Бюро темных дел. Зловещая мелодия
По мере того как Берне излагал ему эту историю, Валантен все больше чувствовал себя ребенком, которому учитель повторяет невыученный урок. Ощущение было неприятное, но выбора у него не оставалось – если он хотел сохранить контроль над ситуацией, надо было узнать о ней как можно больше, пока его спутник, изменивший своей обычной привычке к молчанию, расположен к откровенному разговору.
– Вы же не хотите сказать, месье Берне, что герцогиня уже вернулась во Францию с твердым намерением поднять провинции на вооруженный мятеж? Это было бы чистейшим безумием!
– Но именно это она и сделала. Двадцать шестого апреля герцогиня с несколькими приближенными взошла на борт парового судна[48], и оно доставило их в Марсель. Через три дня она собиралась возглавить в этом городе восстание против местных властей. К счастью, и тут мы ее опередили. Вместо двух тысяч верных сторонников, на которых она рассчитывала, за оружие взялись всего шесть десятков, и ей пришлось отступить. Увы, после этого жалкого поражения ей удалось ускользнуть, и мы потеряли ее след.
– И вы думаете, что теперь она постарается добраться до Вандеи, чтобы предпринять там вторую попытку поднять мятеж?
Инспектор тайной полиции поморщился здоровой половиной лица:
– Я вообще не думаю, я выполняю приказы вышестоящих. А они как раз убеждены, что намерения герцогини Беррийской именно таковы. Но вот удастся ли ей достичь цели? Вандея наших тридцатых годов – это вам не Вандея тысяча семьсот девяносто третьего. Крестьяне уже не слишком расположены устраивать массовые заварухи, а многочисленное мелкопоместное дворянство неплохо устроилось при новой монархии и обрело тот уровень комфортной жизни, который ему не хочется терять. Но, разумеется, настроения мгновенно изменятся, если кое-кому удастся убедить это инертное пока еще население, что на их землях действуют лазутчики Луи-Филиппа.
– А это правда? Они там есть? – уточнил Валантен, заинтригованный нескрываемой иронией, которая прозвучала в последних словах Берне.
– Сами-то как думаете, дорогой вы мой? Разумеется, есть! Коли уж тайной полиции и надлежит где-то быть, так это в западных провинциях. Луи-Филипп со дня своего прихода к власти боится, что Вандея поднимется против него. Потенциальных смутьянов там хватает, нет смысла отрицать. Так мы взяли и отправили туда под видом шуанов[49] банды из бывших каторжников и старых солдат на нашем довольствии. Весь этот сброд получил задание дискредитировать настоящих партизан. Теперь они чинят там всякие непотребства под вопли «Да здравствует Генрих Пятый!», а потом повсюду, где набедокурили, имеют приказ публично раздавать друг другу медали и орденские ленты. Но все это не более чем детские игры по сравнению с недавними убийствами в Леже и той реакцией, которую они могут вызвать в местном обществе.
– Ну наконец-то, – вздохнул Валантен. – Я уж начал терять надежду, что вы когда-нибудь доберетесь до этих таинственных убийств, которые нам с вами нужно расследовать.
Берне сделал вид, что не заметил укора, и продолжил как ни в чем не бывало:
– Как уже говорил вам месье де Шанси, обе жертвы подозреваются в принадлежности к подпольной организации, созданной в Вандее для осуществления планов герцогини Беррийской. Но, судя по всему, их гибель никак не связана с политикой. Наши осведомители на местах сообщают, что некий англичанин, близкий к кругам легитимистов, привез с собой из Индии проклятие, которое и стало истинной причиной тех двух смертей. Должен сказать, что я в подобный вздор не верю ни на секунду, однако мои начальники, увы, склонны рассмотреть и такую версию. Это единственная причина, побудившая их привлечь к расследованию именно вас.
– Некий англичанин… индийское проклятие… – покачал головой Валантен. – Звучит весьма туманно и загадочно.
– На данный момент вам придется довольствоваться этими скудными сведениями, – заявил Берне с ухмылкой, – ибо мне ничего более не известно. И потом, это же вы у нас специалист по загадкам и всяким странностям. Вот и рассеете туман, когда мы прибудем на место.
– И с чего же прикажете мне начать?
Берне достал из кармана документ, щедро покрытый правительственными печатями, и протянул его Валантену:
– Будьте покойны, наши агенты уже подготовили почву. Это фальшивый паспорт на имя барона Валантена де Коза. В конце этой недели вас ждут в замке Мелье, принадлежащем Александру де Ларош-Сент-Андре. Этот господин – один из самых активных карлистов в регионе. Нам удалось убедить его, что вас к нему отправил парижский легитимистский комитет, чтобы пролить свет на недавние убийства. С его помощью вы быстро познакомитесь со многими сторонниками герцогини Беррийской.
– А вы тем временем чем собираетесь заниматься? Какова будет ваша роль?
– Вспомните последние слова месье де Шанси. Я должен оставаться в тени и действовать лишь в том случае, если вам будет угрожать непосредственная опасность. Посему я поселюсь на постоялом дворе в Леже под видом простого бродячего торговца и всегда буду на месте. Разумеется, мы заранее условимся о том, как вам быстро и незаметно связаться со мной в случае необходимости.
Поскольку в этот момент подошла служанка с яблочным пирогом, приготовленным специально для них владельцем заведения, двое мужчин прервали разговор, чтобы воздать должное кулинарным талантам хозяина.
* * *И за едой, и когда он уже поднялся в номер, Валантен напряженно обдумывал то, что услышал от инспектора Берне. Его нервозность усиливалась, это было уже не просто смутное беспокойство по поводу предстоящей миссии – молодой человек задавался вопросом, уж не само ли провидение заставило его против собственной воли вмешаться в династические дрязги королевства именно сейчас, после того как он недавно узнал, что его настоящий отец – герцог Ангулемский, старший сын Карла X. А если так и есть, как следует понимать эту иронию судьбы?
Из хоровода мыслей в его воспаленном мозгу под конец вырвалась и четко оформилась одна: тайна рождения делает из него весьма неудобного соперника не только для сторонников юного герцога Бордоского и его матери, герцогини Беррийской, но и для коронованного «короля французов»[50], под которым сейчас опасно шатается трон. И тут же со всей очевидностью возникла вторая: отныне и впредь никто не должен раскрыть эту тайну, в противном случае его жизнь повиснет на волоске…
Глава 6
Неожиданный арест
– Но это же очень странно, признайте! Пять дней никаких вестей! Ни ответа ни привета! Как мы можем быть уверены, что с ним все в порядке?
На последнем этаже Префектуры полиции в кабинете сотрудников Бюро темных дел не смолкали возмущенные возгласы Подвоха. Раскаявшийся жулик, нанятый Валантеном за многочисленные выдающиеся таланты – взломщика, шулера и вора, – никак не мог смириться с внезапным исчезновением шефа.
В данный момент этот карлик с золотыми руками без стеснения озвучивал то, о чем молчали два других члена сыщицкой команды. Однако, если Тафик и Аглаэ стеснялись выражать свои страхи в словесной форме, это не означало, что они меньше, чем их коллега, встревожены полным отсутствием новостей от Валантена, действительно не дававшего о себе знать со дня отъезда из Парижа. Инспектор покинул свои апартаменты на улице Шерш-Миди в воскресенье вечером. Уже настало утро пятницы, а от него не было ни слуху ни духу.
– Не надо задаваться такими вопросами – в порядке, не в порядке… – проворчал Тафик, незаметно ткнув Подвоха кулаком в бок и подбородком указав на Аглаэ, которая без остановки мерила шагами кабинет поодаль от них. – Этак беду накликать можно, если о плохом думать. А у нас к тому же нет никаких причин сомневаться, что с патроном все хорошо. Мадемуазель Аглаэ ведь прочитала нам отрывки из его письма, и оттуда следуют как минимум два очевидных вывода: ответственная миссия требует от него, во-первых, покинуть Париж, а во-вторых, какое-то время хранить молчание.
– И все равно! – пробормотал Подвох себе под нос. – Пять дней! Он же должен понимать, что мы тут с ума сходим!
Аглаэ прервала наконец свое блуждание по кабинету и посмотрела на товарищей с нежностью. Трогательно было видеть, как эти двое стараются скрыть от нее свои переживания. Они даже забыли о своих извечных политических спорах – вот уже три дня, как в этом кабинете не ломались копья на поле битвы между убежденным республиканцем Подвохом и бывшим мамелюком Великой армии Тафиком, боготворившим Наполеона.
Со своей стороны, Аглаэ тоже не могла отделаться от смутных опасений из-за долгого молчания Валантена. В письме он дал понять, что должен быть очень осторожным и соблюдать секретность, но девушка все же надеялась, что тот, кого она теперь считала своим суженым, быстро выйдет на связь, хотя бы для того, чтобы сообщить ей, что у него все нормально. Тем не менее сейчас мысли о Валантене отошли для нее на второй план. Больше всего ее заботило другое. Уже два дня она непрестанно думала о событиях в особняке Крейанкура. Баснословно богатый меценат был найден зарезанным в спальне второго этажа. Судя по всему, мотивом преступления была кража – из той же комнаты исчезли драгоценности, которые хранились в несгораемом шкафу и стоили целое состояние. Аглаэ не давал покоя инцидент, произошедший между ней и Крейанкуром незадолго до его убийства. О его домогательствах она до сих пор никому не рассказала. Между тем происшествие в кунсткамере нельзя было считать незначительным, и она не сомневалась, что полицейские, занятые расследованием преступления в особняке, сочли бы эти сведения важными. Ведь получалось, что, за исключением убийцы, она, скорее всего, была последним человеком, видевшим Крейанкура живым.
Так почему же она об этом умолчала?
Сейчас, обдумав все на свежую голову, Аглаэ корила себя за бездействие. Но в тот вечер, когда в особняк явились следователи и начали проводить опросы свидетелей на месте преступления, она попросту не сумела произнести ни слова. Что-то ее сдерживало. В попытке оправдать собственное молчание, девушка убеждала себя, что ее стычка с Крейанкуром не имела никакого отношения к убийству, однако в глубине души она должна была честно признать истинную причину: ей просто не хотелось рассказывать чужим мужчинам о том, что хозяин дома возомнил, будто она может ответить согласием на непристойное предложение. В особняке, перед лицом полицейских, Аглаэ испытывала смешанные чувства стыда и вины, как будто считала себя отчасти ответственной за приставания Крейанкура, а спустя несколько часов, вернувшись домой, разозлилась на себя за эти мысли. Нельзя было ничего утаивать! С какой стати она испытывает стыд, когда Крейанкур сам на нее напал, сам повел себя, как грязная скотина? Если женщины вызывают желание, они не должны этого стесняться, даже при том, что веками им внушали обратное. Нет, решительно, ей не в чем себя упрекать, и к тому же она правильно поступила, охладив пыл грубияна – а не надо было распускать руки! Так что напрасно она отказалась от дачи показаний своим коллегам на месте преступления. Сколько раз Валантен ей повторял, что в расследовании может пригодиться любая, самая незначительная деталь. И теперь она ужасно мучилась еще и оттого, что самый дорогой для нее человек не одобрил бы ее поступок.
И вот ведь незадача – Аглаэ не знала, как исправить свою ошибку. Открыть правду сейчас было бы затруднительно, пожалуй, даже невозможно. Сыщики удивятся, станут выяснять, почему она не сообщила об инциденте сразу. Возможно, даже поставят под сомнение ее версию – мол, если она так долго молчала, значит, у нее было что скрывать. Вдруг ее столкновение с Крейанкуром не ограничилось простым отпором сластолюбцу? Не исключено, что ссора перешла в драку и ей пришлось защищаться более активно, чем она говорит…
Девушка чувствовала себя загнанной в тупик. Исправить оплошность можно было только одним способом. Аглаэ надеялась, что дело, которым сейчас занимался окружной комиссариат, передадут бригаде «Сюрте». В этом случае ей достаточно будет спуститься на несколько этажей в кабинет Видока и все ему объяснить. Она была уверена, что добрый друг ни за что не усомнится в ее словах…
Размышления Аглаэ были прерваны очередным скорбным возгласом Подвоха. Бесследное исчезновение Валантена не давало ему покоя, он вцепился в эту тему, как будьдог, мертвой хваткой.
– Да согласитесь же, вся эта история – сущий ералаш! Внезапный вызов черт знает куда, спешный отъезд, таинственный человек в черном… Прямо как в бульварных романах, которые в газетах печатают на радость консьержам да нянькам! Я уже думать боюсь, в какую такую передрягу угодил наш патрон!
Тафик, похоже, и сам задавался тем же вопросом. Однако забота о чувствах Аглаэ заставила его расправить плечи и пренебрежительно взмахнуть рукой:
– А вот и не надо думать – мозги сломаешь, Подвох! Вот увидишь – дело само прояснится, не пройдет и пары дней. Мадемуазель Аглаэ получит от шефа новое письмо, и окажется, что он расследует какое-нибудь деликатное дельце, в котором поставлена под угрозу репутация большой шишки, ну или вроде того.
Его товарищ, большой любитель словесных баталий, уже хотел было затеять спор, даже вытянулся на цыпочках, но в этот момент постучали в дверь кабинета. Дежурный пришел сообщить Аглаэ, что в приемной одна посетительница просит о личной встрече с ней. По его описанию Аглаэ сразу поняла, что речь может идти только о Мари-Рен Гендорф. А это было, мягко говоря, странно. Когда-то им обеим пришлось познакомиться с полицейскими из службы надзора за нравами, и знакомство это оказалось столь неприятным, что с тех пор прекрасная белошвейка питала некоторое недоверие к силам охраны правопорядка. Она еще ни разу не приходила к Аглаэ в Префектуру. И сейчас привести ее сюда могла лишь крайняя необходимость.
Гадая, не связан ли этот неожиданный визит с драмой в особняке Крейанкура, девушка стремительно покинула кабинет на антресолях[51] и поспешила вниз по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек, так что старые перила заскрипели и задрожали по всей своей длине.
* * *Всякого, кто впервые оказывался в Префектуре на улице Иерусалима, это здание поначалу приводило в замешательство. Полицейские службы занимали не только всю бывшую резиденцию председателей Парижского парламента[52], но и примыкающие к особняку соседние постройки, так что весь этот архитектурный ансамбль являл собой сбивающий с толку лабиринт из лестниц, переходов, петляющих коридоров и обветшалых, плохо проветриваемых кабинетов. Здесь хватало также антресольных этажей, подвалов, тупиков, черных ходов и темных уголков. В обычное время это место напоминало растревоженный улей, где все гудело, мельтешило и всячески производило бурную деятельность; среди участвующей в ней разношерстной публики, вопреки стараниям бесперебойно сменявших друг друга префектов, трудно было отличить инспекторов от простых письмоводителей, а шпиков от жуликов, ожидающих допроса. Но по мере того как эпидемия холеры набирала силу, вся эта фауна куда-то расползлась, как по волшебству, и Префектура полиции походила теперь на огромный корабль, покинутый командой и готовый уйти под воду.
Как и во всем здании, ажитация в приемной на первом этаже тоже изрядно утихла. Вместо обычной толпы здесь сегодня томилось не больше полудюжины человек. Разносчик с Пон-Нёф – Нового моста – пришел писать заявление о краже товара; несколько студентов добивались свидания с их товарищем, которого ночью задержали за бунтарские песни. В уголке дремала женщина средних лет в растерзанной одежде – ее можно было принять в равной степени как за уличную торговку, так и за проститутку; напротив прикорнул пьянчуга, которого солдат муниципальной гвардии, должно быть, притащил, чтобы сдать в камеру, да так и забыл здесь по неизвестной причине.
Среди этих жертв кораблекрушения, выброшенных на берег ночью или утром самой судьбой, Аглаэ сразу увидела Мари-Рен. Побрезговав сесть на грязную скамью, подруга вышагивала туда-обратно, меряя широким шагом пространство от конторки дежурного до зарешеченного окна и нервно обкусывая ноготь на большом пальце.
Едва заслышав шаги на лестнице, прелестная белошвейка обернулась, издала при виде Аглаэ задушенный вскрик и устремилась ей навстречу. Лицо у блондинки было встревоженное и белое как мел, а покрасневшие глаза и опухшие веки выдавали, что она недавно плакала.
– Мари-Рен! Что стряслось? Выглядишь так, будто…
Аглаэ не успела договорить – подруга с разбегу бросилась в ее объятия, с таким натиском и отчаянием, что обе девушки пошатнулись и упали бы на плиточный пол, если бы Аглаэ не приложила все силы, чтобы удержать равновесие. Не успела она перевести дух, а Мари-Рен уже обеими руками вцепилась в ее платье и вскинула на подругу панический взгляд.
– Умоляю, сделай что-нибудь! – выговорила она между двумя всхлипами. – Ты… наша последняя надежда! Это ужасно… ужасно!
Осторожно высвободившись из объятий рыдающей девушки, Аглаэ постаралась ее успокоить ласковым словом:
– Ну что ты, что ты? Все хорошо. Я здесь, с тобой. Расскажи, что случилось.
Но Мари-Рен будто и не услышала – продолжала цепляться за нее что было сил, как утопающий за обломки корабля, и сбивчиво бормотала:
– Ты должна им сказать, должна… Они тебя послушают. Надо… тебе надо пойти со мной сейчас же и сказать им! Боже, это же немыслимо! Чудовищно!
Аглаэ поняла, что в таком состоянии Мари-Рен не даст ей внятных ответов. Поэтому она размахнулась и без предупреждения влепила белошвейке звонкую пощечину. Это возымело мгновенный эффект – Мари-Рен тотчас отпустила ее, замолчала и замерла на месте, свесив руки по швам и ошеломленно глядя на подругу. Пока она не осела на пол, как тряпичная кукла, Аглаэ поспешно обняла девушку за плечи, усадила на скамью и пристроила ее голову у себя на плече, гладя по волосам.
– Тише, тише… – шептала она, баюкая подругу, как ребенка. – Все будет хорошо. Расскажи мне, что произошло.
Белошвейка еще изредка вздрагивала от безмолвных всхлипов, но истерика у нее прекратилась. Наконец она достаточно отдышалась, чтобы проговорить упавшим голосом:
– Самсон… Самсона арестовали сегодня утром. Полицейские сказали, что это он мог убить Крейанкура!
Глава 7
Неопровержимые доказательства
У него была очень милая мордочка, крошечные ушки и большие черные шустрые глазки. Несмотря на упитанность, он легко и проворно вставал на задние лапки, кружился вокруг своей оси, как балерины на подмостках, и неутомимо подпрыгивал, чтобы завладеть орешком, которым дразнил его хозяин, не давая схватить угощение.
Сурок не терял надежды…
Объемный шарик из коричневого меха перекатывался в деревянном ящике с открытой крышкой, а ящик висел на ремне, перекинутом наискосок через плечо юного савояра[53]. Прирученный зверек без устали совершал пируэты, не выпуская из виду руку мальчика, и главное – вожделенный орешек, покачивавшийся над головой.
Пока публике не наскучило зрелище, мальчик бросил орех в пасть голодному напарнику, достал из кармана жилета рожок и наиграл несколько веселых трелей. Словно эхо долетело из далеких гор – сурок откликнулся переливчатым свистом, сорвав жидкие аплодисменты посетителей кафе. Мальчик поблагодарил публику и, сдернув шляпу, пошел с ней между столиками собирать жалкие лиарды[54] за свое выступление.
Аглаэ сделала ему знак приблизиться и бросила в шляпу монету в два франка. Мальчишеское лицо – парнишке было не больше двенадцати – тотчас просияло.
– Ничего себе! – возликовал он и подмигнул сурку: – Аж переднее колесо![55] Мамзель не только красотка, но и щедрая душа! Если бы она не была такой старой, я бы за ней приударил!
– Каков наглец! – возмутилась Аглаэ. – В деле галантных комплиментов тебе еще есть чему поучиться! Топай отсюда и купи себе еды, шалопай. Ты же тощий, как гороховый стручок!
Савояр заулыбался еще шире:
– Ну нет, такие добрые люди на земле не водятся, вы точно с неба упали! Коли нам суждено будет встретиться, а то и встречаться по-свойски, если станете-таки моей зазнобой, буду звать вас своим ангелочком!
Аглаэ, не сдержавшись, расхохоталась и отправила нахала восвояси, снисходительно махнув ему рукой. В городах Франции немало было таких оборванцев, парней и девчонок, покидавших родные Альпы и отправлявшихся бродяжничать. Они брались за любую черную работу. В Париже большинство юных савояров служили трубочистами – малый рост и вес позволяли им легко спускаться в каминные трубы. Но с наступлением хорошей погоды их услуги требовались все реже, и приходилось как-то выкручиваться, чтобы прокормиться.
– Не представляю, как у тебя еще сил хватает смеяться в такой момент, – насупилась Мари-Рен. И вздохнула: – Ни на секунду не сомневаюсь: Самсон стал жертвой чудовищного недоразумения. Как только полиция во всем разберется, его отпустят.
Девушки сидели за столиком в кабачке, находившемся в двух шагах от полицейского участка десятого округа. За окном было видно часового в будке у входа в это здание. Они прибыли сюда вместе со знаменитым Видоком почти час назад. Сразу после того, как Мари-Рен рассказала об аресте своего невезучего жениха, Аглаэ потащила ее в кабинет бывшего каторжника, а ныне начальника полицейской бригады «Сюрте», чтобы попросить его о помощи. Видок мгновенно откликнулся и предложил поговорить для начала с комиссаром округа, где произошло убийство.
– Что-то долго его нет, – заметила Мари-Рен тоненьким от переживаний голоском, еще и неприятно дрогнувшим. – А твой Видок вроде как думал, что ему быстро удастся все уладить, когда он поручится за Самсона.
Прекрасная белошвейка растеряла всю свою привычную беззаботность – глаза у нее потухли, руки дрожали, и она постоянно грызла ногти. За одну ночь куда-то испарилось все ее дерзкое обаяние. Сейчас девушку действительно было не узнать.
– Не надо так переживать, – попыталась приободрить ее Аглаэ. – Судьба Самсона в самых надежных руках. Либо Видоку удастся сразу добиться его освобождения, либо он расскажет нам, какие обвинения Самсону предъявили, и тогда мы вместе придумаем, как его оправдать и поскорее вытащить из тюрьмы. А пока, вместо того чтобы так себя терзать, лучше расскажи мне еще раз поподробнее, что у вас там происходило сегодня утром.
Мари-Рен вскинула поникшую голову и взглянула на подругу со скорбным недоумением – она не понимала, зачем опять заводить рассказ о постигшем ее несчастье, но была так измотана, что у нее не хватило сил возразить.
– Вчера вечером, – покорно заговорила она, – я пришла к Самсону в его каморку на чердаке доходного дома в квартале Сент-Авуа, как ты уже знаешь. Хозяйка дала мне пятничный выходной, и мы с Самсоном собирались провести целых два свободных дня в любовном гнездышке, как какие-нибудь богатенькие бездельники. Мой Самсон, конечно, любит напускать на себя геройский вид и горазд пофанфаронить, но на самом деле он у меня тихий и ласковый, как котенок. Сама знаешь – истинная натура человека всегда раскрывается в постели… – Хорошенькая блондинка сделала паузу, взор ее на мгновение затуманился в приступе нежности к жениху, но она тотчас снова погрустнела: – Только вот для простых людей даже любовь – непростая штука. Владелица доходного дома, где снимает комнату Самсон, печется о репутации своего заведения и запрещает жильцам приводить гостей. Приходится пробираться туда тайком, по-воровски. И вчера вечером он тоже мне напомнил, что нужно проскользнуть в дом незаметно. Наверное, поэтому легавые, которые пришли его арестовывать, думали, что он в комнате один, и вломились на рассвете всей толпой, высадив дверь.
– Неужели они действовали так грубо?
– Еще как! Эти дуболомы буквально свалились на нас как снег на голову! Только рассвело, мы с Самсоном спали обнявшись, утомленные ночными утехами… Да что я тебе буду говорить – ты сама прекрасно представляешь себе картину… И вдруг – бах! Бабах! Дьявольский грохот, дверь слетает с петель, и четверо здоровенных парней врываются в комнату с дикими воплями!
– Бедненькая моя! Ты, наверное, перепугалась до смерти!
– До умопомрачения! Я думала, небо рухнуло на землю! Не успела опомниться, а эти дикари уже выволокли Самсона из-под одеяла и заявили, что он подозревается в убийстве Оноре де Крейанкура. Бедняга был так ошеломлен, что не смог произнести ни слова в свое оправдание. Мне пришлось выступить в его защиту, пока он спешно одевался. Но эти грубияны даже не слушали – воспользовались тем, в каком виде нас застали, и откровенно таращились на мой зад!
Воспоминания об утренних событиях, по крайней мере, вывели Мари-Рен из подавленного состояния и вернули ей боевой дух. Аглаэ, именно для этого и заставившая подругу повторить рассказ, с облегчением увидела, что мертвенно-бледное лицо потихоньку обретает краски жизни.
– И все же кое-что меня сильно озадачивает в этой истории, – задумчиво нахмурившись, проговорила бывшая актриса. – Некоторые полицейские позволяют себе превышать должностные полномочия, но они так ведут себя только с опасными преступниками, чья вина не вызывает сомнений. Странно, что они устроили силовой захват простого подозреваемого, даже при том, что подозревается он в убийстве человека из богатого квартала…