Бюро темных дел. Зловещая мелодия
Валантен, едва ступив туда следом, тотчас узнал и картины на стенах, и все внутреннее убранство. Месяц назад он уже был в этом изысканно обставленном помещении в компании со своим другом Видоком, начальником полицейской службы «Сюрте». Правда, тогда они попали сюда не через потайную дверь, а из приемной, где томились в ожидании аудиенции многочисленные просители. Стало быть, сейчас кабинет Казимира Перье все еще являет собой средоточие власти, узел центральной нервной системы государства, где решаются судьбы Франции и по воле первого из министров на кого-то сыплются награды, а кто-то отправляется в опалу, отметил для себя инспектор.
Однако сейчас в кресле председателя Совета за рабочим столом сидел не Казимир Перье, чего и следовало ожидать. Все знали: у главы правительства последняя, тяжелейшая стадия холеры, он пребывает между жизнью и смертью у себя дома, измученный диетами и кровопусканиями, прописанными ему небезызвестным доктором Бруссе. У того, кто сейчас поднялся навстречу Валантену, не было ни стати, ни властной повадки прежнего обитателя здешних мест, о котором его первейший соратник Шарль де Ремюза сказал: «Я не видел никого, кто мог бы говорить с ним на равных». Господин в старомодном серо-коричневом рединготе[25] с орденом Почетного легиона на ленте был тщедушен, невзрачен, бледен и сутул настолько, что казался горбуном, а его гнусавый, скрипучий голос больше походил на робкое бормотание, начисто лишенное командных интонаций. Он сделал Валантену знак приблизиться, дождался, когда тот усядется, и сам снова опустился на краешек кресла.
– Благодарю за быстрый отклик, господин инспектор, – начал чахлый незнакомец, нервно потирая руки. – Поверьте, если бы дело, требующее применения ваших знаний и талантов, не было столь серьезным и безотлагательным, я не позволил бы себе потревожить вас в воскресенье. Господь в сей день сам отдыхал и нам велел, а стало быть, считать его выходным не только наша христианская обязанность, но и священный обычай.
Валантен взмахнул рукой, вежливо возразив:
– Ну что вы, это вполне естественно! Долг полицейского – прежде всего, и я готов к вашим указаниям, месье… э-э… месье?..
– О, вы правы, я не представился. – Незнакомец даже зарделся от смущения и поспешил это скрыть, выставив перед собственным носом руки, сложенные ладонь к ладони. – А ведь именно с этого мне следовало начать. Меня зовут Ком де Шанси, я координирую работу служб данного министерства, пока недуг, постигший месье Перье, вынуждает его оставаться на отдыхе. Неделю назад Его Величество доверил мне нелегкую миссию временно заменить месье Перье на посту министра внутренних дел[26].
Господин, исполняющий, как выяснилось, обязанности главы министерства, сделал паузу, будто хотел убедиться, что его собеседник в полной мере осознал услышанное и оценил всю меру доставшейся означенному господину власти. Затем он указал на человека в черном, занявшего место в стороне от стола:
– А это инспектор Алкид Берне, он окажет вам содействие в расследовании, ради которого я вас нынче и вызвал. Вам надлежит знать, что месье Берне – тоже полицейский, как и вы, но он не имеет отношения к Префектуре полиции. Его подразделение подчиняется напрямую королю.
Валантен вежливо кивнул человеку в черном, и тот ответил тем же с непроницаемым выражением лица. В глубине души шеф Бюро темных дел уже начинал испытывать некоторое беспокойство насчет миссии, которую ему собирались доверить. Тот факт, что Алкид Берне подчиняется напрямую королю, мог означать только одно: он состоит на службе в тайной полиции Луи-Филиппа. Слухи, ходившие в обществе, приписывали этому подразделению, само существование которого подвергалось сомнению, надзор за политическими оппозиционерами режима, а также репрессии против таковых. Предполагалось, что предметом интереса неофициальной охранки являются республиканские общества, тайные и не очень, комитеты легитимистов[27] и бонапартистские товарищества. И то, что в напарники ему дали представителя подобной организации, вкупе с навязанными мерами предосторожности лишь усиливало подозрения Валантена: дело, из-за которого его вызвали в министерство, должно быть не столько уголовным, сколько политическим, причем высшего уровня. И перспектива участвовать в этом Валантена отнюдь не вдохновляла – на службу в полицию он поступил для того, чтобы сражаться со злом во всех его проявлениях, но предпочитал держаться подальше от социальных потрясений своего времени.
Словно для того, чтобы подтвердить эти опасения, означенный Ком де Шанси задал ему вопрос своим странным скрипучим голосом:
– Что вам известно о положении дел в наших западных землях, месье Верн?
– Вы имеете в виду политическую обстановку?
– Ее самую, – кивнул чиновник и, водрузив на кончик носа очки, принялся просматривать по диагонали документы из стопки листов, на которую до этого он опирался локтями, водрузив их на стол. – У нас, конечно, уже не девяносто третий и не пятнадцатый год[28], но там, где лютовала буря, всегда стоит опасаться и порыва ветра.
Валантен пожал плечами.
– Право слово, мне известно лишь то, что попадает в газеты, – осторожно ответил он. – С воцарения Луи-Филиппа постоянно наблюдаются некоторые волнения в разных уголках Верхней Бретани и Вандеи. Крестьяне уклоняются от воинской повинности, и почти повсюду в тех краях люди отказываются сдавать оружие, вопреки обнародованному указу правительства. Но до серьезных беспорядков пока не доходило, а отправка генерала Дермонкура в Нант в прошлом месяце, похоже, возымела умиротворяющее воздействие на местное население. До получения более подробных сведений могу предположить, что в наших западных землях царят мир и покой.
Шанси на секунду оторвался от документов, чтобы взглянуть поверх очков на Валантена, и побарабанил пальцами по кожаному бювару на столе.
– «До получения более подробных сведений», угу, – повторил он с ноткой иронии. – Вы весьма удачно употребили этот оборот из арсенала юристов. Представьте себе, инспектор, одна из причин вашего присутствия в этом кабинете заключается как раз в необходимости получить более подробные сведения о том, что творится в западных землях, где мятеж, можно сказать, растворен в крови их обитателей. – Он указал на документы, которые только что просматривал. – У меня тут краткий обзор последних донесений из Бретани и Пуату, а также из Мэна и Анжу. Все докладывают об одном и том же: легитимисты готовят восстание. Целая тайная организация занята тем, что восстанавливает Королевскую армию[29], намереваясь свергнуть Июльскую монархию и возвести на трон герцога Бордоского[30]. Есть основания полагать, что сейчас там ждут одну важную персону, чей приезд станет сигналом к восстанию.
Сутулый человек сделал паузу, и Валантен, ощущавший все большую неловкость, этим воспользовался.
– Прошу прощения… – осмелился он начать, комкая поля шляпы у себя на коленях. – Не примите за дерзость, но я должен признаться, что не понимаю, с какой целью вы делитесь со мной подобными сведениями. Я простой полицейский. Мои служебные обязанности ограничиваются расследованием уголовных преступлений, в которых есть некие странности, сбивающие с толку обычных сыщиков. Дела политические выходят за рамки моей компетенции.
Последовала тишина, лишь усилившая замешательство, в котором пребывал молодой инспектор. Шанси и молчаливый Алкид Берне, теперь вставший у него за плечом, обменялись быстрыми взглядами, а у Валантена возникло впечатление, что чиновник с лентой Почетного легиона так растерялся из-за его слов, что ищет поддержки у человека в черном.
И будто для того, чтобы это впечатление подтвердить, ему ответил именно Берне, предварительно покосившись на циферблат великолепных каминных часов из золота и фарфора.
– Время поджимает, потому мы не можем дать вам исчерпывающее объяснение, – произнес он довольно резко. – Однако вам совершенно необходимо знать, что в западных провинциях мятежники вот-вот поднимут восстание и что предотвратить участие в нем широких народных масс – наша первейшая задача. Выполнить ее надобно любой ценой, ибо сейчас даже самый незначительный инцидент может спровоцировать население и стать той искрой, которая взорвет пороховую бочку. Правительству Его Величества Луи-Филиппа мы нужны именно для того, чтобы этого избежать.
Валантен не мог не задуматься, что означает это «мы». Мы – два инспектора? Или есть другие действующие лица, пока остающиеся за кулисами? Тем не менее он воздержался от комментариев на эту тему и решил всего лишь уточнить, чего ждут конкретно от него. Не зная, к кому из собеседников надлежит обращаться, молодой человек заговорил, намеренно переводя взгляд с одного на другого и обратно:
– Еще раз прошу прощения, но я по-прежнему не понимаю, каким образом могу быть полезен вам в этом деле. Вы сообщили мне о высокой вероятности вооруженного восстания в западных провинциях. Но обязанность наводить порядок в подобных случаях возлагается на армию. Если же речь идет о наблюдении за потенциальными возмутителями спокойствия здесь, в Париже, вам следует обратиться к начальнику бригады «Сюрте». Вынужден повторить, что я не тот, кто вам нужен.
Впервые с тех пор, как он переступил порог министерского особняка, Валантен увидел, что человек в черном вдруг потерял свою невозмутимость: тонкие губы дрогнули в досадливой гримасе.
– Не стоит себя недооценивать, инспектор Верн, – проговорил он. – И прежде всего не стоит недооценивать тех, кто выбрал вас, полагаясь на ваши способности. Вас призвали сюда именно потому, что вы умеете разгадывать самые, казалось бы, неразрешимые загадки. Дело в том, что недавно в местечке Леже неподалеку от Машекуля на земле Вандеи были совершены два крайне необычных убийства. Двух мужчин задушили в бокаже при обстоятельствах, мягко говоря, выходящих за рамки обыденных. Местные жители уже шепчутся о ритуальных жертвоприношениях и колдовских проклятиях. Если в ближайшее время на это темное дело не прольется свет, все может обернуться катастрофой…
– Что вы имеете в виду?
– На беду оказалось, что обе жертвы при жизни подозревались в симпатиях к карлистам[31]. Учитывая общее положение дел на западе, которое мы вам только что обрисовали, полагаю, теперь вы будете лучше понимать, чтó поставлено на карту, когда приступите к расследованию на месте.
Прежде чем Валантен успел на это отреагировать, Шанси решил вернуть инициативу себе. Он снял очки, откашлялся и заговорил, глядя молодому инспектору в глаза:
– Мы хотим любой ценой пресечь распространение уже появившихся слухов и домыслов по поводу означенных двух преступлений. Представьте, чем все обернется, если зачинщикам восстания удастся убедить местное население, что в таинственных убийствах виновны лазутчики, отправленные к ним властями. Тогда не только вся Вандея, но и Нижняя Луара[32], и Дё-Севр, и Мэн-и-Луара возьмутся за оружие!
Валантен оцепенел.
– Черт побери! – вырвалось у него, и он нахмурился. – Я даже не подозревал, что все настолько серьезно. Что именно от меня требуется?
– Я хочу, чтобы вы сегодня же отправились в Леже. В течение часа за вами прибудет карета. Инспектор Берне поедет с вами, он и посвятит вас во все подробности дела по пути. Помимо этого, он станет вашим связным на месте, но проводить расследование вы будете сами, внедрившись в тайное общество легитимистов. Должен предупредить: ваша миссия не лишена опасности. В стане врага никто не должен заподозрить, что вы служите в полиции, иначе вас попросту устранят как шпиона на жалованье у правительства.
С этими не слишком обнадеживающими словами Шанси поднялся, давая тем самым понять, что разговор окончен. Он обошел стол и, подхватив Валантена под локоть, проводил его до потайного выхода из кабинета.
– Не стану скрывать, наверху на вас возлагают большие надежды, – шепнул Шанси Валантену с доверительным видом, когда инспектор Берне уже переступил порог. – Все ждут от вас проницательности и быстрых действий. Чем скорее вы прольете свет на эти преступления, тем лучше для всего королевства. Однако будьте предельно осторожны. Необходимо соблюдать строжайшую тайну. Никто не должен знать об истинной сути вашей миссии – не только чужие, но и близкие вам люди. От этого зависят ваша безопасность и жизнь всех вовлеченных в это дело.
Прежде чем попрощаться, Валантену нужно было прояснить еще один момент, который не давал ему покоя с тех пор, как он узнал, что угрюмый агент охранки с повадками гробовщика назначен ему в напарники.
– И последнее, – начал он, нарочно повысив голос, чтобы Алкид Берне слышал его из коридора. – Правильно ли я понял? Предполагается, что на месте я должен вести расследование самостоятельно, а инспектор Берне будет лишь оказывать мне посильную помощь по моему запросу?
– Можете не сомневаться – вы будете вести расследование так, как сочтете нужным, – подтвердил заместитель Казимира Перье, похлопав его по плечу со слащавой улыбкой. – Наш друг Берне будет находиться рядом, в тени, прикрывая тылы. В каком-то смысле его роль сводится к тому, чтобы служить вашим ангелом-хранителем.
И тут человек в черном потерял хладнокровие во второй раз – всего на секунду. Новая гримаса исказила и без того изуродованное лицо, а в глубине парализованного глаза вспыхнул и тотчас погас странный огонек. Эта мимолетная реакция, однако, не ускользнула от опытного взора Валантена. Молодой инспектор подумал, что, если он сейчас и обзавелся хранителем, то ангельского в нем, похоже, не так много, как обещано…
Глава 4
То натюрморт, то мертвая натура
Три дня прошло с тех пор, как Валантен исчез самым загадочным образом, и Аглаэ за это время не получила от него ни единой весточки. Исходя из оставленного им письма, этого вполне можно было ожидать, тем не менее девушка каждый вечер приходила к дому на улице Шерш-Миди справиться у папаши Матюрена, не вернулся ли инспектор Верн, не заглядывал ли к себе хоть на минутку, и каждый раз, как, опять же, можно было ожидать, ответ оказывался отрицательным. Не появлялся он и в Префектуре полиции, где о спешном отъезде шефа Бюро темных дел, разумеется, и вовсе ничего не знали. Стараясь не задавать вопросов напрямую, от чего ее предостерегал в своем письме Валантен, Аглаэ все же исхитрилась окольными путями выведать у Видока, что обо всем этом известно ему. Но, судя по всему, даже он, глава «Сюрте» и, без сомнения, самый осведомленный полицейский во Франции, не имел ни малейшего понятия о миссии, порученной его другу. Видок даже в шутку назвал Валантена лодырем, не слишком обремененным служебными обязанностями в этом своем, как он выразился, «Бюро редких дел», тогда как его, Видока, бригада, дескать, из сил выбивается, гоняясь за преступниками.
Валантен в своем письме просил Аглаэ не волноваться за него, но густая пелена тайны вокруг его внезапного стремительного отъезда не могла не раздразнить ее воображение. Аглаэ гадала, с какой стати в распоряжение простого инспектора полиции предоставили экипаж из королевских конюшен. Еще больше ее удивляло, что дорогие породистые лошади были запряжены в самую обычную карету без гербов. Все это наводило на мысль, что дело, которым сейчас занят Валантен, имеет отношение к высшим сферам, а это не предвещало ничего хорошего в глазах Аглаэ, которая как была, так и осталась в глубине души девчонкой из народа. Простонародное чутье подсказывало ей, что в интриги власть имущих лучше не вмешиваться никаким боком, если у тебя нет трех степеней защиты, и она невольно думала о том, что Валантен, сам того не осознавая в ту пору, уже прочувствовал эту суровую истину на собственной шкуре, когда был ребенком[33].
* * *Аглаэ так устала прокручивать в голове одни и те же тревожные мысли и строить предположения о миссии Валантена, что в итоге согласилась на очередное предложение от своей подруги Мари-Рен.
Накануне вечером сумасбродная белошвейка, как всегда полная энтузиазма, явилась к ней домой, в мансарду, которую Аглаэ по-прежнему снимала на набережной Сен-Мишель. Целью Мари-Рен было замолвить словечко за Феликса Арвера. Оказалось, поэт искренне переживает из-за того, что их вылазка в «татарский лагерь» закончилась так скверно. Он якобы всего лишь хотел развлечь друзей необычным зрелищем, и, если бы не внезапное вторжение взбалмошного Теофиля Готье, девушки непременно провели бы там наиприятнейший вечер в окружении молодых гениев, лишенных мещанских одежд. По словам Феликса, которые охотно повторила Мари-Рен, все это тряпье, навязанное нам правилами приличия, служит в первую очередь делу искусственного разобщения людей. Одежда – главный символ принадлежности к определенному общественному классу. Возвращение же к природе, к естественному для человека облику, наоборот, позволит нам скинуть оковы, разрушить барьеры и обрести первозданную чистоту, столь справедливо воспетую Руссо. Чтобы злоключение, о котором сам Арвер сожалеет больше всех, поскорее забылось, он, мол, предлагает обеим девушкам, а также и Самсону, возможность поучаствовать в великосветском мероприятии этого сезона. Оноре де Крейанкур, глава одного из известнейших банкирских домов Парижа и щедрый меценат, дает прием у себя в особняке, в пригороде Сен-Жермен. Избранной публике по этому случаю будут представлены последние приобретения из его коллекции произведений искусства – скульптуры и картины, заказанные прославленным художникам современности. Приготовление роскошного фуршета поручено шеф-повару «Роше де Канкаль»[34], а бал-маскарад в прекрасных садах вокруг особняка завершит этот вечер, обещающий стать грандиозным событием. Арвер, который вел светскую жизнь денди, был дружен с сыном Крейанкура – тоже завсегдатаем театрального закулисья, – благодаря чему и раздобыл драгоценное приглашение на торжество и увидел в этом хорошую возможность загладить свою вину перед друзьями.
– Бьюсь об заклад, наш Орфей не остался равнодушен к твоим чарам, – добавила Мари-Рен игривым тоном. – Он очень просил, чтобы я донесла до тебя его извинения и уговорила присоединиться к нам на этом приеме.
При иных обстоятельствах ее слова отбили бы у Аглаэ всякое желание участвовать в сегодняшнем мероприятии – в отсутствие Валантена ей вовсе не хотелось усложнять себе жизнь наличием робкого воздыхателя. Но возможность развеяться и уверенность в том, что она сумеет отделаться от Арвера, если тот будет слишком навязчив, одержали верх над сомнениями. Кроме того, как раз сегодня, в среду, 16 мая, все газеты вышли с новостью о кончине Казимира Перье, и это печальное известие стало лишним доказательством того, что холера может настичь кого угодно, что жизнь хрупка и коротка и что нужно пользоваться любой оказией приятно провести время.
Потому в тот вечер четверка молодых людей явилась к воротам особняка Крейанкура на улице Бак в полном составе. Ворота были внушительные, импозантные, с коваными створками, украшенными аллегорическими сценками, орнаментами в стиле рококо и инициалами хозяина – ОК; опорные столбы с маскаронами[35] по сторонам створок венчали каменные вазоны. Главный фасад являл взору элегантный балкон и треугольный фронтон, увешанный гирляндами. Внешнее убранство особняка довершали симметрично расставленные ионические колонны и каменные барельефы, представляющие собой музыкальные инструменты.
Как только церковные колокола отзвонили восемь вечера, к владениям Крейанкура потянулась вереница из берлин и колясок; все экипажи высаживали толпы гостей на мощеный двор, который многочисленные фонари освещали a giorno[36]. Здесь собрался цвет финансового и промышленного общества, а также те, кого Париж признавал знаменитостями в мире литературы и живописи. По требованию, заявленному в приглашениях, все оделись в маскарадные костюмы на свой вкус, но сэкономили на масках, ибо Оноре де Крейанкур, устроитель бала, назначивший себя главным церемониймейстером, пожелал самостоятельно выбрать и преподнести каждому гостю ту маску, что, по его мнению, наиболее подойдет.
Благодаря дружеским связям, оставшимся у Аглаэ в «Театре акробатов», с костюмами у четверых молодых людей затруднений не возникло. За символическую сумму мадам Саки разрешила им вволю порыться в сундуках труппы. Гардероб артистов был не то чтобы новым – чиненым-перечиненым, – но если близко не приглядываться, производил достойное впечатление. Выбор милейшего Самсона, начисто лишенного воинственности в жизни, без колебаний пал на мундир гусарского полковника, а Феликс Арвер предпочел облачиться в двуцветный камзол придворного шута и в колпак с бубенцами. Мари-Рен, которой больше всех не терпелось оказаться на вечернем балу, пришлось по душе роскошное платье в английском стиле с оборками, лентами и фальшивыми жемчужинами, к которому прилагался высокий напудренный парик, как у Марии-Антуанетты. Аглаэ же, со свойственным ей бунтарским духом и желанием оградить себя от назойливых поклонников, отказалась от нарядов принцесс и королев ради мужского костюма. Она надела маленькую шапочку с пером, короткие штаны-буффы и камзол эпохи французского Возрождения – с прорезями на рукавах и плоеным воротником-фрезой, с золочеными шнурами и шелковыми галунами. Чулки и облегающие высокие сапоги, тоже по моде времен Генриха III, подчеркивали стройные ноги Аглаэ и придавали всему ее облику восхитительно двусмысленный и слегка вызывающий вид.
За порогом особняка гостей ждал пышный прием – их встречал хозяин в великолепном вестибюле, отделанном зеленоватым мрамором, с расписным потолком. Оноре де Крейанкур принадлежал к роду лионских ткачей и шелкоделов, его семья разбогатела в годы революции на покупке и перепродаже национального имущества, а сам он изрядно увеличил семейный капитал удачной игрой на бирже и разумными инвестициями в горнорудное дело. Став обладателем изрядного состояния, в последние годы он дал волю своей мании величия – добавил к фамилии дворянскую частицу и заделался меценатом, возомнив себя новым Лоренцо Медичи[37]. При этом в искусствах-то он, возможно, кое-что смыслил, но, к несчастью для собственного эго, не обладал ни статью, ни великолепием сего прославленного образца для подражания. Крейанкур был пузат, тощие короткие ножки с трудом удерживали в вертикальном положении грушеподобную тушку, а одутловатое лицо покрывала сеть красных прожилок и пятен. Недостатки внешности он компенсировал финансовыми успехами, усердно приумножая фамильное состояние.
Верный своим амбициям, Крейанкур тем вечером облачился в тогу римского императора и водрузил на лысую макушку лавровый венок. Сейчас, стоя на возвышении, он получал нескрываемое удовольствие, приветствуя свысока каждого из гостей и выбирая для них по зрелом размышлении маску с изображением морды какого-либо тотемного животного. После этого приглашенные могли проследовать в анфиладу из четырех салонов на первом этаже, где были выставлены недавние приобретения хозяина. По мере того как залы заполнялись людьми, казалось, что они превращаются в диковинный зверинец, где, неузнанными в самых причудливых нарядах, беседуют и запросто оказываются рядом банкиры и писатели, волки и овцы, депутаты и актрисы, тигры и агнцы.
Когда Феликс Арвер со своими спутниками приблизился к Крейанкуру, тот поначалу окинул их взглядом без особого интереса, соизволив лишь отпустить ироничную ремарку в адрес поэта, единственного из четверки, кого он знал в лицо.
– А вот, стало быть, и наш прославленный литератор, каковой, если верить моему сыну, следует по стопам Гюго и уже наступает ему на пятки! Что ж, мой юный друг, надеюсь, ваши вирши блистательны, в отличие от вашего наряда! Ибо наряд ваш пребывает в столь плачевном состоянии, что вас нанял бы в шуты разве что Король Тюн[38].
Колкость в адрес Арвера была встречена хихиканьем всех, кто находился поблизости, после чего цезарь нынешнего вечера раздал первые три маски. К своему великому разочарованию, Арвер получил павлина; Самсону достался лис, а Мари-Рен – короткий плащ-домино с мордочкой косули. Когда настала очередь Аглаэ представиться, Крейанкур неторопливо оглядел ее с головы до ног, и в его поросячьих глазках мелькнул проблеск живейшего интереса.
– Ну наконец-то, – сладострастно осклабился он. – Какой очаровательный миньончик[39] к нам пожаловал. Бьюсь об заклад, у вас нынче вечером не будет отбоя от кавалеров. Я и сам охотно пригласил бы вас на первый танец, но, увы, уже дал обещание супруге. С кем имею честь?
– Аглаэ Марсо из Префектуры полиции, – отозвалась девушка без малейшего смущения. – Не стоит сожалеть об упущенной возможности, о великий цезарь, ибо, если мне и случается обнимать мужчин, то не для того, чтобы с ними повальсировать, а для того, чтобы надеть на них наручники.
– Женщина из полиции! – восторженно воскликнул Крейанкур. – Вот уж невидаль так невидаль! Вечер начинается с приятного сюрприза, и, похоже, их будет еще немало! Что ж, голубушка, раз уж вы показали нам свои коготки, только маска кошки будет достойна лишить нас удовольствия созерцать ваше очаровательное личико.