Первым донёсся её голос — не крик и не призыв о помощи, а негромкая, исполненная достоинства ругань. Женщина сообщила своему сапогу, что оставит его в лесу, если тот ещё раз с неё свалится, затем добавила, чтобы он не смел делать вид, будто случившееся было её виной.

Обойдя молодую ель, я увидел её возле поваленного дерева. Она сидела на стволе, вытянув одну ногу, и пыталась привязать подошву полосой ткани. Рядом лежал слишком маленький для долгого пути дорожный мешок. Тёмное шерстяное пальто когда-то стоило дорого и хорошо сидело по фигуре, но теперь правый рукав был разорван, подол покрыт засохшей грязью, а меховой воротник свалялся от дождя.

Женщина была высокой и очень худой — не той естественной худобой, которую сохраняют столичные дамы прогулками и отказом от сладкого, а голодной, появляющейся после многих дней плохой еды. Скулы заострились, под глазами залегли тени, на щеке темнела царапина. Тёмные волосы она кое-как спрятала под платком, однако несколько прядей выбились и прилипли к лицу. Выглядела женщина так, будто дорога уже несколько раз её победила, но сама она об этом ещё не знала.

Под моим сапогом хрустнула ветка. Женщина вскинула голову, выхватила из-под пальто маленький револьвер и направила его мне в грудь. Сделала она это быстро и без испуганного крика, хотя оружие держала неправильно: слишком высоко подняла плечо и сильно согнула кисть, поэтому при выстреле ствол ушёл бы вверх.

Она приказала мне остановиться и положить оружие на землю. Я остановился, но винтовку снимать не стал. Женщина напомнила, что держит меня под прицелом, и после короткой паузы добавила, что револьвер заряжен.

— Не уверен, — ответил я.

Её глаза сузились. Были они серыми или голубыми, издалека не разобрать, но смотрела женщина так, словно уже распорядилась расстрелять нескольких человек и теперь решала, достоин ли я стать следующим. Я объяснил, что курок не взведён, барабан стоит неровно, а на рукаве нет следов оружейного масла. Она невольно взглянула на револьвер, и этого оказалось достаточно.

Я протянул руку, предложив проверить оружие. Женщина спросила, с какой стати должна мне доверять, однако после недолгого молчания всё-таки передала револьвер рукоятью вперёд. Барабан оказался пуст.

— Где патроны?

— Закончились.

— Тогда зачем угрожали?

— Вы ведь этого не знали.

Я вернул ей оружие. Прятала она его с прежним достоинством, но револьвер зацепился за подкладку, и ей пришлось несколько раз дёрнуть пальто. После этого женщина спросила, следил ли я за ней. Я ответил, что шёл по оставленным следам, потому что она свернула к разрушенному мосту. Слова о неверной дороге она пропустила мимо ушей, заявив, что прекрасно знает, куда направляется.

Поднявшись с дерева, женщина сразу пошатнулась, но сделала вид, будто всего лишь проверяет перевязанный сапог. Сил у неё почти не осталось: рука слегка дрожала, дыхание было слишком частым, а лицо приобрело ту неподвижность, с которой люди стараются скрыть слабость.

Я показал направление к главной дороге и объяснил, что через три дня она выйдет к селу возле переправы. Однако село ей было не нужно. Она собиралась попасть в Рябиновку возле Каменного озера, где когда-то жила её бабушка Пелагея.

Я знал несколько деревень с таким названием, но ни одной возле Каменного озера. Когда я спросил, в какой стороне его искать и чья это земля, женщина отвечала уклончиво, а затем призналась, что бывала там только в детстве.

— Лес меняется, — сказал я. — Дороги исчезают, мосты смывает, деревни переносят. Если вы помните путь ребёнком, ваших ориентиров может больше не быть.

— Деревня есть.

Уверенность в её голосе была почти упрямой, однако имя бабушки она произнесла совсем иначе, чем всё остальное: осторожно и без приказной резкости. На мгновение передо мной оказалась не надменная столичная женщина, а потерявшийся человек, который держится за единственное знакомое место.

Саня прислонился к дереву и наблюдал за нами с явным удовольствием. Когда я посмотрел в его сторону, незнакомка тоже обернулась, однако увидела только мокрые ели.

— Здесь кто-то есть?

— Нет. Показалось движение.

— Лес опасен?

— Если не знать, куда идёшь.

Она окинула взглядом мою форму, винтовку и дорожный мешок, после чего спокойно решила, что я должен проводить её до деревни. Не попросила, а сообщила об этом как об уже принятом решении. Я уточнил, куда именно я должен вести женщину, которая не знает ни положения озера, ни сохранившейся дороги, но она лишь заметила, что мы всё равно идём на север.

— Вам неизвестно, куда иду я.

— Вам, судя по всему, тоже.

Я посмотрел на неё внимательнее. Усталость, голод и пустой револьвер не мешали ей держаться так, будто за ближайшими деревьями ждал караул. На шее под расстёгнутым воротником блеснула тонкая цепочка, которую она сразу спрятала. На правой руке оставалось кольцо с тёмным камнем, стоившее, наверное, больше, чем всё моё имущество вместе с винтовкой.

Назвалась она Варварой Ковалёвой. Перед фамилией чуть помедлила, словно выбирала её среди нескольких возможных. Я спросил, не из Столицы ли она, и Варвара тут же насторожилась. Пришлось объяснить, что в деревнях редко требуют сложить оружие таким голосом, будто следом стоит вооружённая охрана. Варвара ответила, что когда-то охрана действительно была, но теперь все её сопровождавшие погибли.

— На войне? — спросил я.

— Война закончилась.

— Она не везде закончилась одновременно.

Варвара посмотрела на мою форму и негромко сказала, что для некоторых война вообще никогда не заканчивается. Последняя фраза относилась уже не к её погибшим спутникам, а ко мне, но спорить я не стал.

Саня тихо посоветовал дать ей сухарь. Я велел ему не вмешиваться, чем немедленно привлёк внимание Варвары. Она снова спросила, часто ли я разговариваю с теми, кого рядом нет. Я ответил, что лишь тогда, когда среди присутствующих не находится подходящего собеседника. Саня одобрительно присвистнул, а Варвара окончательно решила, что встретила либо сумасшедшего, либо деревенского грубияна.

Я снял мешок, достал половину сухаря и протянул ей. Варвара отказалась, заявив, что не просила помощи, хотя взгляд её задержался на хлебе чуть дольше, чем следовало. После этого она предложила деньги за еду и сопровождение, коснувшись кольца.

— Хотите отдать его первому встречному?

— Вы не первый встречный, а офицер церковной армии.

— Бывший офицер.

— Присяга бывшей не бывает.

— Бывает. Война закончилась во вторник.

Я добавил, что форма вообще мало говорит о порядочности человека. Варвара убрала руку от кольца, но от намерения нанять меня не отказалась. Мне пришлось объяснить, что путь до неизвестной деревни может занять несколько месяцев: весенние дороги размыты, переправы снесены, а по прямой через лес не пройти. Услышав это, она впервые по-настоящему испугалась, хотя почти сразу скрыла страх за привычным раздражением и повторила, что тем более нуждается в проводнике.

— Нет, — сказал я.

Она явно не ожидала отказа. Несколько мгновений Варвара смотрела на меня, словно предполагала, что я одумаюсь и исправлю допущенную ошибку. Затем спросила почему. Я ответил, что не знаю ни её, ни деревни и не собирался становиться проводником. На это Варвара неожиданно рассмеялась — негромко и устало, но вполне искренне. Смех совершенно не подходил её строгому лицу и повелительному голосу.

— Как вас зовут?

— Тихон.

Она повторила моё имя, стараясь сохранить серьёзность, но уголки губ уже дрогнули. Потом всё-таки не удержалась и спросила, не нашлось ли имени потише.

Саня расхохотался. Я посмотрел на него, однако тот отвернулся к деревьям, притворяясь, что его чрезвычайно заинтересовали птицы.

— Нашлось, — ответил я. — Да вам не подошло, Царица.

Варвара сразу перестала улыбаться и потребовала больше её так не называть. Я заметил, что прозвище ей вполне подходит, особенно если она продолжит распоряжаться незнакомыми людьми. Варвара возразила: она не распоряжается, а предлагает работу. Пришлось напомнить, что сначала она приказала проводить её, затем решила, что мы идём вместе, и только потом предложила в уплату кольцо. Если всё это считалось просьбой, столичный язык за годы войны сильно изменился.

Она выпрямилась, и даже в рваном пальто, с перевязанным сапогом и пустым револьвером действительно стала похожа на царицу, которой сообщили о мятеже в дальней провинции.

— Хорошо, — произнесла Варвара после паузы. — Пожалуйста, проводите меня до деревни моей бабушки.

Просьба далась ей тяжелее, чем угроза оружием.

Я почти согласился. Достаточно было посмотреть на её дрожащие руки, голодное лицо и кое-как привязанную подошву, чтобы понять: одна она не дойдёт даже до ближайшего села. Оставлять её в таком состоянии было неправильно, а сама мысль о возможной беде уже начинала превращаться во внутреннее обязательство.

Именно поэтому я снова ответил отказом.

Саня перестал улыбаться, но ничего не сказал. Варвара ещё некоторое время ждала, затем наклонилась, подняла маленький дорожный мешок и перекинула через плечо. Ремень попал на порванный рукав, она поморщилась, но быстро вернула лицу прежнее выражение.

Я объяснил, как вернуться на главную дорогу, и велел держаться северного направления до переправы. Варвара сухо поблагодарила. Проходя мимо, она пахла сырой шерстью, дымом и едва уловимыми дорогими духами, совершенно неуместными среди весеннего леса.

— Револьвер спрячьте глубже, — сказал я ей вслед. — Разбойник увидит оружие и решит, что у вас есть патроны. Потом расстроится.

— Благодарю за заботу.

— Это не забота.

— Разумеется.

Варвара скрылась за поворотом. Некоторое время я слышал её неровные шаги, хруст снега и шорох задетых веток, затем из-за деревьев донёсся голос. Сначала она сообщила, что ненавидит этот лес, после короткой паузы добавила сапоги, а ещё через несколько шагов причислила к ненавистным вещам деревенского идиота.

Саня стоял рядом и смотрел ей вслед с той довольной улыбкой, которая всегда предшествовала неприятному разговору.

— Понравилась, — сказал он.

— Тебе все нравились.

— Я не про себя.

Я ответил, что Варвара высокомерна, совершенно не подготовлена к дороге и лжёт почти в каждом ответе. Саня заметил, что для человека, которому она безразлична, я удивительно хорошо запомнил всё сказанное. Я не стал спорить, лишь поднял мешок и пошёл обратно к развилке.

Дорога на север лежала в той же стороне, куда направилась Варвара, однако я двигался медленно, позволяя расстоянию между нами увеличиться. Саня напомнил о сухаре. Я сказал, что она сама отказалась, но он предложил оставить хлеб на поваленном дереве. Варвара наверняка сочла бы это жалостью, а жалость, судя по её поведению, воспринимала тяжелее голода.

— Значит, не жалеешь? — уточнил Саня.

— Нет.

— Хорошо. Тогда вернёшься только тогда, когда она действительно попадёт в беду. Так будет гораздо разумнее.

Я остановился и посмотрел на него. Саня стоял посреди дороги, засунув руки в карманы шинели, и улыбался без всякой насмешки, словно заранее знал что-то, до чего я ещё не успел додуматься.

— За несколько вёрст человек не успевает попасть в настоящую беду.

— Конечно, командир.

— И перестань так меня называть.

— Как скажешь, командир.

Он пошёл вперёд, насвистывая старую походную песню, а я двинулся следом. Солнце клонилось к лесу, длинные тени пересекали дорогу, с северной стороны тянуло холодом. Где-то в глубине чащи прокричала птица, звук повторился дважды и внезапно оборвался.

До темноты оставалось несколько часов. Этого времени Варваре должно было хватить, чтобы выйти на главную дорогу и найти сухое место для ночлега. Я повторил эту мысль один раз, затем второй, а через полверсты поймал себя на том, что больше не слушаю Санину песню.

Я прислушивался, не раздастся ли впереди голос Варвары.

Глава 5 - Медведь

Выстрел раздался, когда я уже почти убедил себя, что Варвара добралась до главной дороги. Звук пришёл издалека, приглушённый лесом, но ошибиться было невозможно: короткий сухой хлопок маленького револьвера прокатился между деревьями и оборвался, не получив ответа. Птицы поднялись над елями, сделали несколько беспокойных кругов и снова скрылись в чаще, после чего лес вернул себе прежнюю тишину, только теперь она казалась настороженной.

Я остановился посреди дороги и прислушался, ожидая второго выстрела или человеческого крика. До развилки оставалось около версты, Варвара должна была находиться где-то впереди, если опять не свернула, а её револьвер был пуст — я сам открывал барабан и видел шесть тёмных гнёзд без патронов. Можно было решить, что стрелял охотник или кто-нибудь из путников, но человек, которому действительно требовалась помощь, часто успевал выстрелить только один раз.

Саня перестал насвистывать и напомнил, что я не давал Варваре никаких обещаний, а значит, могу спокойно идти дальше. В его голосе не было насмешки, и оттого становилось только хуже. Я сделал несколько шагов по направлению к развилке, снова остановился и вспомнил дрожащие руки Варвары, её порванный сапог и маленький мешок, в котором не могло находиться ничего необходимого для ночёвки.

— Она сказала, что патроны закончились.

— Значит, соврала, — ответил Саня. — Ты ведь сразу понял, что она умеет.

Я повернул обратно. Первые десятки шагов старался идти быстро, но не бежать, затем дорога изогнулась, лес скрыл развилку, и притворяться стало не перед кем. Левая нога сразу отозвалась болью, потому что ещё не восстановилась после работы на пепелище. Колено плохо сгибалось, сапог скользил на мокрых корнях, ремень мешка бил по боку, но я продолжал, помогая себе винтовкой на подъёмах. Саня держался рядом без всякого усилия и поинтересовался, зачем так торопиться, если я всего лишь хочу узнать причину Варвариной лжи. Я ответил, что у мёртвой спросить не получится, после чего он надолго замолчал.

До поваленного дерева я добрался быстрее, чем рассчитывал. Варвары там не было. На снегу сохранилось место, где лежал её мешок, рядом осталась полоса ткани, которой она привязывала подошву. Следы вели обратно к развилке, но не доходили до неё: через несколько сотен шагов женщина сошла с дороги в лес.

Она двигалась быстро, почти бежала, часто оступалась и цеплялась за ветки. Рядом с её следами сначала ничего не было, затем на влажной земле появился широкий смазанный отпечаток, а чуть дальше — ещё один. Медвежья лапа была крупной и глубоко продавила размокший грунт. Зверь ставил правую переднюю конечность неровно, на краю следа темнела кровь.

Я снял винтовку, проверил патронник и пошёл дальше, теперь уже стараясь не шуметь. Раненый медведь весной опаснее голодного, особенно если его подняли раньше времени или загнали люди. Судя по следам, зверь сначала шёл в стороне от дороги, потом пересёк путь Варвары. Она отступила, упала, поднялась и побежала в лес, сделав именно то, чего делать не следовало.

В нескольких местах снег был разрыт до земли, на молодой осине остались глубокие следы когтей. Возле корней лежала маленькая гильза, ещё сохранявшая тепло после выстрела, а значит, Варвара находилась близко. Я позвал её, однако лес не ответил. Ветер дул мне в лицо, приносил запах мокрой шерсти, прелых листьев и крови. Чем дальше я заходил, тем страннее становилась тишина: птицы исчезли, даже ручьи словно зазвучали тише, а между тесно стоявшими елями стелился редкий серый туман.

Следы вывели к неглубокому оврагу. Через него упала большая сосна, выворотив корни и подняв над землёй стену из мёрзлой земли. Возле этой стены стоял медведь — огромный, но такой худой, что под мокрой свалявшейся шерстью проступали рёбра. На правой передней лапе затянулась проволочная петля, глубоко врезавшаяся в мясо. Обрывок проволоки волочился следом и цеплялся за корни. На плече темнела свежая рана от револьверной пули, слишком маленькая, чтобы остановить зверя, но достаточно болезненная, чтобы окончательно его разъярить.

Варвара стояла за вывороченными корнями. Подняться выше она не могла: сапог окончательно развалился, нога соскальзывала с мокрой земли. Пустой револьвер по-прежнему был зажат в руке. Она прижималась спиной к земляной стене, дышала открытым ртом и старалась не двигаться. На виске темнела кровь, однако серьёзных ран я не заметил.

Медведь поднялся на задние лапы, и тогда я крикнул. Зверь опустился и повернул голову, Варвара тоже посмотрела в мою сторону. На одно короткое мгновение в её лице появилось такое облегчение, что она сразу попыталась скрыть его за привычной строгостью.

Я велел ей не двигаться и стал медленно отходить в сторону, заставляя медведя повернуться следом. Убивать зверя не хотелось. Он был ранен людьми, измучен проволокой и, скорее всего, не преследовал Варвару, пока она не побежала и не выстрелила. Однако если он снова направится к ней, причина уже не будет иметь значения.

Подняв винтовку, я выстрелил в землю перед его лапами. Грохот ударил по оврагу, с деревьев посыпался снег. Медведь отшатнулся, взревел и развернулся ко мне, после чего сделал первый тяжёлый шаг. Проволока тянулась за ним, оставляя на снегу тонкую красную линию.

Я отступал медленно, стараясь увести зверя от поваленного дерева. Между нами оставалось около двадцати шагов — слишком мало для спокойного выстрела и слишком много, чтобы понять, решился ли он на бросок. Винтовка была направлена ему в грудь. Одного движения пальца хватило бы, однако я продолжал смотреть на проволочную петлю и вспоминал заграждения, оставшиеся по всему Приграничью. Люди ушли, война закончилась, а железо продолжало ловить всё живое.

Пяткой я нащупал корень в тот же момент, когда Варвара предупредила меня. Левая нога подогнулась, боль ударила под колено, и я едва не упал. Медведь рванулся вперёд. На прицеливание времени не осталось, поэтому я выстрелил рядом с его головой, целясь в толстую сухую ветку над оврагом. Пуля не перебила её полностью, но дерево треснуло, и под тяжестью мокрого снега ветка рухнула между нами. Зверь дёрнулся в сторону, а я успел перекатиться за ствол сосны и подняться на здоровую ногу.

Медведь ударил лапой по упавшей ветке, разбрасывая снег и щепки, затем снова повернулся ко мне. Я перезарядил винтовку, хотя ствол дрожал от боли в ноге. Теперь пуля вошла бы точно в грудь.

— Не заставляй, — сказал я.

Зверь тяжело дышал, из пасти шёл пар, маленькие глаза почти скрывались под мокрой шерстью. Лес вокруг оставался неподвижным, словно ждал нашего решения. Потом за моей спиной раздался сухой треск: Варвара выбралась из укрытия, подняла длинную ветку и ударила ею по стволу. Медведь повернул голову, на мгновение потеряв меня из виду.

Этого оказалось достаточно. Я отступил в сторону, освобождая зверю путь к чаще. Несколько мгновений он переводил взгляд с меня на Варвару, потом тяжело переступил через сломанную ветку и пошёл вдоль оврага. Проволока звенела, цепляясь за кусты. Один раз медведь остановился и оглянулся, затем исчез среди елей, хотя запах мокрой шерсти и крови ещё долго держался в воздухе.

Я не сразу понял, что продолжаю целиться в пустое место. Опустив винтовку, сделал вдох и почувствовал, как ослабла левая нога, поэтому пришлось опереться рукой о ствол. Варвара подошла ближе. Платок она потеряла, волосы рассыпались по плечам и запутались в ветках, на виске была неглубокая царапина, ладонь ободрана, пальто порвано ещё сильнее. При всём этом она первым делом посмотрела на мою ногу и велела сесть.

Приказной тон сохранился, но теперь за ним слышался испуг. Я хотел напомнить, что не нуждаюсь в распоряжениях, однако колено снова подогнулось, и спорить оказалось неудобно. Пришлось опуститься на поваленный ствол и вытянуть ногу.

Варвара подошла ещё ближе, собираясь осмотреть старый шрам, но я остановил её и предложил сначала привести в порядок собственное лицо. Она открыла рот для возражения, потом неожиданно рассмеялась. Смех быстро оборвался, Варвара закрыла лицо ладонями и несколько раз тяжело вдохнула. Плечи задрожали. Я не понял, смеётся она или плачет, а потому отвернулся и занялся винтовкой, позволяя ей самой выбрать, чем считать эту слабость.

Саня сидел на другом конце ствола. Во время встречи с медведем он исчез, а теперь вернулся, как всегда появляясь после того, как помощь становилась не нужна.

— Узнал, зачем она соврала про патроны? — спросил он.

Я не ответил. Варвара опустила руки и поинтересовалась, опять ли я разговариваю с пустотой. Пришлось сказать, что всего лишь рассуждаю вслух, а затем показать найденную гильзу. Варвара призналась: один патрон она спрятала в кармане, опасаясь, что я заберу оружие, если увижу его заряженным.

План оказался разумным ровно до встречи с медведем. Пуля лишь ранила зверя и сделала его опаснее. Когда я указал на это, Варвара напомнила, что медведь уже шёл к ней и ждать дальнейшего развития событий она не собиралась. Спор быстро вернул ей привычную резкость, что было лучше дрожи и попыток скрыть слёзы.

Я достал чистую ткань, смочил водой и протянул Варваре. Она попыталась вытереть кровь, но только размазала её по виску, поэтому пришлось забрать ткань и самому очистить царапину. Варвара замерла, но не отстранилась. Вблизи она выглядела ещё более измученной: губы побелели, под глазами залегли глубокие тени, на коже выступил холодный пот.

На вопрос о еде она ответила уклончиво, а затем заявила, что ела сегодня, хотя не смогла вспомнить что именно. Я достал половину сухаря, которую уже предлагал ей возле поваленного дерева. На этот раз Варвара взяла хлеб без возражений и стала медленно жевать маленькими кусочками. Попыталась вернуть остаток, но я велел доесть всё, заверив, что у меня остаются запасы.

Саня посмотрел на почти пустой мешок, однако промолчал.

Пока Варвара ела, я осмотрел следы вокруг поваленной сосны. Проволока на лапе была частью военной растяжки, оставленной возле давно исчезнувшего укрепления. Медведь мог таскать её несколько недель. Вряд ли он вернётся, но оставаться поблизости не следовало, особенно после наступления темноты.

Вернувшись, я обнаружил Варвару возле открытого вещевого мешка. Она нашла последний сухарь и теперь держала его на ладони, глядя на меня без привычного превосходства. Обман оказался слишком очевидным: отдав ей еду, я сам остался почти без припасов. Варвара аккуратно завернула хлеб, положила обратно и затянула мешок.

— Зачем вы вернулись? — спросила она.

Самым простым ответом был выстрел, но Варвару он не удовлетворил. Она напомнила, что я отказался её сопровождать и назвал чужие неприятности не своим делом, однако после первого же звука побежал в лес. Я мог бы сослаться на офицерскую привычку возвращаться на выстрелы, и именно это сделал, хотя оба поняли, что ответ неполный.

Правда требовала признать: с того момента, как я увидел женские следы на дороге, я уже считал себя ответственным за то, куда они приведут. Неспособность пройти мимо однажды стоила Сане жизни, но даже после этого я не научился поступать иначе.

Варвара не стала добиваться продолжения. Она отвернулась к лесу и тихо поблагодарила меня. Когда я переспросил, то заявила, что мне послышалось, и снова стала прежней — надменной, раздражённой и потому живой.

Поднявшись, я попробовал перенести вес на левую ногу. Колено держало, но при каждом движении внутри будто поворачивался тупой осколок. До главной дороги можно было добраться, если идти медленно, а там следовало найти место для ночлега и решить, что делать дальше.

Варвара потянулась за своим дорожным мешком, но я забрал его и привязал поверх своего. Она возразила, напомнив о больной ноге, однако я указал на окончательно развалившийся сапог. Спорить Варвара могла долго, идти — едва ли, поэтому в конце концов протянула мне пустой револьвер, назвав это хотя бы небольшим облегчением поклажи. Оружие весило меньше сухаря, но я всё же убрал его в наружный карман.

Мы выбрались из оврага и направились к дороге. Варвара хромала из-за сапога, я — из-за колена, так что со стороны мы, вероятно, напоминали остатки плохо организованного отступления. Она держалась рядом, хотя узкой тропы хватало только одному, и несколько раз молча придерживала ветки, чтобы они не били меня по лицу.

<<1 2 3 4 5 6 >>

На страницу:

Перейти

3 из 6