Святая покровительница лжецов

Это ощущение пропадало только за рулем. Мир смещался, повинуясь движениям моих рук. Я заставляла его бежать за окнами так быстро, как мне хотелось. В первое время я планировала, куда поеду. Находила оправдания или мелкие поводы, увлекавшие меня все дальше от дома. А потом сдалась. Перестала притворяться, что еду по делу, потому что врать себе бессмысленно. Люди думают, что ты держишь путь в какое-то определенное место, а на самом деле ты просто катишь куда глаза глядят. Мне нравилось ездить по утрам, когда на дороге мало машин. Нравилось ездить под сильным дождем и видеть мир за дворниками на лобовом стекле то размытым, то четким. Если было темно, я смотрела на огни обгонявших меня автомобилей; если светило солнце, я опускала стекла и, откидывая со лба спутанные волосы, искала глазами острова, Анакапу или Каталину. В каждом городе я покупала карты и забивала бардачок прочерченными маршрутами. Я изучала их ночью, когда Томас спал, а меня снова донимала боль в груди. Меня абсолютно не интересовало, куда ехать, я лишь рассматривала дороги, рисунок, в который они складываются, их форму и ширину, и представляла себе, какие пейзажи они мне подарят. Больше ничего не имело для меня значения.

Я продолжала ставить свечки в калифорнийских церквях, стоящих вдоль шоссе, проложенного вдоль побережья Тихого океана, но уверенности насчет того, чего конкретно я прошу у Господа, у меня поубавилось. Первый знак изменил образ моей жизни, побудив разделить кров именно с этим, а не с другим человеком. Получив от Бога ответ, я почувствовала себя еще более одинокой, как будто у нас осталось меньше тем для разговора. Я бросала в ящик монеты, брала спичку, опускала для молитвы лоб на ладони, но мои мысли занимали только те свечи, что уже горели. Кто был здесь до меня, о чем просил? Девушки все так же мечтают о любви и замужестве? Хотят никогда не оставаться в одиночестве? Или эту свечу зажег священник, привлекая верующих, которые полетят на свет, как ночные мотыльки? Я могла бы взмолиться: «Милостивый Боже, пожалуйста, держи меня подальше от Кармела, в сторону которого каждый день направляется моя машина». Это целый день езды. Я бы с удовольствием переночевала там и вернулась домой назавтра, но как бы я это объяснила? И что, если по возвращении Томас не спросит, где я была, потому что испугается, что я снова уеду и появлюсь уже через два дня, или через три, или вообще не появлюсь? Может, мне поехать в Орегон? Или на юг, через Мексику? Карты у меня были. Но я не могла молиться за то, чего не хотела. С тех пор как я убедилась, что молитвы исполняются, приходилось осторожничать.

Так текли дни, недели и месяцы. Я выбирала места с таким расчетом, чтобы успеть обернуться туда и обратно за один день. Работала я временным секретарем: если мне не хватало денег, звонила в агентство по трудоустройству. Выходила на работу на пару дней, иногда на неделю, печатала или регистрировала документы, отвечала на звонки, пока не возвращался постоянный сотрудник, а я снова садилась за руль и продолжала колесить по дорогам. Я не всегда держалась больших автострад. Многое удается увидеть, только если съехать на второстепенную дорогу: рабочих-мигрантов на клубничных полях, пальмы. Мне нравилось проезжать по боковым улочкам, рассматривать дома и стоящие во дворах велосипеды. Иногда я добиралась до Сан-Диего исключительно через пригороды. В городе я приглашала на обед мать.

– Чего тебе дома не сидится? – спрашивала она. – Томас что, не беспокоится за тебя? Господи, мне думать страшно, что ты повсюду мотаешься.

– Просто захотелось повидаться. Больше никуда не поеду, – успокаивала я ее.

– Я бы меньше волновалась, если бы знала, что ты дома, – возражала она, и, хотя я знала, какой дом она имеет в виду, мне хотелось надеяться, что она говорит о доме, в котором мы раньше вместе жили.

Через год после моего отъезда мать вышла замуж за Джо. Это меня огорчило – не ее замужество, а тот факт, что она сочла своим долгом дождаться, пока я покину дом. «Кто бы мог подумать, что мы с тобой будем, как две пожилые замужние дамы, встречаться за обедом в ресторане?» – любила повторять она. Мать была счастлива, что вышла замуж. Этот подарок она сделала себе сама, разрешив себе снова зажить нормальной, с ее точки зрения, жизнью. У нее все складывалось хорошо. На работе ее ценили. К ней ходили постоянные покупатели, которые желали, чтобы их обслуживала только она. Я пыталась поговорить с матерью. Рассказать о боли в груди, которая исчезала за рулем; признаться, что май для меня ничем не отличим от октября, а этот год – от прошлого, но как я могла изложить то, для чего у меня не было слов? Я сомневалась во всем, кроме одного: я знала, что люблю мать, ее красную помаду, ее изящные руки. Иногда, приехав в Сан-Диего, я заходила в магазин, останавливалась возле отдела аксессуаров и через прилавок с шарфами наблюдала, как она объясняет очередной покупательнице, как превратить себя в красавицу.

Врач пожал мне руку и поздравил. Я покинула его кабинет, вырулила на автостраду и вдруг забыла, как водят машину. Свернула на аварийную полосу и уткнулась лбом в руль. Я сидела зажмурившись и слушала шум проносящихся мимо автомобилей. Вдруг кто-нибудь притормозит, мечтала я, откроет дверь со стороны пассажира и даст мне совет, что делать. Я ждала не Томаса и не кого-нибудь из знакомых. Какой-то другой человек должен был заглянуть ко мне в машину, сесть рядом и сказать: «Вот как мы поступим, Марта Роуз». И, Богом клянусь, я бы все сделала, как он сказал. Но никто не пришел. Ни один коп не поинтересовался, все ли у меня в порядке. На протяжении трех лет я не понимала, что со мной не так, но в тот момент все мне стало абсолютно ясно. Я вышла замуж за мужчину, которого не люблю. Я ошиблась, приняв за знак то, что им не было. И мне хотелось чего-то другого, потому что, судя по всему, я жила не своей жизнью.

Теперь, подумала я, мне в определенном смысле будет проще – все упрощается, когда знаешь. Но лучше бы я уяснила это три месяца назад и уехала, когда внутри меня не было ничего, кроме чувства вины и печали. Я принялась мять свой плоский живот, вжимая ладонь в тело до тех пор, пока не почувствовала легкую боль, и надавила сильнее.

Ночевала я дома, но ни словом не обмолвилась о том, что сообщил врач. Утром за завтраком Томас проверял школьные тетради. Он преподавал в летней школе. «А где доказательство?» – написал он наверху страницы и дальше строчка за строчкой изложил путь решения задачи, заполнив страницу цифрами и буквами, недоступными моему пониманию. Я никогда не была сильна в геометрии.

– Надо же. – Он ткнул пальцем в листок. – А ответ у нее правильный.

Я заглянула в листок. У девочки был красивый почерк. Мне стало интересно, влюблена ли она в него.

– Ты сегодня работаешь? – спросил он.

– В адвокатской конторе, – ответила я. – Это на неделю.

– Роуз, Роуз, – сказал он, нагнулся над столом, над мисками с хлопьями и чашками кофе и поцеловал меня в щеку и в губы.

У меня в горле образовался комок. Томас никогда не был плохим человеком. Никто не назвал бы Томаса Клинтона плохим человеком.

– Давай, – поторопила я. – Нам пора.

Когда мы приехали к школе, он предупредил, что сегодня не надо за ним заезжать.

– Погода хорошая, – объяснил он.

Но в Марина-дель-Рей всегда хорошая погода.

– Сделай из них умников, – пожелала я, потому что повторяла это каждое утро, высаживая его из машины.

– Постараюсь.

И он ушел, растворившись в толпе детей. Ему было двадцать шесть лет.

Я пришла к отцу О'Доннеллу не на исповедь. Я нуждалась в сообщнике. Мне нужно было узнать, где, желательно подальше отсюда, есть такое место, где женщины рожают детей и оставляют их там, как слишком громоздкую для транспортировки мебель. Место, где новорожденных младенцев передают прекрасным людям, настолько достойным стать родителями, что их бесплодие воспринимается как вопиющая несправедливость. Кроме того, я хотела, чтобы священник объяснил Томасу, когда тот начнет меня искать, что он должен меня отпустить, потому что я уехала по собственной воле, а куда именно, отец О'Доннелл ему не скажет. В моем изложении все это выглядит очень простым, но в действительности оказалось гораздо сложнее. Я поняла, что это грустно – полностью изменить свою жизнь, заставить кровь в венах течь в обратном направлении.

И я поехала в «Святую Елизавету». У отца О'Доннелла хранилась особая папка, которую он не без труда разыскал в шкафу. В ней лежали листовки, почти рекламные, посвященные проблемам молодых католичек, которым не повезло в жизни. Тексты пестрели такими словами, как «комфорт», «молитва», «моральное наставление». Но их содержание интересовало меня меньше, чем адрес. «Святая Елизавета» находилась в штате Кентукки, о столице которого я ничего не слышала. Я никогда не думала о Кентукки и никогда не представляла его себе, как представляла в юности Нью-Йорк, или Хьюстон, или Париж. Никто из моих знакомых никогда не был в Кентукки и не планировал туда отправиться, и я предположила, что это последнее место, где меня будут искать.

– Пообещай мне подождать до завтра, – попросил отец О'Доннелл. – Вернись домой, к Томасу, всего на одну ночь. Или поезжай к матери. Такие решения не принимают в спешке.

Отец О'Доннелл крестил меня, от него я получила первое причастие. Он хоронил моего отца и венчал меня. В детстве я была в него влюблена. Мне хотелось, чтобы он был моим отцом. Возможно, и он порой испытывал желание, чтобы я была его дочерью, потому что мои новости явно сильно его опечалили. Его лицо покраснело, на нем выступили капельки пота, губы задрожали, как, впрочем, и у меня. Наверное, зря я пришла к нему, хотя тогда это казалось мне правильным. В Калифорнии полно священников, которые постарались бы меня переубедить, но при этом нисколько не расстроились бы. В моменты смятения я шла не в дом Божий – я шла к отцу О'Доннеллу. Меня встречали стены, увешанные ликами святых, его скамьи для прихожан, его подсвечники со свечами. Если я поцеловалась в школе с мальчиком, прогуляла уроки или из-за чего-то, о чем уже не помнила, поссорилась с матерью, то просила прощения не у Бога, а у него. Ему единственному я признавалась во всем. Мы разговаривали в маленькой комнатке за алтарем, где он обычно переодевался перед мессой. Его облачение висело на дверном косяке на проволочных плечиках; не на нем, а в таком виде просторные атласные сутаны производили впечатление неуместной красоты. В окно в комнате было вставлено самое обычное стекло, и из него открывался вид на парковку, что мало способствовало сосредоточенному поиску вдохновения. Над умывальником вместо зеркала висело распятие.

– Я должна уехать сегодня, – не согласилась я. – Я совершила ошибку и, если не уеду прямо сейчас, уже не смогу ее исправить.

– Развод – это грех, Роуз. Ничего другого ты от меня не услышишь. Люди сегодня уверены, что если им чего-то вот прямо сейчас захотелось, то их желание – закон. Но надо помнить, что есть и более важные вещи. Неужели ты этого не понимаешь?

Странно, но о разводе с Томасом я даже не думала. Я просто хотела уйти от него. Почему-то мне казалось, что это не развод, а нечто другое, хотя я не могла бы толком объяснить, в чем тут разница.

– Я делаю единственное, что могу, – ответила я.

Затем я дрожащей рукой записала адрес «Святой Елизаветы». И спросила священника, собирается ли он предупредить их о моем приезде письмом.

– Не говорите им про Томаса, – добавила я, опасаясь, что меня, как замужнюю женщину, не примут в приют для матерей-одиночек.

Я остановилась в дверях и обвела глазами алтарь и церковь, в которой провела значительную часть своей жизни. Миссис Марнез зажигала свечи, моля Господа явить ей свою волю, как год за годом молила Его я. Возле первого ряда скамеек стоял на коленях старик Генри. Там было еще несколько человек, которых я не знала.

– А что насчет твоей матери? – спросил отец О'Доннелл.

– Ей тоже ничего не говорите.

– Она что, должна думать, что ты умерла? – уточнил он.

Он говорил шепотом, но я различала каждое слово, как мы различаем слова любого хорошего священника.

– Не спрашивайте меня об этом.

– Ты сегодня задала мне достаточно вопросов, но теперь я спрашиваю тебя, Роуз. Как ты поступишь с матерью?

Я хотела повернуться к нему лицом, но не смогла. Тогда я догадалась, почему исповедальни – это темные помещения, в которых ты рассказываешь свои секреты через решетку.

– Я пожертвую ею, – ответила я и направилась к машине.

Едва я это произнесла, мне стало очевидно, что это и станет моей карой, самым страшным моим наказанием. Я собиралась совершить нечто ужасное, и мне придется дорого за это заплатить. Если я откажусь от той, кого люблю больше всех на свете, Господь, может быть, сжалится над моим отчаянием.

Елизавета – не та святая, чье имя я дала бы приюту для незамужних матерей. Она мечтала о ребенке, долгие годы молила Бога, чтобы Он дал ей его, и, когда на старости лет у нее наконец-то родился Иоанн, она была вне себя от счастья. С другой стороны, эта женщина поняла, что беременна, когда уже перестала верить, что это когда-нибудь случится. Возможно, как раз об этом они и хотели нам напомнить. Я всегда серьезно относилась к именам и названиям мест. Имя Роуз выбрал для меня отец. Мама рассказывала о том времени, когда была беременна мной. «Я была громадной, как океанский лайнер», – часто повторяла она. Она ложилась в шезлонг в садике перед домом, водрузив свои распухшие ноги на гору подушек, и они с отцом обсуждали женские имена. «Он не сомневался, что я произведу на свет цветок, – объясняла она. – Ему нравились имена Лили, Айрис, Дейзи[1]…» Но мама считала, что ребенка надо назвать библейским именем или хотя бы именем какой-нибудь святой. Она склонялась к Марте, несмотря на то что говорил той Иисус[2]. Она понимала чувства Марты, которая просила сестру помочь ей на кухне. Кто угодно предпочтет спокойно сидеть и слушать гостя, но существуют вещи, например ужин, которыми, как ни крути, приходится заниматься. Так я стала Мартой Роуз. Я была Мартой, пока не умер отец, после чего превратилась в Роуз. Тогда мама резко изменила мнение. Она приняла стремление отца к выбору имени, которое означает просто цветущий возле дома куст и больше ничего. К имени, смысл которого в красоте. В конце концов, святая Елизавета тоже потеряла своего ребенка. Возможно, это тоже повлияло на выбор названия для приюта.

Но обо всем этом я уже давно не думала и вспомнила только тогда, когда очутилась практически на границе штата Калифорния. До этого я так отчаянно рыдала из-за матери, что мне пришлось дважды съезжать с дороги и останавливаться, потому что я ничего не видела.

Август – убийственный месяц для подобных поездок, но ждать было нельзя. Заправская лгунья, какой я стала, обычно не торопилась. Однако лгунья с плотно сжатыми коленями и трясущимися руками, в которую я превратилась в кабинете врача, очень даже спешила. Я оглядывалась и то и дело плакала. Но потом все прошло.

Заднее сиденье автомобиля было заставлено бутылками с водой, и они издавали приятный звук, похожий на плеск океана. Это единственное, что я догадалась взять с собой. Моя жизнь и жизнь машины слились воедино, и вода, думалось мне, может спасти нас обеих. Солнце рисовало жаром на черном асфальте шоссе извилистые линии, все вокруг казалось таким унылым и пустынным, что я не могла вообразить, зачем кому-то вообще понадобилось прокладывать здесь автостраду. Это было не то место, где хочется постоянно находиться, – ты просто поскорее преодолеваешь это пространство, двигаясь в нужную тебе точку.

Как выяснилось, у меня скопилась небольшая сумма денег. С тех пор как я начала часто ездить на машине, у меня появилась привычка понемножку их откладывать. На дороге всякое может стрястись, например, что-то сломается. Я хранила банковский конверт под запасным колесом и, когда что-то зарабатывала, добавляла в него по десять или двадцать долларов. Уезжая, я не взяла у Томаса ни цента, но забрала его автомобиль, который стал моим лучшим другом. Я могла оставить мужа, но не его автомобиль. На заправке возле Барстоу я истратила все, что было у меня в кошельке, поэтому достала конверт. Там оказалось больше шестисот долларов, и я поняла, что в душе давно знала, чем все обернется: я никогда не пересчитывала деньги, а значит, какая-то часть меня уже тогда планировала бегство.

Беспокойство за машину заставляло меня осторожничать, поэтому чаще всего вечером я заруливала на стоянку для отдыха, перекладывала бутылки с водой на пол и спала на заднем сиденье. Если что-то случится с машиной, мне конец: я застряну в каком-нибудь городишке посреди пустыни и не доберусь до цели. В Барстоу я попросила автозаправщика по имени Дуайт, которое было вышито красными наклонными буквами у него на рубашке, заглянуть под капот.

– Я еду одна и далеко, – сказала я.

Я подошла ближе, прячась в тень от поднятого капота. Было жарко до тошноты, не меньше 105 градусов[3].

– Проверьте, все ли в порядке. Боюсь застрять неизвестно где, если вдруг что-то пойдет не так, – объяснила я.

Дуайт просунул палец под один из ремней и легонько дернул его.

– Женщина не должна путешествовать в одиночку, – заявил он.

Я понимала, что не контролирую ситуацию. Он мог сделать, что я просила, а мог бросить в аккумулятор таблетку аспирина, и тогда мне придется, отъехав от городка миль пять, тащиться назад.

– Мне нужна ваша помощь, – сказала я. – Я жду ребенка.

Я впервые произнесла это вслух. И в тот же миг меня осенило, что в дальнейшем я смогу использовать это обстоятельство к своей выгоде.

– Я еду до Лас-Крусеса и дальше. Мой муж в лагере в Форт-Блиссе. Он не хотел, чтобы я ехала одна, но его не отпустили, и он не смог меня забрать.

Дуайт из-под капота покосился на меня. На мне было свободное платье, оно раздувалось на ветру, и по фигуре ничего нельзя было сказать наверняка.

– С машиной все в порядке, – заметил он, проверяя свечи зажигания. – Я залью радиатор, но вы приглядывайте за ним. Доливайте воду через каждые сто миль или типа того. Вода должна доходить вот досюда. Но ничего не трогайте. Если перегреется, просто остановитесь и подождите.

Я поблагодарила его вполне искренне. Когда я опять села в машину, он вернулся назад и наклонился к моему окну:

– Если кто-нибудь скажет, что у вас коробка передач вот-вот вылетит, не верьте. С вашей коробкой все в порядке.

Мне не хватало множества необходимых знаний и умений: как ремонтировать машину, как убедительно врать. Мать научила меня аккуратно подводить глаза, но для жизни этого мало.

Эта поездка не была увеселительной прогулкой. Спину простреливало болью, которая отдавалась в бедра, и я елозила на сиденье. Какой-нибудь неделей раньше я думала, что больше всего на свете мне хочется бесконечно долго ехать, никуда не сворачивая. Автострада номер сорок идеально для этого подходила. Двигаясь на восток, я могла ехать и ехать. Переключала радио с волны на волну. Ловила знакомые песни и распевала их. Сама с собой играла в игры. «В следующем городе я задержусь. Проведу там весь день, сниму номер в мотеле, высплюсь». Но следующий город все не показывался, и я уговаривала себя: «Ничего, отдохнешь позже, а пока продолжай ехать, лишний час в дороге ничего не изменит, тем более что завтра сможешь проехать на час меньше». Я останавливалась, только чтобы заправиться, проверить масло и долить воды в радиатор. Пару раз обходила вокруг машины, поднимала руки над головой и оглядывала пейзаж, который ничем не отличался от виденного на предыдущей стоянке и на той, что была перед ней. Я была не в состоянии ехать дальше и не в состоянии остановиться, поэтому продолжала ехать.

Меня начало подводить собственное тело. Когда я так уставала, что ехавшие сзади машины как будто принимались раскачиваться из стороны в сторону, я вспоминала рассказы матери о том, какой измученной она чувствовала себя во время беременности. И убеждала себя, что мне не так уж и плохо. Меня мутило, и я пыталась понять: это я заболеваю или тошнота – один из признаков моего состояния. Примерно на полпути я решила не обращать внимания на недомогание, вызванное присутствием во мне ребенка, – все равно ничего не поделаешь. Вытерплю беременность до конца, как-нибудь переживу и тошноту, и другие побочные явления. Достаточно того, что я еду в такую даль, чтобы доносить плод и передать его в руки достойных родителей, чью полноценную здоровую жизнь я любила воображать. Я понимала, что быть беременной и быть матерью – это разные вещи. Я была беременной.

Руль так нагрелся, что к нему было больно прикоснуться. Хуже всего было после остановок, когда снова приходилось руками искать на нем местечко попрохладнее. Я пробовала мысленно писать письма матери, но они выходили ничуть не лучше записки, оставленной Томасу. А мне хотелось, чтобы они были лучше. Я знала, что она была хорошей женой моему отцу и стала хорошей женой Джо, хотя никогда не полюбит его так, как любила моего отца. К замужеству она относилась серьезно, как и к материнству. Она бы нашла способ любить меня и дальше, даже если бы я во всем ей призналась, но я чувствовала ее неодобрение, горячим ветром пышущее мне в шею. Я ни с кем не собиралась делиться правдой. Впрочем, по мере продвижения на восток эта решимость понемногу ослабевала.

В моей жизни был период, когда я хотела знать все. Вникала в самые гнусные подробности каждого местного убийства. Пыталась выяснить, как в точности умер мой отец, какие повреждения получила его машина, где конкретно произошла авария. Факты обладают неоспоримым достоинством. Неважно, что порой они глубоко меня потрясали – мне казалось, что лучше их знать. Но узнавать легче, чем забывать. Тот факт, что ни мать, ни Томас понятия не имели, куда и почему я уехала, упрощал мне существование, но я предпочитала думать, что и им так будет легче. Мир полон вещей, о которых лучше не знать.

Но это не означало, что я не смогу соврать. Поздно вечером, съев на стоянке грузовиков в Нью-Мексико яичницу с тостами, я взяла у кассира все четвертаки, какие он согласился отдать, и позвонила ей. Телефонная будка стояла на парковке и, когда я закрыла дверь, озарилась внутри голубым люминесцентным светом. Я сложила монеты в салфетку и медленно скормила их аппарату. Трубку взял Джо. Я так удивилась, что на целую минуту растерялась.

– Это Роуз, – наконец выдавила я.

– Роуз? Роуз?

Он не стал со мной говорить, бросил трубку на кровать и позвал мать. Она подошла, и мы обе разревелись. Было почти невозможно понять, что мы говорим друг другу.

– Возвращайся домой, – попросила мать.

– Не могу.

– Ты должна, – сказала она. – Я тебя люблю. Я не могу позволить, чтобы ты пропала где-то в мире. Ты моя дочка.

Я закрыла ладонью свободное ухо, защищаясь от шума дорожного движения.

– Все пошло не так, – сказала я. – Моя жизнь. Она пошла не туда. Я не могу ничего тебе сейчас объяснить, но ты должна мне поверить. Я делаю как лучше.

Мое объяснение почти слово в слово повторяло то, что я писала на почтовых открытках, которые так и не отправила. Произнесенное вслух, оно звучало так же коряво.

– Что бы там ни случилось, мы все поправим. Томас сходит с ума. Он в ужасном состоянии, Роуз. Ты можешь уезжать, если тебе надо, но не так.

Я перевела взгляд на машины, мчащиеся по автостраде, и ответила:

– Я уже уехала.

Повесив трубку, я ненадолго задержалась в будке. Потом открыла дверь, и свет автоматически погас. Я пообещала себе, что переночую в этом городе. Но вместо этого поехала дальше.

Ни впереди, ни позади меня не было ничего. Мой мир состоял из бегущих в разных направлениях дорог, по которым я ехала. Я ловила себя на том, что жду появления очередного города и подсчитываю, сколько миль остается до Альбукерке, до Тукумкэри, до Амарилло. Приближаясь к городу, я едва не впадала в эйфорию, как если бы уже добралась до места назначения. Но уже пять минут спустя я оказывалась на противоположной его окраине и прикидывала, сколько миль отделяет меня от следующего. Меня охватывала досада; прежде я ни о чем подобном не задумывалась. Но сейчас я смертельно устала. Мне нужно было на чем-то сосредоточиться, потому что мысли, помимо моей воли, возвращали меня к матери или, хуже того, к Томасу. Я представляла себе, как он сидит дома с выключенным светом и пытается смотреть телевизор. Или подходит к стенному шкафу и проводит ладонью по рукавам моих платьев. Мучительнее всего было воображать его за едой. Упорно возникающая в сознании картинка – Томас в одиночестве ковыряет в тарелке – едва не заставила меня повернуть назад. Один раз я даже так и сделала, как раз перед Оклахомой. Вернулась на двадцать пять миль, но потом передумала и так же быстро развернулась, потому что на самом деле ничего не изменилось. Настоящая смелость, похоже, предполагает нечто большее, чем импульсивность маленькой дурочки. Если тебе с самого начала очевидно, какие тебя ждут трудности или опасности, вряд ли ты вообще на что-то решишься. Если бы я вернулась назад, то уже никогда никуда не уехала бы. Теперь-то я знала, что это такое – уехать из дома.