Святая покровительница лжецов
Я лежала молча, размышляя об Энджи, о ее карих глазах, лице сердечком и темно-каштановых волосах до середины спины. О подобных историях моя мать обычно говорила, что красавицам всегда труднее. И только сейчас до меня дошло, что она имела в виду.
– Пообещай мне кое-что, – попросила Энджи.
– Конечно.
– Пообещай, что сводишь меня к сестре Эванджелине. Пусть она определит, мальчик у меня или девочка.
– Обязательно, – согласилась я.
– Мне так будет легче. Гораздо легче, если я буду знать.
– Завтра сходим.
– Роуз, – позвала она.
– Да.
– А у тебя как было? Как звали парня, с которым ты спала?
– Томас, – ответила я.
– Ты его любила?
Я немного помедлила, потому что за дверью мелькнул свет, – сестра Лойола проверяла, все ли спят.
– Нет, – сказала я, когда сестра ушла. – Не любила.
На следующее утро я пришла на кухню задолго до завтрака, чтобы испечь булочки. Там уже были сестра Эванджелина и Сон. Они что-то искали между плитой и буфетом.
– Я потеряла свои четки, – сказала мне сестра. Она то и дело заламывала руки, отчего казалась особенно беспомощной и маленькой. – Я что-то перемешивала, они висели у меня на запястье, а потом пропали.
Сон светил фонариком в узкий зазор между плитой и шкафом, но ничего не находил.
– Вы уверены, что они соскользнули именно здесь? – спросил он.
– Здесь, здесь. Вот прямо здесь. – Она наклонилась над его плечом, словно хотела помочь ему искать. – Это четки моей матери. Она дала их мне, когда я уходила в монастырь. С тех пор я с ними не расставалась.
Сон попросил у меня длинную линейку, и я принесла ее из кладовой. Он просунул линейку в щель и принялся старательно возить ею взад-вперед. Линейка в его мощных руках смотрелась как тонкий прутик. Я не очень хорошо знала Сона; мы просто здоровались, если случайно встречались во время прогулки. Мне представлялось, что он проникся нашими трудностями. Когда он видел кого-нибудь из беременных, на его лице мелькало такое выражение, будто он понимает, что мы здесь из-за мужчин, и принимает на себя их вину. Как выяснилось, ему было всего сорок пять, хотя я дала бы ему лет на десять больше. Солнце, ветер и работа сделали его лицо похожим на русло пересохшего ручья. Задумай он совершить преступление, ему ни за что не удалось бы уйти от наказания – слишком уж он выделялся из толпы огромным ростом, вывернутыми внутрь ступнями, из-за чего он косолапил, и сединой, покрывавшей только одну сторону головы. Он всегда ходил в комбинезоне и белой рубашке и носил ботинки такого размера, что в них запросто уместился бы арбуз.
Вскоре что-то звякнуло, и по полу почти на середину комнаты пролетели четки. Я наклонилась и подняла их. Тонкие проволочки, соединяющие бусины, и металлическое распятие на конце сильно нагрелись от плиты. Я подержала их в руках, пока не остынут, и отдала сестре Эванджелине. Она обняла Сона, едва дотянувшись до его талии.
– Я бы смогла обойтись без чего угодно, – призналась она. – Но не без них. Если бы они пропали, это разбило бы мне сердце.
С этими словами она вышла, чтобы показать четки остальным сестрам. «Порадуйтесь со мною: я нашла потерянную драхму[4]».
Сон отряхнул запылившуюся линейку и вернул ее мне.
– Я за нее беспокоюсь, – признался он. – Здесь столько горячих кастрюль, столько ножей. Только вот боюсь, что, если забрать ее из кухни, это убьет ее еще быстрее. Кухня – единственное место, где она чувствует себя как дома. Но вы вроде как девушка умная, да и сестра Эванджелина вас нахваливает, так что вы уж приглядите за ней.
– Я и так за ней приглядываю, – сказала я.
Было совсем рано, еще не рассвело, и я спросила Сона, не хочет ли он позавтракать.
– Было бы неплохо, – обрадовался он. – Но это если у вас есть время.
Он выскочил из своего домика позади отеля, бывшего жилища смотрителя, на зов сестры Эванджелины, испугавшейся за свои четки, и не успел даже выпить кофе. Я налила ему кружку и поставила на столик, за который мы садились, когда лущили горох.
– Вы не здешняя, – определил он.
– Да, я с запада, из Калифорнии.
Сколько раз за последнее время мне пришлось это повторить? Кентукки не то место, где можно просто жить, здесь нужно быть местным, иначе окружающие все равно будут находить тебя странной.
– Я понял это по вашему разговору. – Он отхлебнул кофе. – И дело даже не в акценте. Дело в том, как вы ходите, как высоко держите голову и никогда не отводите глаза. Здесь таких мало.
– Все мы похожи друг на друга, – возразила я.
Он пожал плечами:
– Наши девушки всегда сутулятся, как сломанные. Грустно на них смотреть. Когда я только сюда попал, мне первое время иногда хотелось их окликнуть, поздороваться или что-то в этом роде, но они почему-то до смерти пугались. Мне это было неприятно. Как будто я кого-то убил.
– Давно вы здесь?
– Господи. – Он слабо улыбнулся. – Очень, очень давно, с тех пор как мне исполнилось восемнадцать лет. Представляете? Я тогда шатался туда-сюда, переходил с места на место, хватался за любую работу. Мечтал обойти весь мир, а сам крутился в основном в Теннесси и Кентукки. – Он засмеялся: – Я плохо ориентируюсь на местности, вот и бродил кругами.
– Может, вам не хотелось далеко уходить? – предположила я.
– Ну да, возможно, вы правы.
– А как вы попали в «Святую Елизавету»?
– Пришел как-то в Хабит и познакомился с одним человеком. Он и послал меня сюда. Тогда здесь заправляла сестра Эванджелина. Я спросил, нет ли для меня какой работы. Ясное дело, в таком месте всегда нужно что-то чинить. Тут же все разваливается. На первый взгляд все вроде ничего, но, когда я тут только появился, половина труб проржавела насквозь, свет включался через раз, и то если подергать патрон; а крыша! Господи Боже мой! Поэтому сестра сказала, чтобы я остался на несколько дней, пока все не починю. И вот я здесь, все еще латаю то одно, то другое.
– То есть мир вы так и не увидели? – спросила я, ставя перед ним тарелку с яичницей.
Он подошел к буфету, достал бутылочку табаско и полил им блюдо, как кетчупом.
– Пожалуй, сколько хотел, столько и увидел. Не как вы, конечно. Калифорния!
Я вымыла сковородки и принялась за булочки. «Святая Елизавета» скоро проснется, и у тех, кого не тошнит, по утрам всегда зверский голод.
– Когда-то я много времени проводила за рулем, – сказала я. – Но не могу сказать, что я стремилась в какие-то определенные места. То есть, подозреваю, я ничем не отличалась от вас. Много езды, но все по одним и тем же дорогам.
– Сюда-то вы добрались, – возразил он, – в такую даль.
Было приятно болтать с мужчиной, занимаясь своей работой. Мне стало ясно, что имела в виду Энджи, говоря, что все наши в него влюблены. Но это была не любовь, а ощущение комфорта от общения с человеком со стороны. Наши дни текли однообразно. Шарлотта и Нора родили и уехали; куда делись их дети, как и ребенок Лолли, мы не знали. Из больницы они присылали нам записки, сообщали, что с ними все в порядке, и больше мы ничего о них не слышали. Они не вернулись. Главный стол заняли другие девушки, и мы обсуждали, когда у них срок рожать. Мы жаловались друг другу на боли в спине и удивлялись, что волосы у нас отрастают каждый день чуть ли не на дюйм. Мы рассказывали монахиням всякие небылицы о себе, по вечерам играли в скрабл и не общались с мужчинами. О мужчинах мы вообще почти не говорили. Присутствие на кухне Сона позволяло мне почувствовать себя нормальной – такой, какой я была в прежней жизни, когда подавала Томасу завтрак. И это успокаивало.
Сон отнес тарелку в раковину, вымыл и поблагодарил меня за завтрак, подчеркнув, что у меня яичница вкуснее, чем у сестры Эванджелины, но ей об этом знать не обязательно. Затем неловко протянул мне руку. Я ответила на его пожатие, и моя рука утонула в его лапище.
– Если вам что-то понадобится, только скажите, – произнес он и неуклюже потопал из кухни.
Я смотрела, как он, подволакивая ногу, идет из кухни, и думала, что это не больше чем простая вежливость.
Тесто успело подняться во второй раз, когда вернулась, счастливо кудахча, сестра Эванджелина с четками, надежно привязанными к поясу. Все утро она то и дело прикасалась к своему бедру, проверяя, на месте ли они. Я сама приготовила завтрак. Молчаливая Реджина и новенькая по имени Хелен, которую я раньше не видела, отнесли его в столовую. Беременность Хелен была уже заметна, как, впрочем, и у меня. Наверное, она оставалась дома, пока это было возможно, носила свободные платья и старалась поменьше показываться на людях. Интересно, кто-нибудь предупредил ее, что не стоит рассказывать историю про умершего мужа? Сама я про это забыла, когда увидела ее на кухне.
После того как мы вымыли и расставили по местам посуду, к нам пришла Энджи. Волосы она собрала в высокий хвост, а на руку нацепила пару дешевых браслетов, за которые преподобная мать Коринна вечно ее ругала. Энджи выглядела немыслимо юной, как девчонка, шутки ради запихнувшая под платье диванную подушку. «Вот на кого я буду похожа беременная!» – скажет она, явившись в таком виде к друзьям, и все будут хохотать до колик в животе.
– Ты у нее спрашивала? – тихонько поинтересовалась она.
– У кого?
– У сестры Эванджелины, насчет моего ребенка. – Ее рассердило, что я забыла.
– Сегодня было трудное утро, – сказала я. – Настоящая кухонная драма.
Я подошла к сестре Эванджелине, которая искала банку с винным камнем, и спросила, не согласится ли она поговорить с ребенком моей подруги.
– Я же этим больше не занимаюсь, Роуз. Я ведь тебе говорила, что у меня из-за этого были неприятности и я очутилась на кухне. – Она усмехнулась и взяла меня за запястье. – На этот раз меня отправят стричь газон.
– Энджи очень хорошая, – шепнула я. – Гораздо лучше меня. И она умеет хранить секреты.
В правдивости последней фразы я сомневалась, зато в первых была уверена.
– Ладно, – кивнула сестра, все еще благостно настроенная после счастливой развязки утреннего бедствия. – Мне всегда нравилось слушать деток.
Я представила их друг другу. Они наверняка и раньше виделись, но, как любила повторять сестра, слишком много девушек приходит и уходит. Со временем они сливаются в неразличимую массу. В нашем случае это соответствовало действительности.
Но когда она опустила руку на живот Энджи, я сразу поняла, что зря ее привела. У сестры Эванджелины вытянулось лицо, и она прикрыла глаза за стеклами очков.
– И? – настаивала Энджи.
– Трудно понять, – чуть слышно ответила сестра.
– Я хочу знать. – В голосе Энджи звучало раздраженное нетерпение. – Вы же сказали Роуз.
Сестра Эванджелина наклонилась и приложила к животу Энджи щеку, но тут же ее отдернула, как будто дотронулась до раскаленной духовки. Даже это краткое касание, похоже, причинило ей боль. Я взяла ее за руку и помогла выпрямиться.
– Девочка, – сообщила она.
Энджи захлопала в ладоши, расцеловала меня и сестру.
– Я чувствовала, что будет девочка. Всегда была в этом уверена. Роуз Шэрон. – Она еще раз поцеловала меня. – Роуз Шэрон.
– Помоги мне сесть, – попросила сестра Эванджелина. – Я устала. Мне вообще не надо было этого делать.
Она легонько погладила Энджи по щеке.
– Ты добрая девушка, – сказала она. – Господь тебя не оставит.
Я велела Энджи идти к себе, добавив, что сама провожу сестру Эванджелину до ее комнаты. Энджи ушла, а сестра сказала, что хочет немного посидеть, подошла к креслу и грузно в него опустилась.
– Что вы услышали? – спросила я.
– Ребенок умрет, – с трудом выдавила она. – В самом конце.
Голос у сестры прерывался, щеки побагровели. Вчера я сомневалась в том, что она рассказала о моем ребенке, но сегодня ей поверила.
– Может, она не узнает? – предположила я. – Будет спать, а потом они заберут у нее ребенка и она так ничего и не узнает?
– Такое нельзя скрыть, – возразила сестра Эванджелина.
Сестра Эванджелина все же согласилась лечь в постель. Она хотела отвлечься, занявшись приготовлением обеда, но усталость взяла свое, и я отвела ее. Она жила в бывшей комнате прислуги, за холлом, рядом с кладовой. Комната была маленькая и почти пустая, с белыми стенами и узкой кроватью под окном. Я опустилась на колени и стянула с ног сестры тяжелые черные ботинки. Уложила ее, накрыла одеялом и подоткнула с боков, как ребенку.
– Побудь со мной немножко, – попросила сестра.
Я села на краешек кровати и взяла ее за руку.
– Расскажи мне что-нибудь, – снова попросила она.
– О чем?
– О чем угодно, – ответила она. – Расскажи о своей матери.
Ее просьба застала меня врасплох. Моя мать. Наверное, сестра вспомнила свою мать. У каждого человека есть или была мать.
– Моя мать – красавица, – проговорила я.
– В чем ее красота?
– В том, как пахнут ее волосы. В том, как она складывает на колени ладони. Вот так. – Я представила себе мать с улыбкой сидящей на краю ванны. – В том, как она приходит с работы и рассказывает обо всем, что было днем.
– Тебе ее не хватает. – Голос сестры звучал еле слышно.
Я протянула руку, сняла с нее очки и положила на ночной столик, возле стакана воды.
– Да.
– Понимаю, – кивнула она и сжала мою руку.
Я оставалась с ней, пока она вроде бы не уснула. В окно я увидела, как задний луг постепенно накрывают сумерки. Я думала о матери. Ждет ли она по-прежнему моего возвращения или уже рассталась с надеждой? Я очень хотела, чтобы она внутренне примирилась с моим отъездом и продолжила нормально жить, но от мысли, что она меня забудет, у меня перехватывало дыхание. Я встала с кровати, собираясь вернуться на кухню.
– Роуз? – позвала сестра Эванджелина.
– Да.
– Спой мне что-нибудь.
– Я не умею петь.
– Неважно, – сказала она.
И я спела. Не помню, что это была за песня, но, когда я допела, она уснула.
В тот день я отвечала за одно блюдо, но приготовила все три. Я отправила назад девушек, явившихся на дежурство. Я становилась все больше похожей на сестру Эванджелину. Кухня превратилась в единственное место, где я чувствовала себя в безопасности. Я работала яростно. Со свирепостью. Пропадите вы все пропадом, повторяла я про себя, я накормлю вас и сделаю сильными. Накормлю до отвала, так, что вы больше не сможете проглотить ни кусочка. Вы будете есть, пока не отшвырнете от себя вилки и не отодвинете стулья от стола. Я буду вас кормить, пока вы не сможете даже смотреть на еду. И не обретете способность спасти себя. Я колотила и колотила молотком куриные грудки, расплющивая их до толщины бумажного листа. Принесла из холодильника замороженные глыбы крепкого бульона и разложила по кастрюлям. Добавила картошку, морковку и сельдерей. Тщательно выловила все лавровые листы и горошины перца, чтобы никто не поперхнулся супом. Ничто, прошедшее через мои руки, не должно никому навредить. Я приготовила рисовый пудинг, добавив в него побольше изюма, чтобы он стал сладким и сытным, – от такой еды сразу клонит в сон. От такой еды чувствуешь себя защищенным.
После приезда я почти не подходила к своему автомобилю. Я достаточно накаталась, но сегодня вечером подумала: может, сесть и уехать куда-нибудь подальше отсюда и никогда больше не возвращаться? Я могла бы добраться до Калифорнии, на закате вырулить на автомагистраль номер сорок, и солнце будет садиться передо мной, а не у меня за спиной. Могла бы зайти в «Ай-Мегнин'з», где моя мать продает губную помаду, и остановиться по другую сторону прилавка; я пришла бы в просторном зимнем пальто, и пусть мне было бы жарко, зато она не заметила бы моего ребенка. Она видела бы только своего. Ее лицо осветилось бы радостью. Я зажмурилась, наслаждаясь воображаемой картиной. Ах, если бы мне не требовалось никогда никого утешать! Лучше бы утешали меня. Укутали, взяли на ручки, поцеловали и убаюкали.
Я осталась на кухне. В пять часов обитательницы «Святой Елизаветы» собрались на веранде без меня и, хотя к вечеру похолодало, пили свой холодный чай и мечтали, что за ними кто-то придет. Они смотрели на красные листья, кое-где такие яркие, что резали глаз, и вспоминали прошлую осень. Что они делали, когда живот у каждой был еще плоским и ни одна понятия не имела, где вскоре окажется?
Я приготовила на кухне ужин, девушки отнесли его в столовую, и я стала ждать, когда можно будет помыть посуду. Я поставила на место последнюю тарелку, когда пришла мать Коринна и сказала, что не мне решать, кого освобождать от работы, и что все мы должны строго следовать распорядку; она потребовала, чтобы я отвернулась от раковины, которую оттирала, и посмотрела ей в глаза. Потом она ушла, не добавив больше ни слова.
Когда стемнело, я вышла на улицу и села в автомобиль. Вынула из бардачка карту, разложила на сиденье и распахнула дверцу, чтобы на карту упал свет. Калифорния была очень далеко. Я вспомнила Билли. Интересно, признался ли он родителям. Может, когда-нибудь я поеду к нему, сяду к светлому кухонному столу, и его мать сварит кофе и нарежет для нас кекс на толстые ломти. На мгновение я вспомнила о Томасе и задумалась, легче ли ему теперь, но тут же выбросила мысли о нем из головы, потому что это было невыносимо. Мне здесь не место, понимала я, надо уезжать. Я долго изучала карты, водила пальцем по дорогам и пыталась вообразить, куда бы мне отправиться, чтобы больше ничего не знать об Энджи. Куда-нибудь, где я не буду беременной, потому что то, от чего мне так хотелось сбежать, находилось внутри меня.
Я перебралась на заднее сиденье, накрылась старым шерстяным одеялом и уснула.
Меня разбудил стук в окно. Я услышала мужской голос, звавший меня по имени, и приготовилась увидеть Томаса. «Роуз, Роуз».
Я села и повернулась к окну. За ним стоял Сон. В руках он держал фонарик, но старался не светить мне в лицо. Я разблокировала дверцу и передвинулась ближе к окну. Старая привычка – спать в машине с заблокированными дверцами. Он наклонился ко мне.
– Они велели мне вас найти, – сказал он.
Я кивнула.
– Вы тут околеете от холода.
– Уже поздно?
– Да нет, десять или около того, но им не нравится, что вы бродите на улице. Почему вы спите в машине, Роуз?
– Я хотела… – Я осеклась и потерла лицо. Во сне я опять плакала. – Не знаю.
– Подождите здесь. – С этими словами он направился обратно в отель.
Я сдавила пальцами переносицу и несколько раз глубоко вздохнула, заставляя себя успокоиться. Вскоре Сон вернулся и протянул мне толстую куртку.
– Я предупредил, что нашел вас. Сегодня спальни проверяет сестра Бернадетта. Я сказал ей, что вы решили немного пройтись.
– Я решила пройтись? – повторила я.
– Давайте, вылезайте из машины.
Я вышла и надела куртку Сона. Она доставала мне до колен и была такой тяжелой, что я сунула руки в карманы, заподозрив, что в них насыпан песок. Но нет, ничего в них не было. Своей тяжестью куртка приятно притягивала меня вниз, к земле. Мы прошли через задний луг, но не к дороге, как во время моих утренних прогулок, а в сторону купы деревьев, на которые мы смотрим с веранды. Сон старался шагать медленно, чтобы мне не приходилось напрягаться, поспевая за ним, и освещал фонариком тропинку. На землю уже ложилась роса, от нее покрывалась влагой обувь и зябли ноги. Когда мы добрались до противоположной стороны луга, Сон указал мне на просвет между деревьями, и мы двинулись через рощу по дорожке – той самой, по которой шел однажды утром Джордж Клаттербак, заметив ручей. Сон сунул руку мне под локоть и легонько, как если бы боялся меня напугать, придерживал, помогая обходить поваленные деревья и кусты ежевики. Я все еще не до конца проснулась и не догадалась спросить, куда мы идем; почему-то я не видела ничего странного в том, что работник приюта среди ночи ведет меня в лес. Я просто следовала за ним.
Мы вышли из рощи на другой стороне, и передо мной вырос ярко освещенный небольшой деревенский дом.
– Я хочу познакомить вас с моим другом, – сказал Сон.
– Не поздновато ли для гостей?
– Мисс Джун никогда не спит, – объяснил он. – Как ни приду сюда, она всегда меня встречает.
Он уверенно постучал в дверь. Открывшая нам женщина действительно как будто ждала нас. Худая, лет шестидесяти пяти – семидесяти, с аккуратным пучком на затылке.
– Мисс Джун, – обратился к ней Сон, – это мой друг, Роуз. Роуз, это мой друг, мисс Джун Клаттербак.
Она взяла меня за руки и втащила внутрь, повторяя, что рада знакомству со мной.
– Сон умеет поднять мне настроение. В этом на него можно положиться. Раньше девушки из отеля часто меня навещали, но я уже начала подозревать, что задний луг увеличился в размерах. Никто больше не заглядывает ко мне.
Она усадила меня в старое кресло, обтянутое тканью в цветочек, и отошла принести нам попить.
– Ну как, нравится вам в отеле? – крикнула из кухни Джун.
– Все хорошо. – Все еще полусонная, я плохо понимала, что я здесь делаю.
– По-моему, от этого вряд ли можно прийти в восторг, – весело откликнулась она. – Что хорошего – жить в приюте для незамужних матерей…
– Да уж! – крикнула я в ответ. – Ничего хорошего.
Я покосилась на Сона. Он кивнул мне, показывая, что все в порядке.
– Мисс Джун – владелица «Святой Елизаветы», – сказал Сон.
– Ничего подобного, – возразила она.
– Ну как же, ведь это все принадлежит вам. Они незаконно отобрали у вас дом. Хотите знать мое мнение? Они должны хотя бы платить вам аренду.
– Чтобы я получала деньги от церкви? Не думаю, что они доставили бы мне удовольствие. – Она вернулась с подносом, который поставила на стол. – Когда я умру, они сообразят, как забрать себе все раз и навсегда.
Для подобного утверждения она выглядела слишком жизнерадостной, как будто с равной охотой мирилась с обоими фактами: и с тем, что умрет, и с тем, что все достанется католической церкви.
– Ты должен пообещать мне, Сон, что не позволишь им снять мою памятную доску.
– Не позволю, пока буду здесь. – Он положил на салфетку пару печений и подвинул ко мне.
– О, они ненавидят эту доску, – сказала она и улыбнулась. – Вы ее видели?
– Первое, что я заметила, когда приехала.
Тут-то я и сложила два и два. Это была Джун Клаттербак, та самая девочка. Ей было три года, когда отец спас ей жизнь, напоив водой из ручья. Именно она была первопричиной появления здесь «Святой Елизаветы».
– Я заказала эту доску после того, как мать умерла. Это обошлось мне в целое состояние. Чистая медь. Я потребовала, чтобы ее сделали в точности такой, как другие мемориальные доски, которые устанавливает штат. – Она замолчала и налила себе кока-колы. – Мать бы не одобрила. Она считала, что не следует огорчать сестер. На самом деле она просто боялась их начальницы. Как только ее не стало, я поехала в мастерскую. Доска хорошо выглядит и девушкам нравится, хотя никто не любит вспоминать, что раньше «Святая Елизавета» была гостиницей «Луиза», а еще до того там был луг моего отца и тек ручей.
– Они хотели назвать гостиницу «Джун», – добавил Сон.
Он сидел на слишком низкой для него кушетке, задрав колени едва ли не до плеч.
– Никогда они не назвали бы ее «Джун», я бы не разрешила, даже когда мне было семнадцать. В любом случае сейчас уже мало кто помнит ручей. Я не утверждаю, что тогда произошло чудо, не думайте. Это было так давно… А может, вообще ничего не было. Но после той истории Хабит прославился, пусть и ненадолго, и люди должны относиться к ней с уважением.
– Вы правы, – сказал Сон.
– Католики уверены, что право на чудо принадлежит только им. Фатима, Лурд – вот где, по их мнению, настоящие чудеса. А если нечто подобное случилось у них на заднем дворе, тем более – на заднем дворе баптистов, то это так, ерунда. Когда Льюис и Луиза Нельсон приехали сюда и поняли, на что способен ручей, то первым делом подумали: это должно быть католическое чудо. Примерно как Америка стремится добраться до Луны, чтобы объявить ее своей собственностью. Готова спорить, что папу римского это тоже все больше беспокоит. Он бы с удовольствием отправил туда парочку священников и объявил, что Луна обращена в католичество. – Она посмотрела на меня и улыбнулась: – Вы католичка, дорогая?
– Да, католичка.
Она поставила на стол свой стакан кока-колы.
– Не собиралась вас обидеть, – извинилась она. – Да и с какой стати? Некоторые из моих лучших друзей – католики. Например, сестра Эванджелина из отеля. Вы ее знаете?
– Роуз работает на кухне, – ответил за меня Сон. – Они с сестрой не разлей вода.
– Приведи ее ко мне, – распорядилась Джун. – Нам теперь трудно ходить в одиночку. Мы видимся реже, чем хотелось бы. Ее слишком нагружают работой.
– Теперь ей легче, – сказал Сон. – Теперь у нее есть Роуз.
– Я люблю монашек, – сказала Джун. – Не всех, естественно. Нельзя же говорить, что любишь всех людей на свете, это же чистое безумие. Раньше, когда «Святая Елизавета» служила домом престарелых, тут было много монашек. Это было лучшее, что появилось здесь благодаря ручью. Не то чтобы вы, девушки, хуже, просто мне нравились эти старые монашки. – Она замолчала, осмысливая свои слова. – Иногда я подумываю: может, стать католичкой и уйти в монастырь? А когда совсем состарюсь, поселюсь вместе с такими, как они. Но при моем везении в этом доме престарелых на соседней койке, конечно, окажется мать Коринна.