Святая покровительница лжецов
– Понятно.
– Да ты не расстраивайся. Разберешься со всем за несколько дней. Я приехала неделю назад, а чувствую себя так, как будто всю жизнь тут живу.
Я попыталась представить себе, каково это – прожить здесь всю жизнь. Сердце от этого заныло еще сильнее.
– Что мне нужно знать? – вяло поинтересовалась я.
– Если тебе что-нибудь понадобится, обращайся к сестре Бернадетте или к сестре Серене. Сестра Эванджелина очень добрая, но совсем старая и почти ничего не видит. Сестра Лойола – стукачка. Сначала кажется такой милой, но каждое твое слово донесет до ушей матери Коринны.
– А сама мать Коринна?
– Ну, с ней ты уже познакомилась. И можешь не сомневаться: твое первое впечатление верно на все сто. – Энджи взглянула мне в глаза и добавила: – Ладно, кончай плакать.
Для меня оставалось загадкой, зачем в доме на сотню комнат и двадцать пять обитательниц селить нас по двое. Я осторожно спросила об этом Энджи, давая ей понять, что я совсем не против нашего с ней соседства, но мне просто любопытно. И она рассказала, что много лет назад здесь вообще было устроено нечто вроде огромной больничной палаты: в бывшем бальном зале рядами расставили кровати, на которых спали девушки. А потом одна из них заболела оспой, и болезнь перекинулась на остальных.
– Дети рождались слепыми или без ручек, – говорила она. – Представляешь? Твои соседки рожают уродов, и ты знаешь, что с тобой будет то же самое, но ничего не можешь изменить, и тебе остается только ждать, пока это произойдет. После этого случая они расселили всех по отдельным номерам. Утверждают, что нельзя предоставить каждой собственную комнату, потому что не хватит денег на отопление. Поэтому и не открывают другие помещения. На самом деле они не хотят, чтобы мы оставались в одиночестве, или, как любит повторять мать Коринна, потому что «это противоестественно».
Я никогда не жила в одной комнате ни с кем, кроме Томаса.
Я надела чистое платье. В Арканзасе мать Билли выстирала и выгладила те немногие вещи, которые я взяла с собой. Единственным, что сохранилось от былого шика отеля «Луиза», была традиция собираться в теплое время года в пять часов на передней веранде. Бурбон с содовой был категорически запрещен, но мы, словно подгоняемые ритуалом, приходили, садились в кресла и созерцали вид на пастбище за домом Клаттербаков.
– Ты должна с уважением относиться к тем, кто здесь дольше тебя, – предупредила меня Энджи, когда мы спускались по лестнице. – Чем ближе срок, тем все внимательнее к девушке, – например, за ужином приносят ей тарелку или пододвигают стул. И это, знаешь ли, правильно, потому что рано или поздно с каждой из нас будет то же самое. Сейчас таких три: Шарлотта, Нора и Лолли, и все три уже перехаживают две недели. Как-то многовато получается, да еще одновременно. Все из-за этого переживают.
На стенах вдоль лестницы висели большие картины, в основном портреты красивой темноглазой женщины. Позже я выяснила, что это портреты Луизы. Луиза с забранными вверх волосами стоит перед камином. Луиза с распущенными волосами прогуливается по саду. Луиза с Льюисом; его рука лежит у нее на плече. Я пришла к выводу, что почти все свое время она тратила на то, чтобы позировать художнику. У основания лестницы к стене была прикреплена маленькая чаша со святой водой. Энджи привычно опустила в нее пальцы и перекрестилась, и я, мгновение поколебавшись, повторила ее жест.
Мы вышли на веранду в середине августовского дня в Хабите, штат Кентукки. Было жарко, но не так, как во Флагстаффе, Амарилло и Оклахома-Сити. Все лето шли обильные дожди, и трава на лугу была сочной и темной. Я никогда не видела таких пышных древесных крон и такой густой растительности, покрывавшей все пространство пастбища. Кентукки представлялся мне какой-то отдельной страной, а «Святая Елизавета» – особой страной внутри этой страны; и вот на веранде этой роскошной когда-то гостиницы сидели двадцать пять беременных женщин в просторных платьях, из-под которых выпирали огромные животы, пили из красивых стаканов чай со льдом и любовались заходом солнца. Я не могла определить, которые из них уже две недели перехаживают. Мне казалось, что они все перехаживают две недели. Я внимательно всматривалась в лица. Судя по их выражению, они напрочь забыли, кто они и зачем здесь; возможно даже, им чудится, что их мужья сейчас переодеваются наверху и скоро спустятся на веранду, чтобы поцеловать их и окинуть горделивым взглядом свое нарождающееся семейство. Время от времени одна из девушек отрывалась от группы, спускалась по ступенькам и выходила на луг, где, наверное, воображала себя единственной в мире женщиной, у которой скоро будет ребенок.
В шесть вечера на веранде появилась монахиня, которую Энджи назвала сестрой Лойолой, и позвонила в колокольчик. Девушки, помогая друг другу и смеясь, нарочито неуклюже выбирались из кресел.
– Ох, этот чертов колокольчик, – шепнула мне Энджи. – Как будто нельзя просто сказать, что пора ужинать.
Я повернулась ко входу в отель и заметила, что туда же направляется мужчина. Это был единственный мужчина, какого я увидела после приезда сюда, и мне стало интересно: может, он приехал кого-то забрать?
– Кто это? – спросила я.
– А, это Сон, – ответила Энджи и помахала ему.
Он тоже помахал ей и улыбнулся.
Он был огромного роста, навскидку шесть футов шесть дюймов. Не толстый, а большой и крепкий, как дуб. Его поднятая рука раскачивалась, как ветка дерева под ветром.
– Он тут все чинит. Сона все обожают.
Я не поняла, что она имеет в виду: то ли в него действительно все влюблены, то ли это такая местная шутка, но спросить не успела, потому что Энджи уже шагнула в столовую.
Мы встали под канделябрами и прочли молитву: «Благослови, Господи Боже, нас и эти дары…»
За каждый стол сажали девушек примерно одной категории. Категорию определял месяц будущих родов, то есть я попала в февральскую группу. За главным столом расположились Шарлотта, Нора и Лолли из августовской категории и еще две девушки, которым тоже вскоре предстояло родить. В том, что они сидели за отдельным столом, был особый смысл: они как будто подчеркивали, что не хотят быть рядом с теми, кто появился здесь недавно. К девятому месяцу беременности они успевали пресытиться всем, с чем вскоре расстанутся: подругами, этим домом, собственным ребенком. Они не собирались завязывать новые знакомства. За нашим столом сидели Реджина, у которой срок был в январе, и Беатрис, срок в декабре. По словам Беатрис – женщины ширококостной и сильной, – она работала наравне с мужчинами на шахте на востоке Кентукки.
– Держу пари, что ты хорошо поработала с мужчинами, – сказала Энджи и засмеялась собственной шутке.
Я удивилась: она здесь всего неделю, а ведет себя так дерзко. Беатрис явно была не из тех, кого можно безнаказанно обижать. Но она только хмыкнула и налила себе еще стакан молока. Живот у нее был почти такой же большой, как у представительниц октябрьской группы.
– У нас в роду много близнецов, – сказала она и улыбнулась, продемонстрировав великолепные зубы – крупные, белые и ровные. – Моя бабушка – близнец.
– Кошмар, – прокомментировала Энджи.
– Если у меня будет двойня, – продолжила Беатрис, – может, одного я себе оставлю.
Но никто не засмеялся, а не проронившая за все это время ни слова Реджина отвернулась. К концу первого дня здесь я уже усвоила, что возможность оставить ребенка – не тема для шуток. Никто из нас не мог себе этого позволить. Именно поэтому мы были здесь.
Ужин мы доедали в молчании. Он был невкусный – переваренные овощи, плавающее в лужицах жира мясо, – но обильный.
– Готовит сестра Эванджелина, – шепнула мне Беатрис, как будто это все объясняло.
Я отодвинула тарелку, потому что у меня вдруг пропал аппетит.
– Ешь давай, – весело подбодрила меня Энджи. – У нас тут идет настоящая битва за вес. Я за неделю прибавила четыре фунта. «Чем больше наберете, тем лучше» – так утверждает сестра Лойола.
Энджи с ее костлявыми коленями и локтями казалась мне невероятно худой, и я искренне не понимала, куда она девала эти четыре фунта.
– А представляете, что тут было раньше? – спросила Беатрис. – Белые скатерти, белые салфетки, роскошные фарфоровые сервизы… Между столиками расхаживал парень в белом костюме, носил мисочку с водой и предлагал гостям ополоснуть руки. Мою сестру один раз пригласили в шикарный ресторан в Лексингтоне. Она рассказывала, как там все было.
– С ума сойти, – отозвалась Энджи. – Вообще-то люди моют руки перед едой.
– Слушай, она там была, а не ты! – возмутилась Беатрис и потянулась за очередным куском хлеба.
– Ну и ладно. А вот я бы лучше представила, что бы я надела, если бы это и правда был крутой отель. Платье с декольте, расшитое розовыми бусинками. Идешь по залу, а они блестят и переливаются.
– А я бы пришла в черном, – задумчиво проронила Беатрис.
У нее были густые темные волосы и почти черные глаза. Черное смотрелось бы на ней красиво.
– Один раз я хотела сшить себе черное платье, – продолжила она, – так мать устроила целый скандал. Зачем, говорит, тебе единственное нарядное платье, если ты сможешь надеть его только на похороны.
– Черный цвет – это очень стильно, – сказала Энджи, и все три женщины повернулись ко мне. – А ты, Роуз? Что бы ты надела?
Но мне не удавалось проникнуться общим настроением. Стоило мне вообразить себя в красивом платье, сидящей в уютном ресторане, и к глазам подступали слезы. С красивыми вещами для всех нас было покончено. Больше никто не будет провожать нас восхищенным взглядом. И вообще, прощай, молодость.
– Не знаю, – пожала я плечами. – Мне все равно. Но хорошо бы, здесь было чуть темнее.
– Горели бы свечи, – мечтательно протянула Энджи. – Мы забыли о свечах.
Но тут впереди поднялась суматоха. Лолли вскочила на ноги и сразу снова села. Ее стол окружили другие девушки. Появились сестры. Они шли быстро, только облачения развевались, и повторяли на ходу, чтобы мы сели и успокоились.
Соседка из-за стола напротив наклонилась к нам и прошептала:
– Воды отошли.
– Надо же, прямо в твой первый вечер, даже не верится, – сказала Энджи. – Я тут уже неделю, но при мне ничего такого еще не было.
Это событие переполошило всех. У меня от паники перехватило горло, как будто это я сейчас рожу. Мы смотрели, как сестра Бернадетта и сестра Серена выводят Лолли из столовой, и понимали, что и нас ждет то же самое. Лолли прошла так близко от меня, что я могла до нее дотронуться. Она была моложе меня. Голова у нее была повязана широкой атласной розовой лентой. Руки тряслись, а юбка сзади насквозь промокла.
– Они повезут ее в Оуэнсборо, – задумчиво протянула Реджина, подав голос впервые за весь вечер. – Я когда-то жила в Оуэнсборо.
– А что потом? – поинтересовалась я вечером у Энджи, когда мы обе лежали в постелях.
В комнате было темно – я никогда раньше не видела такой темноты. Город находился слишком далеко, чтобы отсюда были видны его огни; уличных фонарей здесь не было, а луна светила совсем слабо.
– Они отвезут ее в больницу, это почти в часе езды, и она родит ребеночка. Сестры все время сидят с роженицами. Даже заходят вместе с тобой в родильный зал и, если попросишь, будут держать тебя за руку. Потом тебе дают снотворное. Утром просыпаешься – а ребеночка уже нет.
– Кто-нибудь успевал взять ребенка на руки?
– Почти никто. Многие перед родами клянутся, что обязательно возьмут его на руки. Но точно так же они утверждают, что скоро выйдут замуж, и вообще несут кучу чепухи. Все до одной божатся, что во время родов не пикнут, а родят прямо здесь, в «Святой Елизавете», и никто из сестер ничего не заметит. Потом вызовут «скорую», и они до самого Оуэнсборо поедут с младенцем на руках. Но ни у одной не получилось. Они слишком боялись, что что-то пойдет не так, а они не успеют позвать на помощь. В конце концов все уезжали в больницу и рожали там.
– А потом?
– Что ты подразумеваешь под «потом»? Потом все возвращаются домой.
– Не понимаю. Если тебе пришлось приехать в такое место, как это, разве это не значит, что тебе некуда вернуться?
Энджи вздохнула, утомленная глупостью девицы из Калифорнии:
– Перед отъездом ты выдумываешь какую-нибудь историю. Врешь, что едешь ухаживать за больной тетей. Или что выиграла путешествие в Европу. Или еще что-нибудь в том же духе. А через полгода возвращаешься, идешь на старую работу, ужинаешь с родителями и встречаешься с бывшим бойфрендом. И все становится, как было до того. Точь-в-точь как до того.
4
– Девушки в «Святой Елизавете» живут за счет благотворительности, – проинформировала меня мать Коринна. – Но это не означает, что от них не ждут работы, на какую они способны.
Я была способна работать, ясное дело. Свои недомогания я держала при себе. Когда меня рвало, я пряталась и старалась не шуметь, и даже Энджи заметила, что я не похожа на других беременных. Меня отправили помогать сестре Эванджелине на кухне. Там мало кто выдерживал долго – рано или поздно от запахов пищи девушкам становилось дурно, но меня эта работа скорее успокаивала. Кухня была просторная, с длинными рабочими столами из стали, двадцатью шестью газовыми горелками и полудюжиной духовок. С потолка свисала медная утварь гигантских размеров, из деревянных подставок торчали костяные ручки острых ножей. Кухня была единственным в бывшей гостинице местом, сохранившим былой лоск.
Сестра Эванджелина редко покидала это помещение. Она подпоясывалась бечевкой, чтобы не запачкать свое белое одеяние, и закатывала рукава выше рыхлых локтей. Когда все было готово, она ходила по кухне, переставляла банки и коробки, убирала в шкафчик корицу, проверяла содержимое огромного встроенного холодильника. Ей было лет семьдесят пять, и сила земного притяжения, все эти годы воздействуя на нее, все больше придавливала ее к полу, затрудняя каждый шаг. Часто в процессе стряпни очки у нее запотевали, так что не видно было глаз. Но сестра Эванджелина, которой давно следовало бы сменить очки, не обращала на это внимания. Утомившись, она садилась в кресло возле плиты или холодильника – в зависимости от времени года – и читала молитвы, перебирая четки, пока не засыпала.
Я тогда почти не умела готовить, но кухня меня вдохновила. По вечерам я утаскивала к себе в комнату тяжелые кулинарные книги и листала их в постели, пока Энджи мечтательно вспоминала свои любимые домашние блюда. Я знала, что, даже если буду допускать ошибки, результат все равно будет лучше, чем у сестры Эванджелины. Она почти ничего не видела и отличалась добродушием, поэтому никогда или почти никогда не возражала, если я снимала с огня кастрюли и сама над ними колдовала.
– У тебя будет ребенок, – сказала она мне как-то. Я уже несколько недель работала на кухне.
Я кивнула.
– Дай-ка я посмотрю. – Она взмахнула большой деревянной ложкой, подзывая меня к себе.
Я вытерла руки о юбку и подошла. Не сказать, чтобы моя беременность бросалась в глаза, но кое-что все же было заметно. Доказательство распирало меня изнутри, и живот успел округлиться, почти как у Энджи. Сестра приложила к нему ладони и принялась осторожно, словно нежное тесто, разминать пальцами.
– Девочка. – Сестра широко улыбнулась, явно обрадованная. Потом наклонилась и прижала ухо к моему животу. – Ох, какая сладкая девочка. Люблю маленьких девочек. Все младенцы – Божьи дети, но девочки особенно милые.
Она притянула к себе мою голову и поцеловала. Я ощутила щекой прохладу ее лица.
– Господь благословил тебя, Роуз. Как Он благословил Елизавету. – Она перешла на шепот: – Матери Коринне не нравится, что я рассказываю девушкам про их младенцев. Потому она и отправила меня на кухню. Но когда-то я была матерью-настоятельницей. – Она улыбнулась и снова положила ладонь мне на живот, как будто еще недостаточно насладилась его ощупыванием. – Так что у себя на кухне я могу говорить девушке все что хочу.
– Но вы же не можете точно угадать? – Мне стало как-то не по себе.
– О, не сомневайся ни минуты. Я ни разу не ошиблась. Я умею слышать деток – это мой Божий дар. Сама я родом из Кентукки, между прочим единственная из здешних сестер. В моем детстве местные жители утверждали, что, кроме нашей семьи, во всем штате больше нет католиков. В те годы люди боялись католиков, а нас с мамой считали ведьмами. И когда я вдруг начала рассказывать, у кого кто родится, они рассудили, что это плохо. Но мама никогда меня не останавливала. Она была уверена, что я с Господом, и гордилась мной. Она сама иногда слышала голоса, когда гуляла в саду. Люди, с которыми она росла, многое знали. И твой ребенок тоже будет кое-что знать.
Мне не нравилось думать так о ребенке. Мне вообще не нравилось о нем думать. Я старалась не воспринимать это непонятное существо, которое занимало все больше места в моем теле, как девочку или мальчика, как своего ребенка или ребенка Томаса, потому что эти мысли ввергали меня в смятение.
– Даже не сомневайся, дорогая, – повторила сестра и потерла мой живот, словно счастливый амулет. – У тебя будет прекрасная девочка. Она станет твоей наградой.
– Я же ее отдам, – спокойно ответила я. – Я не оставлю ее себе.
Я сказала «ее». Мне это не понравилось. Меня прошила дрожь.
– Нет, Роуз. Кто угодно, но не ты. – Сестра Эванджелина усмехнулась и направилась к кастрюле, в которой что-то кипело.
* * *Ночью, лежа в постели, я старалась выкинуть наш разговор из головы. Я никогда не думала, что будет, если я оставлю ребенка. В темноте я тихонько пересказала Энджи слова сестры Эванджелины.
– Господи, – еле слышно прошелестела она.
Нам приходилось шептаться: слышимость здесь была такая, что произнесенные вслух слова просачивались под двери.
– Как по-твоему, она правда что-то знает?
– Говорят, вроде да. Вроде она умеет определять пол младенцев. Но я понятия не имела, что она была матерью-настоятельницей. С ума сойти!
Мне нравилось рассказывать Энджи что-нибудь такое, чего она не знала.
– Лучше бы она не говорила, кто у меня будет.
– А я была бы рада, если бы кто-нибудь сказал мне, мальчик у меня или девочка. Я бы представляла себе, каким он или она будет, когда вырастет. И как его или ее могли бы звать. Ты бы как свою назвала?
– Я об этом не думаю.
– Разве можно запретить себе думать? Если у меня будет девочка, я бы назвала ее Шэрон. Красивое имя. – Она немного помолчала. – Но сейчас я склоняюсь к тому, чтобы назвать ее Роуз Шэрон – ну, знаешь, как роза Шарона. То есть я звала бы ее Шэрон, а ее полное имя было бы Роуз Шэрон.
Пустые слова. Ни Энджи, ни мне не суждено выбирать имена нашим детям. Но, пока она говорила, у меня так перехватило горло, что я не смогла ответить.
– А если будет мальчик, я бы назвала его так же, как моего бойфренда, там, дома.
– Кто он? – прошептала я.
Она долго молчала; я слышала ее ровное дыхание. Она не плакала; но как ни старалась она скрывать слезы, я всегда чувствовала, что она плачет.
– Дуэйн, – выдавила она в конце концов.
– Это он отец?
Чего только не рассказывали девушки про отца своего ребенка. Некоторые утверждали, что он сейчас в отъезде, но обязательно вернется и они поженятся прямо в день рождения малыша. Все это было враньем. Правда, как я понимала, почти всегда заключалась в другом: или он уверял девушку, что любит ее, но на самом деле не любил, или любил, но испугался. Эта общая правда распадалась на множество вариантов, очень личных, и ни одна из обитательниц «Святой Елизаветы» не считала, что ее история в точности повторяет историю остальных. Я тоже думала, что моя история – особый случай. Может, мне не стоило расспрашивать Энджи: мы избегали вести разговоры на эту тему, и сейчас, в темноте спальни, я вдруг почувствовала себя школьницей, которая делится с подружкой секретами.
– Нет, – возразила она, – это мистер Прайс, хозяин аптеки, где я работала. В основном у стойки с газировкой. Еще подавала мороженое и готовила молочные коктейли. Иногда вставала за прилавок.
Она легла на бок, повернувшись ко мне лицом, и натянула на плечи одеяло. Энджи мерзла, хотя было совсем не холодно. Я сдвинулась ближе к краю кровати и приготовилась выслушать ее историю.
– Дуэйн – это мой бойфренд. Мы начали встречаться, как только мне исполнилось пятнадцать, и все считали, что мы поженимся. Может, мы так и сделаем. Он правда хороший парень, тебе бы он понравился. Кстати, мы никогда ничем таким не занимались, как говорится, «решили подождать»… – Она умолкла, и мне показалось, что она заснула.
– А что с мистером Прайсом? – спросила я на всякий случай шепотом.
Она протянула руку, коснулась края моего матраса и пробежалась пальцами по простыне.
– Ты никому не скажешь?
– Обещаю.
Я и не собиралась никому рассказывать, мы же стали подругами. Это случилось так быстро, что я сама не заметила как. У меня никогда не было близкой подруги. Но в «Святой Елизавете» все изменилось. Здесь как в армии. Как на войне. Ты сходишься с людьми, потому что от этого зависит твоя жизнь.
Она отняла руку и снова спрятала ее под одеяло.
– Мистер Прайс старше меня. Немного старше моего отца. Он женат. Я ходила в школу с его дочерьми. Мы прихожане одной церкви. Поэтому он и взял меня к себе на работу. А потом признался, что сделал это потому, что ему нравилась моя попка. Он потом много чего мне говорил – ну, ты понимаешь. Что я красивая. Что другой такой нет на свете. Бог мой, раньше я ни от кого такого не слышала. Я чувствовала себя невероятно крутой, невероятно… ну, взрослой. Впервые это произошло в самый обычный день. К тому времени я проработала в аптеке уже несколько месяцев, а он действовал очень грамотно. Вел себя так, будто вообще меня не замечает, но неизменно вежливо. В аптеке в тот момент никого не было, и он подошел сзади и положил руку мне на грудь. Не произнес ни слова, просто дотронулся до меня. Я жуть как испугалась, не могла двинуться с места и не отпрянула. Я застыла, а он просунул ладонь мне под свитер, потом в лифчик и прижал меня к себе. Кто угодно мог войти – его жена, дочери, но его это как будто не волновало. Судя по всему, его давно тянуло ко мне. Он был умным и интересным мужчиной, но раньше я не обращала на него внимания. Дуэйн был таким хорошим, а я позволила мистеру Прайсу трогать меня под платьем. В тот раз больше ничего такого не произошло. И потом он никогда об этом не заговаривал. Но меня этот эпизод невероятно взбудоражил. Я говорила себе, что должна уволиться, но это возбуждение меня не отпускало, не давало мне уйти. Когда мистер Прайс поручал мне что-нибудь, он подходил так близко, что я чувствовала на шее его дыхание и боялась упасть в обморок.
Во второй раз я стояла за прилавком, обслуживала клиентку, а он подполз сзади и принялся водить языком по моим ногам. Лизал мне сзади колени. Я боялась, что у меня подогнутся ноги и я упаду на пол. Я разговариваю с покупательницей, а он спустил мои трусы и стал меня трогать. Легонько. Дуэйн никогда не пытался трогать меня там, да я бы ему и не позволила, а мистер Прайс это делал. Женщина ушла, а он продолжил. Его руки бегали по всему моему телу. Я никому об этом не сказала. Не призналась на исповеди, что он просунул голову мне под юбку.
Звучит дико, но ни один из нас ни словом не обмолвился об этой истории, как будто ничего и не было. Как-то раз он предупредил, что ему надо уйти пораньше, и попросил меня закрыть магазин вместо него. В пять часов я перевернула табличку на дверях, выключила свет и заперла входную дверь. Дело было зимой, и на улице почти стемнело. Сами мы всегда пользовались задней дверью. Я подошла к ней и увидела его. Он ждал меня. Прислонился к полке с лекарствами и приказал мне снять свитер. Таким же тоном, каким велел пробить чек или убрать мусор: «Энджи, сними-ка свитер». И я послушалась. Потом он велел мне снять туфли и чулки. Он не шевелился, стоял и смотрел на меня. Он диктовал, а я снимала вещь за вещью, пока не осталась без всего. Тогда он подошел ко мне, обнял, поцеловал, прошептал мое имя, ну, и… все произошло. До этого он никогда меня не целовал. Мы занимались этим прямо под полкой, на которой стояло с полдюжины упаковок противозачаточных средств.
– И тогда ты залетела?
– Не в тот раз. Все это продолжалось еще какое-то время. Я иногда стараюсь понять, о чем я тогда думала. Точно не о Дуэйне, не о миссис Прайс и не о своих родителях. Я даже не уверена, что о мистере Прайсе. В основном о себе самой, о своих ощущениях. Было ужасно сладко, пожалуй. Я возвращалась по городу домой и повторяла про себя: никто из вас не догадывается, что я делаю. Сама себе я казалась очень крутой. И влюбленной.
– А как он реагировал, когда ты ему сообщила?
– Пообещал все оплатить. – Она шумно втянула воздух. – Я еще подумала: ну и что такого? Если я из тех девчонок, что спят с женатыми мужчинами, что мне помешает быть девчонкой, которая избавляется от ребенка? Но я не смогла. Понимаешь, когда пришел срок, я не смогла на это решиться. Ни одна из нас не смогла, – продолжала она. – Именно поэтому все мы здесь. Ну, я призналась матери, что беременна, но не призналась от кого. Я была уверена, что она подумает на Дуэйна. Она так и спросила: «Дуэйн знает?» – и я ответила, что нет. Тогда она сочинила грандиозную ложь про то, что я еду к дальним родственникам, и отправила меня сюда. Ну и вот. Когда я вернусь, все опять станет как было.