Пока идут часы

Глава 6 - Первое обещание

Ночью похолодало. Ветер сменился, разогнал туман и принёс с севера сухой мороз, который затянул лужи льдом, прихватил края мокрого снега и заставил деревья негромко потрескивать. Крыша дорожного навеса не защищала от сквозняка, поэтому огонь приходилось поддерживать до самого рассвета. Я несколько раз просыпался, подбрасывал ветки и прислушивался к лесу, затем снова проваливался в тяжёлый сон, в котором куда-то шёл, но всякий раз возвращался к одному и тому же перекрёстку.

Варвара спала на скамье, завернувшись в пальто и мою шинель. От шинели она сначала отказалась, заявив, что мне она нужнее, но спорить после пережитого с медведем долго не смогла. Ночью Варвара несколько раз вздрагивала, что-то шептала и прижимала ладони к груди, будто защищала спрятанную под одеждой цепочку. Один раз она резко села и посмотрела на меня, не узнавая. В её расширенных глазах отражался огонь.

— Всё спокойно, — сказал я.

Она оглядела навес, лес и собственные руки, словно проверяя, на месте ли окружающий мир, затем легла обратно. Утром Варвара наверняка сделала бы вид, что ничего не произошло, поэтому расспрашивать я не стал.

Перед рассветом боль в ноге усилилась. Колено распухло и почти не сгибалось, под старым шрамом пульсировало, словно там снова двигался осколок. Я растёр ногу, туго перевязал полосой ткани и надел сапог прежде, чем проснулась Варвара. Несколько шагов вокруг навеса дались тяжело, но постепенно сустав разработался. До ближайшего поселения оставалось около двух дней обычного пути, а если двигаться медленно — три. Там можно было найти лекаря, припасы и кого-нибудь, кто согласится вести Варвару дальше.

Всё было решено. Требовалось лишь выполнить обещание.

Я поставил котелок на огонь и сварил жидкую похлёбку из остатков крупы. Варвара проснулась от запаха, села и некоторое время молча смотрела на шинель, будто не понимала, как та оказалась у неё на плечах. Затем аккуратно сложила её, разгладила ладонью влажную ткань и положила рядом со мной.

При дневном свете последствия вчерашнего стали заметнее. На виске Варвары темнела царапина, пальцы распухли, под глазами лежали глубокие тени. Волосы она снова собрала и перевязала найденной лентой, а порванный рукав подвернула так, чтобы повреждение выглядело почти намеренным. Особенные усилия Варвара потратила на выражение лица, вернув ему обычное недовольство окружающим миром.

Она попробовала похлёбку и спросила, всегда ли я готовлю настолько плохо. Я ответил, что вчера она была менее разборчива, но Варвара напомнила: вчера ей угрожал медведь, а сегодня только мой завтрак, поэтому требования изменились. После этого она всё равно съела две порции и вытерла миску кусочком сухаря.

Сапог пришлось чинить заново. Полоса ткани размокла и уже не держала подошву, поэтому я отрезал кусок кожи от внутренней части своего вещевого мешка, проколол отверстия шилом и стянул всё тонкой проволокой. Варвара наблюдала за работой, сидя на краю скамьи. Когда я попросил подержать сапог, она взяла его двумя пальцами, словно это было неизвестное лесное животное, способное укусить.

— Никогда не чинили обувь? — спросил я.

— Для этого были другие люди.

— Где они теперь?

Вопрос вырвался прежде, чем я успел его остановить. Варвара сразу отпустила сапог и отвернулась к дороге. Я мог бы извиниться, но тогда пришлось бы признать, что намеренно избегаю любой правды, способной причинить ей боль. Вместо этого продолжил работу, стараясь затянуть проволоку так, чтобы она не натирала ногу.

Через некоторое время Варвара снова взялась за сапог. Теперь держала крепко и не жаловалась на грязь.

Когда всё было готово, она надела его, прошлась вдоль навеса и признала, что идти можно. Благодарности не последовало, но я её и не ждал. У Варвары существовал собственный способ принимать помощь: сначала она делала вид, что помощь ей не требуется, затем находила в результате недостаток и только после этого начинала пользоваться им как чем-то само собой разумеющимся.

Солнце поднялось над лесом, и тонкий лёд на лужах начал ломаться. Мы затушили костёр, собрали вещи и вышли на северную дорогу. Варвара попыталась забрать свой мешок, но я не отдал, сославшись на неисправный сапог. Она посмотрела на мою ногу, однако спорить не стала. Это беспокоило больше возражений.

Первые несколько вёрст прошли спокойно. Дорога тянулась между высоких сосен, иногда спускалась в низины, залитые талой водой, затем снова поднималась на сухие песчаные гряды. На солнечных склонах уже появились первые цветы — маленькие жёлтые головки среди почерневшей травы. Варвара несколько раз останавливалась, чтобы рассмотреть их, но, замечая мой взгляд, тут же начинала поправлять сапог или осматривать дорогу.

Она спрашивала о расстоянии до поселения, о возможных ночлегах и о том, встречаются ли здесь разбойники. Я отвечал коротко, потому что точных сведений не имел. Война закончилась недавно, заставы пустели быстрее, чем церковная власть успевала присылать новые патрули, а солдаты, не нашедшие дома и работы, нередко оставались в лесу с оружием. Некоторые нападали на путников, другие собирались в отряды и называли себя защитниками дорог. Разница между ними становилась заметна только после того, как человек отказывался отдать припасы.

Варвара выслушала это внимательно, затем поинтересовалась, почему бывший офицер путешествует один, если дорога настолько опасна. Я ответил, что одному проще. Она заметила: вчера эта простота едва не закончилась тем, что я не смог подняться после встречи с медведем. Пришлось объяснить, что причиной была старая рана, а не сама дорога, и никакой опасности она не представляет.

— Тогда почему хромаете сильнее, чем вчера?

— Не сильнее.

Варвара ничего не сказала, однако начала идти медленнее. Она делала это незаметно, останавливаясь возле ручьёв, рассматривая следы или задавая вопросы о деревьях. Мне понадобилось некоторое время, чтобы понять: теперь уже не я подстраиваюсь под неё, а она позволяет мне сохранять видимость нормального шага.

Это раздражало. Вместе с раздражением появилось странное облегчение, которое раздражало ещё сильнее.

Саня шёл по другой стороне дороги. Утром он почти не появлялся, только изредка возникал между деревьями, будто сопровождал нас на расстоянии. Теперь приблизился и некоторое время молча наблюдал за Варварой.

— Умная, — сказал он наконец.

— Не особенно. В лесу едва не погибла.

— Зато поняла то, что ты скрывал.

— Я ничего не скрывал.

— Конечно. Просто перевязал ногу до рассвета, пока никто не видел.

Я попросил его не вмешиваться. Варвара, услышав мои слова, посмотрела в сторону Сани, но спрашивать ничего не стала. Похоже, она начинала привыкать к тому, что её проводник время от времени обращается к пустому лесу.

К полудню дорогу пересёк широкий поток талой воды. Летний ручей здесь был неглубоким, однако весной разливался на несколько десятков шагов. Вода шла быстро, несла ветки, куски льда и прошлогоднюю траву. Старые мостки унесло, от них остались два столба возле берега.

Я нашёл место, где поток разделялся на несколько рукавов, и начал укладывать поперёк камни. Варвара попыталась помочь, но дважды выбрала слишком тяжёлые, а на третий раз поскользнулась и едва не упала в воду. Пришлось велеть ей собирать длинные ветки. Это поручение оскорбило её меньше, чем я ожидал. Через полчаса у нас появилась ненадёжная, но пригодная переправа.

Сначала перешла Варвара. Она двигалась осторожно, поставив ноги боком и держась за протянутую жердь. На середине вода поднялась выше сапог, течение развернуло её, однако она устояла и добралась до другого берега. Затем наступила моя очередь.

Первый рукав я прошёл без труда, на втором левая нога попала между камнями. Колено прострелило болью, жердь вырвалась из руки, и течение потянуло меня в сторону. Я успел ухватиться за ветку, но выбраться сразу не смог.

Варвара вернулась в воду, хотя я велел ей оставаться на берегу. Она схватила меня за ремень мешка и потянула к себе. Помощи в этом было немного — скорее мне пришлось удерживать нас обоих, — но её присутствие позволило освободить застрявшую ногу и подняться.

На другом берегу Варвара потребовала остановиться и осмотреть колено. Я отказался, напомнив, что до ночлега оставалось несколько часов. Она заявила, что в лесу обязалась слушаться меня только по вопросам, в которых я сохраняю способность рассуждать. Я хотел спросить, когда она успела взять на себя такое обязательство, однако стало ясно: если мы продолжим спорить стоя в мокрой одежде, пользы не будет никому.

Мы устроили короткий привал на сухом склоне. Я снял сапог и обнаружил, что повязка пропиталась водой, а кожа вокруг шрама стала горячей. Варвара молча собрала сухие ветки, развела небольшой огонь и нагрела воду. Делала она всё неправильно: сложила ветки слишком плотно, едва не обожгла рукав и несколько раз задымила весь склон, но помощи не попросила. В конце концов огонь всё-таки разгорелся.

Она протянула мне тёплую ткань для колена. Я хотел сказать, что в этом нет необходимости, но Саня, сидевший рядом с костром, покачал головой. Пришлось принять ткань и поблагодарить. Варвара ответила, что просто не собирается провести остаток пути, таща меня на себе.

Пока одежда сохла, мы уточнили условия нашего совместного путешествия. Я должен был довести Варвару только до ближайшего безопасного поселения, а не до деревни Пелагеи. В лесу она обязалась слушать мои указания, не сходить с дороги и не скрывать оружие. Последнее требование вызвало недовольство, однако после встречи с медведем возражать было трудно. В ответ Варвара потребовала, чтобы я сообщал, если не способен идти, и не изображал здоровье, которого у меня нет.

Я согласился слишком быстро, заранее зная, что выполнять это условие не стану.

К вечеру мы добрались до сухого елового острова посреди низины. Земля там возвышалась над водой, деревья защищали от ветра, а неподалёку журчал чистый ручей. Для ночлега место подходило. Я выбрал участок между корнями старой ели, собрал камни для очага и показал Варваре, где искать сухие ветки под нижними лапами деревьев.

Она вернулась с охапкой хвороста и несколькими сырыми поленьями, которые пришлось отложить. После этого попробовала поставить навес из плащевой ткани, запуталась в верёвке и сердито заявила, что в Столице палатки выглядели иначе. Я спросил, часто ли она ставила их в Столице. Оказалось, никогда, но это не мешало ей быть уверенной, что делалось всё совершенно не так.

Несмотря на усталость, к ужину Варвара немного ожила. Она рассказывала о городских зимних садах, в которых деревья цвели даже во время морозов, о стеклянных галереях, музыке и фонарях, зажигающихся сразу на целой улице. Говорила насмешливо, будто сама не скучала по этим вещам, однако иногда замолкала на середине предложения и смотрела в огонь.

Я пытался представить её прежнюю жизнь, но видел только большой дом с множеством дверей, за которыми никого не было. Варвара не назвала ни одного человека. Ни родителей, ни друзей, ни тех, кто ставил за неё палатки и чинил обувь. Лишь однажды упомянула собак, которые спали в её комнате и постоянно портили дорогую мебель. Тогда её лицо изменилось, стало мягче, и она сразу перевела разговор на другое.

Когда ужин закончился, я поставил возле костра три места. Одно занял сам, второе оставил Варваре, третье, чуть в стороне, сохранил свободным. Она вернулась от ручья и села именно туда.

Я схватил её за руку и поднял прежде, чем успел объяснить.

Варвара испуганно отступила. Кружка выпала из её рук, ударилась о камень, остатки воды залили землю. Несколько мгновений она смотрела на мои пальцы, всё ещё сжимавшие её запястье, затем медленно подняла глаза.

— Отпустите.

Я разжал руку.

Следовало извиниться и спокойно рассказать о старом обычае, но в тот момент перед глазами стоял другой костёр, зимний, фронтовой. Саня сидел на оставленном месте, протягивал ладони к пламени и рассказывал что-то совершенно бессмысленное, а утром его уже не было. С тех пор я всегда оставлял место свободным, хотя не знал, приходят ли мёртвые по приглашению или потому, что мы не способны их отпустить.

— Там не садятся, — сказал я.

Варвара потёрла запястье. На коже остались красные следы от моих пальцев.

— Почему?

— Место для предка.

Она посмотрела на пустой участок возле огня, затем на меня. Насмешки не последовало. Варвара подняла кружку, отряхнула её и пересела на другую сторону.

— Для кого именно?

— Кто придёт.

— И часто приходят?

Я взглянул туда, где возле ели стоял Саня. Он улыбнулся Варваре, хотя она его не видела.

— Иногда.

Больше она не спрашивала. Мы сидели у огня, слушая, как в темноте движется вода. Низина постепенно наполнялась туманом, и деревья за его пределами казались стоящими по колено в белом дыму. Варвара завернулась в шинель, прислонилась к стволу и вскоре заснула.

Я долго оставался у костра. Нога болела меньше, но обещание, данное Варваре, ощущалось тяжелее вещевого мешка. Я убеждал себя, что отвечаю за неё только до поселения, что через несколько дней мы расстанемся и каждый продолжит свой путь. Однако обещания не любили уточнений. Стоило произнести их вслух, и они начинали жить по собственным правилам.

Саня сидел на свободном месте и смотрел в огонь.

— Зачем ты приходишь? — спросил я.

— Сегодня оставил место.

— Я всегда оставляю.

— Значит, всегда зовёшь.

— Это обычай.

— Удобное слово. Им можно объяснить всё, чего не хочется признавать.

Я повернулся к нему, собираясь возразить, но место уже было пустым. В костре оседали угли, над низиной поднимался туман, Варвара спала, спрятав лицо в воротник моей шинели.

Перед рассветом меня разбудил треск ветки. Огонь почти погас. Я взял винтовку и обошёл лагерь, но среди деревьев никого не обнаружил. Только на снегу возле ручья появились следы.

Они начинались у самой воды. Босые человеческие ступни прошли вокруг нашего лагеря один полный круг, нигде не приближаясь к спящей Варваре, затем остановились возле свободного места у костра.

Обратных следов не было.

Глава 7 - Кровь на снегу

Босые следы начинались у ручья, хотя на мокром берегу не было ни вмятин от коленей, ни отпечатков ладоней, которые оставил бы человек, выбираясь из воды. Небольшие ступни прошли вокруг нашего лагеря по ровному кругу, ни разу не приблизившись к Варваре, затем остановились возле свободного места у костра. Обратно никто не ушёл.

Я долго стоял над последним отпечатком, стараясь понять, принадлежал ли он мужчине, женщине или ребёнку. Пальцы были узкими, пятка почти не продавила снег, словно ночной гость ничего не весил. По краям следа уже проступила вода, но сам он сохранялся слишком хорошо для мягкого весеннего снега.

Лес вокруг молчал. Между елями лежал туман, ручей шумел под тонким льдом, на ветвях собирался рассветный свет. Я проверил противоположный берег, прошёл вдоль воды и осмотрел деревья. Никаких следов обуви, сломанных веток или примятой травы не обнаружилось.

Саня сидел возле погасшего костра и растирал босую ступню, будто натёр её долгой дорогой.

— Твои? — спросил я.

Он сравнил ногу с ближайшим отпечатком и покачал головой.

— Маловаты. К тому же я бы кругами не ходил, сразу сел бы к огню.

— Ты и сел.

— Значит, кто-то другой не успел.

Я спросил, видел ли он ночного гостя, но Саня лишь пожал плечами. Он не знал или не хотел отвечать — различить это становилось всё труднее. Духи не могли лгать, однако молчать им никто не запрещал.

Варвара проснулась, когда я уже разводил огонь. Она села, огляделась и почти сразу заметила следы. В отличие от меня, подходить к ним не стала, лишь крепче запахнула шинель и спросила, кто приходил ночью. Я ответил, что не знаю. Этого объяснения оказалось мало, но другого не было.

Она долго рассматривала пустое место возле костра, а затем поинтересовалась, не потому ли я так резко поднял её оттуда вечером. Пришлось рассказать старое правило: возле ночного огня оставляют место предку, особенно в лесу, где граница между человеческой памятью и чем-то более древним становится тоньше. Варвара выслушала без насмешки, хотя заметила, что обычай следовало объяснить до того, как хватать её за руку.

Возразить было нечего. Я извинился.

Слово далось легче, чем вчера на пепелище, и Варвара это заметила. Она ничего не сказала, только вернула шинель и отправилась за водой, старательно обходя босые следы. Прежде чем собирать лагерь, я засыпал их землёй и хвоей. Не потому, что боялся возвращения ночного гостя, а потому, что не хотел оставлять его дорогу открытой для тех, кто мог пройти здесь после нас.

Мы вышли, когда солнце поднялось над верхушками. После ночного мороза дорога немного окрепла, идти стало легче, однако северный ветер не стих. Он гнал по небу длинные серые облака и время от времени сбрасывал с деревьев колючую снежную крупу. Варвара держалась рядом, больше не пытаясь идти впереди. Условия вчерашнего соглашения она соблюдала с такой подчёркнутой точностью, будто собиралась доказать, что из нас двоих именно я первым нарушу обещание.

К полудню лес изменился. Высокие сосны отступили, уступив место редкому березняку, между деревьями появились старые воронки. На одной из полян лежала перевёрнутая полевая кухня, колёса и котёл давно сняли, ржавый каркас зарос сухой травой. Чуть дальше начинались остатки траншей. Земля осыпалась, брустверы покрылись мхом, но в некоторых местах всё ещё сохранялись навесы, под которыми могли прятаться люди.

Я остановил Варвару и прислушался. Ветер шевелил траву, где-то стучала незакреплённая железка. Потом из траншеи донёсся стон.

Мы нашли человека под обрушенным навесом. Он лежал на боку, подтянув колени, и прижимал ладонь к животу. На нём была армейская шинель без знаков различия, под ней — гражданская рубаха, слишком тонкая для весны. Борода отросла, волосы слиплись от грязи, на левой щеке темнел старый ожог. Рядом лежал пустой вещевой мешок, оружия видно не было.

Когда я приблизился, человек открыл глаза и попытался отползти. Сил хватило только на одно движение.

— Свои, — сказал я.

Он посмотрел на мою форму и коротко усмехнулся.

— Теперь все свои.

Рана находилась под правыми рёбрами. Пуля прошла навылет, крови было много, но живот оставался мягким, а значит, внутренности, возможно, не задело. Человека ранили не сегодня — края ткани подсохли, кожа вокруг воспалилась. Без помощи он протянул бы ещё день или два.

Варвара стояла в нескольких шагах и осматривала траншею. Возле входа она нашла следы трёх человек, обрывок верёвки и пустые гильзы. На снегу темнели пятна крови, но принадлежали они не только раненому: часть следов уходила в лес, где их уже размыло.

Незнакомец назвался Павлом и рассказал, что возвращался домой вместе с другими демобилизованными, пока на них не напали разбойники. Товарищей убили, имущество забрали, его оставили умирать. История звучала складно, но слишком многие подробности не сходились. У Павла сохранились хорошие сапоги, хотя разбойники обязательно сняли бы их. На запястье виднелся след от верёвки, однако узел затягивали не вокруг пленника, а так, как крепят оружейный ремень. Под ногтями застряла оружейная смазка, а возле навеса лежала свежая кожура от картофеля. Человек, умирающий второй день, не стал бы разводить огонь, готовить еду и затем отползать обратно под рухнувшую крышу.

Он был одним из тех, кто жил в траншее. Возможно, его ранили собственные люди при разделе добычи, возможно, путники сумели отбиться. Разница имела значение для церковного суда, но не для раны.

Я снял мешок и достал перевязочный пакет. Варвара отвела меня в сторону и тихо сказала, что Павел врёт. Я ответил, что вижу это не хуже неё. Тогда она спросила, зачем тратить на него лекарства и воду, если после выздоровления он снова станет нападать на людей.

Ответа у меня не было. Когда-то я уже пощадил человека, который позднее убил Саню. С тех пор каждый раненый враг превращался в один и тот же вопрос, а я по-прежнему не знал правильного решения. Можно было уйти, оставив Павла последствиям его собственной жизни, но это тоже стало бы выбором — только совершённым без оружия.

— Если оставим, он умрёт, — сказал я.

— А если спасём?

— Не знаю.

Варвара посмотрела на меня внимательно, словно ожидала услышать больше, но спорить не стала. Она принесла воду и помогла разрезать грязную рубаху.

Обрабатывать рану пришлось долго. Павел сначала терпел молча, затем начал ругаться и попытался оттолкнуть мои руки. Я удержал его, промыл входное отверстие, убрал куски ткани и наложил тугую повязку. Варвара подавала воду и чистые полосы ткани. При виде крови она побледнела, однако не отвернулась.

Во время перевязки её пальцы на мгновение коснулись кожи возле раны. Павел перестал стонать, дыхание выровнялось, а Варвара резко отдёрнула руку, будто обожглась. Я заметил это, но решил, что человек просто потерял сознание от боли. Слишком многое вокруг уже требовало объяснений, и не каждое следовало искать немедленно.

Мы перенесли Павла под уцелевшую часть навеса и развели огонь. Уходить до утра было нельзя: раненый нуждался в тепле, моя нога — в отдыхе, а до следующего подходящего места оставалось слишком далеко. Варваре решение не понравилось, однако она ограничилась тем, что убрала наши вещи на противоположную сторону траншеи и потребовала держать винтовку рядом.