готова была его уловить.
Иногда я молилась за священников и за то, чтобы я сумела в некотором роде превзойти их, поразить силой веры, освященной Господом. Отец О'Доннелл сказал, что Господь призывает нас к нашему предназначению посредством некоего скрытого послания, голосом, слышным каждому из нас. Надо лишь открыть свое сердце и навострить уши, и тогда мы узнаем, что должны делать. Кем стать – монахиней или женой? Варианты маячили передо мной, похожие на гигантские врата, и я ждала, стараясь расслышать слово Божье. Но в середине шестидесятых Бог в Сан-Диего хранил молчание. Если у него и было мнение по поводу моего пути, он держал его при себе. Или он мог выразить его, когда я была в душе и что-то напевала, упуская главный момент своей жизни. Я чувствовала себя заблудившейся в пустыне девой, которая так долго и настойчиво ищет воду, что готова пить блики света на песке. То, что я в конце концов признала долгожданным знаком, явилось в облике Томаса Клинтона. Отец О'Доннелл говорил, что Господь может явиться нам во множестве обличий и не следует пренебрегать ни одним из них. Мне было девятнадцать лет, и я работала секретаршей на кондитерской фабрике «Симмз» на Пасифик-авеню. Я принесла обед из дома и ела его на пляже. Томас учился в колледже, посещал нашу церковь и спросил, можно ли пригласить меня в субботу на ужин.
– В какую субботу? – поинтересовалась я.
Мама обрадовалась, потому что Томас не заворачивал в обертки шоколадки и не водил грузовик. Я согласилась, потому что видела, каких трудов ему стоило меня пригласить. Интересно, сколько понадобилось воскресений, чтобы он, когда я проходила мимо, осмелился поднять на меня глаза? Сколько раз слова застревали у него в горле? Сколько раз он начинал поднимать руку, чтобы коснуться рукава моего платья, но не успевал ее поднять, потому что я уже прошла, и ему приходилось ждать еще неделю. Вы, возможно, решите, что это звучит самонадеянно и что тогда на пляже он впервые обратил на меня внимание и предложил встретиться. Но любая девушка, если она честна с собой, чувствует такие вещи. Ну так вот, я сказала Томасу Клинтону «да», а потом убедила себя, что сказала «да» Господу, и только позже сообразила, что «да» я сказала только Томасу Клинтону.
Мы с матерью жили каждая своей жизнью, по собственному графику. Иногда мне казалось, что мы с ней пересекаемся исключительно в ванной, когда заходим накраситься перед работой или по вечерам, куда-нибудь собираясь. «Все пройдет хорошо, – неизменно говорила мать независимо от того, с кем я шла на свидание. – У меня такое предчувствие».