Павел очнулся к вечеру. После воды и горячей похлёбки лицо его приобрело цвет, взгляд стал внимательнее. Он расспрашивал о дороге, ближайших патрулях и количестве людей в поселении, куда мы направлялись. Вопросы выдавали его лучше, чем следы у траншеи. Обычного путника интересовали бы ночлег и лекарь, разбойника — охрана и число возможных свидетелей.

Я отвечал неопределённо. Павел понял, что ему не верят, и перестал изображать благодарность. В его взгляде появилась спокойная неприязнь человека, который считает доброту чужой глупостью и намерен ею воспользоваться.

После наступления темноты я распределил дежурство. Варвара должна была спать первой, но долго сидела у огня, наблюдая за Павлом. Свободное место для предка я оставил возле выхода из траншеи. На этот раз Варвара сама устроилась подальше, не задавая вопросов.

Саня появился поздно. Он сел на бруствер и стал разглядывать раненого.

— На того похож? — спросил он.

Я понял, кого он имеет в виду.

— Нет.

— Всё равно боишься.

— Он разбойник.

— Возможно.

— Ты сам говорил, что духи не должны лгать.

— Я и не утверждаю, что он честный человек. Только ты сейчас смотришь не на него.

Я отвернулся к огню. Павел лежал с закрытыми глазами, однако его дыхание оставалось слишком ровным для сна. Он слушал.

Ближе к полуночи Варвара всё-таки задремала, прислонившись к вещевому мешку. Я сидел у входа, положив винтовку на колени, и некоторое время боролся со сном. Дорога, боль и две почти бессонные ночи делали своё. Глаза закрылись всего на несколько мгновений.

Проснулся я от холода в ладонях.

Винтовки не было.

Павел стоял возле выхода, прижимая оружие к боку. Повязка уже пропиталась свежей кровью, лицо исказилось от боли, но держался он уверенно. Ствол был направлен на Варвару. Она ещё не успела проснуться.

Я поднялся медленно. Павел велел не двигаться и потребовал отдать припасы, после чего обещал уйти. Говорил он тихо, почти дружелюбно, будто предлагал честный обмен. Я смотрел на его правую руку. Палец уже лежал на спуске, предохранитель был снят. Он либо служил, либо давно пользовался армейским оружием.

Расстояние между нами составляло четыре шага.

Я сделал один.

Павел перевёл ствол на меня. Этого движения я и ждал.

Дальше всё произошло слишком быстро, чтобы успеть подумать. Я отвёл винтовку в сторону, ударил его в раненый бок и перехватил горло. Выстрел ушёл в потолок, сверху посыпалась земля. Павел попытался ударить меня прикладом, но я вывернул ему руку и прижал к стене. Он обмяк почти сразу, однако я продолжал сжимать.

Перед глазами больше не было траншеи. Возникла насыпь, белый свет, Саня, падающий на снег. Человек под моими руками перестал быть Павлом — у него не осталось лица, имени и раны. Он был только угрозой, которую следовало устранить прежде, чем она снова отнимет кого-то рядом.

— Тихон.

Голос Варвары пришёл издалека.

Я сжал сильнее.

— Тихон, отпустите его.

Она не кричала, не тянула меня за руки и не пыталась отобрать оружие. Просто произнесла моё имя ещё раз, медленно и отчётливо, как будто напоминала, кто я такой.

Я разжал пальцы.

Павел упал на землю, закашлялся и свернулся вокруг раны. Несколько мгновений я стоял над ним, стараясь восстановить дыхание. Внутри сохранялась прежняя холодная ясность. Я мог закончить всё одним движением и знал, куда ударить, чтобы он больше не поднялся.

Варвара смотрела на меня с другой стороны костра. В её лице был страх, и относился он не к разбойнику.

Я поднял винтовку, поставил предохранитель и отошёл.

До рассвета Павел лежал со связанными руками. Повязку пришлось менять заново, хотя теперь Варвара не помогала, только наблюдала из темноты. Мы больше не пытались спать.

Утром я осмотрел вещи раненого и нашёл под подкладкой шинели складной нож, несколько чужих документов и медный церковный знак, снятый с дорожного служителя. Сомнений не осталось. Павел не был случайным путником, но убить его или бросить умирать я всё равно не мог.

Я отдал ему нож, оставил немного еды и объяснил дорогу к ближайшей заставе. Там находился лекарь и, вероятно, патруль. Если Павел хотел жить, ему пришлось бы сдаться. Если предпочитал лес, это становилось его выбором. Винтовку, документы и церковный знак я забрал, чтобы передать служителям.

Варвара не вмешивалась. Только после того, как Павел скрылся между деревьями, спросила, уверен ли я, что он не нападёт на кого-нибудь снова. Уверенности не было. Я мог связать его и привести на заставу, но тогда путь занял бы дольше, а состояние раненого ухудшилось бы. Можно было оставить его без ножа и еды, фактически заменив казнь несколькими холодными ночами. Любое решение сохраняло риск.

— Вы снова его пощадили, — сказала Варвара.

Слово «снова» заставило меня посмотреть на неё. Истории Сани она ещё не знала и произнесла это, имея в виду только прошедшую ночь, однако мне услышалось другое.

Я собрал вещи, не отвечая. На месте, где лежал Павел, снег пропитался кровью. Её оказалось слишком много, чтобы просто засыпать землёй. Пришлось снять верхний слой лопатой, перенести к костру и ждать, пока красный снег растает в огне. Варвара помогала молча, поднося сухие ветки.

Саня сидел на краю траншеи и наблюдал за нами.

— Почему у тебя всегда только два решения? — спросил он.

— Какие?

— Спасти человека или убить. Будто между ними ничего нет.

Я продолжал бросать снег в огонь. Пламя шипело и темнело от земли.

— Он попытался убить нас.

— Да.

— И всё равно ты считаешь, что я сделал мало?

— Я считаю, что ты опять сделал всё за него. Сначала решил, что обязан спасти, потом — что обязан отпустить. Даже не спросил, хочет ли он отвечать за то, кем стал.

— Предлагаешь читать ему проповедь?

— Нет. Предлагаю перестать называть добротой всё, что не является убийством.

Я посмотрел на Саню. Он говорил спокойно, без привычной улыбки, и от этого напоминал того человека, к которому я приходил перед каждым трудным решением. Саня боялся убивать, плохо воевал, но никогда не путал милосердие с отсутствием выбора.

— Что нужно было сделать? — спросил я.

— Не знаю. Я же мёртвый, помнишь?

Улыбка всё-таки появилась, слабая и знакомая. Затем Саня исчез, оставив после себя только пустое место на бруствере.

Когда кровь была убрана, мы покинули траншею. Варвара шла впереди, соблюдая оговорённое расстояние. Она больше не замедлялась ради моей ноги и не придерживала ветки. Между нами появилось что-то новое: не враждебность, а осторожность человека, который увидел за знакомым лицом другую, опасную сторону.

Я не пытался её успокоить. Любые слова прозвучали бы ложью. Я действительно мог стать опасным, и хуже всего было то, насколько легко это происходило.

Через несколько вёрст Варвара остановилась возле поваленной берёзы. Я подумал, что она хочет отдохнуть, однако она достала из кармана полоску чистой ткани и протянула мне.

— У вас рука.

Только тогда я заметил сбитые костяшки. Кровь засохла, смешавшись с землёй.

Я взял ткань. Варвара не улыбнулась, но и не отошла.

Мы нашли участок чистого снега, промыли руки и засыпали оставшиеся красные капли хвоей. После этого снова двинулись на север — не рядом, как накануне, но уже и не совсем порознь.

Лес запоминал насилие, даже если человек предпочитал считать его необходимым. Возможно, поэтому старики запрещали оставлять кровь на снегу: не из страха перед духами, а чтобы живые хотя бы однажды наклонились над следами собственного поступка и увидели, сколько после него приходится убирать.

Глава 8 - Паром без паромщика

После встречи с Павлом Варвара держалась на несколько шагов впереди, будто расстояние могло защитить её от того, что она увидела в траншее. Она больше не замедлялась ради моей ноги и не задавала вопросов о дороге, хотя на каждой развилке останавливалась и ждала указаний. Это подчёркнутое послушание было хуже прежних споров: в нём не осталось доверия, только осторожность человека, который решил соблюдать правила рядом с опасным зверем.

Я не пытался объясниться. Рассказать, что во время схватки перестал видеть перед собой Павла, означало бы признать нечто, чего я сам предпочитал не замечать. Можно было сказать, что на войне подобная жестокость спасала жизни, однако война закончилась, а руки ничего об этом не знали. Они сжали чужое горло прежде, чем я успел сделать выбор, и разжались не по моей воле, а после того, как Варвара назвала меня по имени. В этом было что-то особенно неприятное: незнакомая женщина, которую я согласился проводить всего несколько дней, сумела вернуть меня быстрее, чем я сам.

К вечеру дорога вывела нас на высокий берег. Лес расступился, открыв широкую долину и большую реку, мутную от талой воды. Лёд уже ушёл, только возле берегов ещё теснились серые обломки, похожие на плоские камни. Течение несло ветки, молодые деревья, доски и остатки чьей-то крыши. На противоположной стороне стояло поселение: два десятка тёмных домов, церковный двор с небольшой звонницей, склады и длинная пристань. Над крышами поднимался дым, между домами двигались люди.

Между нами и поселением лежала река. Направляющий канат провис и одним концом уходил в воду, сам паром застрял ниже по течению, прижатый к затопленным кустам. Возле пустой пристани собралась небольшая толпа.

— Вот ваше безопасное место, — сказала Варвара, остановившись рядом. — Красивое, людное и совершенно недоступное.

— Оно на том берегу. Значит, осталось переправиться.

— Вы обещали довести меня до поселения, а не предоставить возможность полюбоваться им с расстояния.

— Помню, Царица. Если потребуется, отнесу вас туда по воде, только сначала придётся найти достаточно мелкую реку.

Она посмотрела на бурное течение, потом на мою ногу и заметила, что в таком случае скорее ей придётся нести меня. Это был первый обычный обмен колкостями после траншеи, и я почувствовал облегчение. Варвара по-прежнему опасалась меня, однако страх перестал быть единственным, что оставалось между нами.

Дорога спускалась к реке по размокшему склону. Внизу стояли телеги, привязанные к деревьям лошади и десятка полтора людей. Кто-то развёл костёр, кто-то устроился прямо на мешках, дети собирали щепки вдоль воды. Судя по утоптанной земле и устроенным навесам, путники ждали здесь уже не первый день. При нашем появлении разговоры ненадолго стихли: мужчины посмотрели на мою форму и винтовку, женщины — на изорванное пальто Варвары. После войны незнакомца сначала оценивали и лишь затем решали, следует ли с ним здороваться.

Старшим среди ожидавших оказался грузный седой торговец Никита в длинной овчинной безрукавке. Ночью паводок вырвал верхнюю опору, паром сорвался и ушёл вниз по течению. Паромщик попытался добраться до него на лодке, но перевернулся и несколько часов провёл на острове посреди реки; теперь он лежал в церковном доме с воспалением лёгких. Другого человека, способного починить переправу, не нашлось. Люди три дня ждали, пока спадёт вода, но она продолжала прибывать.

На дальнем берегу тоже скопились путники, казавшиеся отсюда небольшими тёмными фигурами возле пристани. Время от времени они поднимали над головой кусок красной ткани, привязанный к длинному шесту. Никита объяснил, что это условный знак для лекаря. Утром ветер дул с той стороны, и людям удалось докричаться через реку при помощи старого судового рупора, хранившегося на пристани. Они сообщили, что ночью у недавно родившей женщины началась горячка, а местная повитуха опасается воспаления. Больше ничего разобрать не удалось: ветер переменился, шум воды стал сильнее, и теперь голоса с противоположного берега доходили лишь отдельными звуками.

Лекарь находился среди ожидавших рядом с нами. Он возвращался из дальней деревни и уже несколько часов ходил вдоль воды, разглядывая течение, будто надеялся найти место, где река позволит перейти себя вброд. На плече у него висела потёртая сумка, которую он то и дело поправлял, а при каждом появлении красного сигнала на другом берегу лицо его становилось мрачнее.

Никита показал ниже по течению единственный оставшийся челнок. Узкая лодка лежала в кустах с проломленным бортом, другую унесло вместе с сараем ещё в начале паводка. Оставалось ждать, пока спадёт вода, или восстанавливать переправу. Люди ждали уже третий день, однако река продолжала прибывать.

На берегу лежали инструменты, бухта старой верёвки и несколько сосновых брёвен. Люди не бездействовали — пытались соорудить плот, однако связали его неправильно и взяли сырую древесину. Первое же сильное течение развернуло бы конструкцию боком и разломило.

Я осмотрел застрявший паром, старую опору и бухту каната, после чего объяснил Никите: платформу ещё можно спасти, но сначала придётся поставить новое крепление, протянуть вспомогательную верёвку и поднять со дна основной трос.

Торговец спросил, сколько это займёт. Я ответил, что при общей работе можно успеть до темноты, а если каждый продолжит охранять собственные мешки и спорить о порядке переправы, больная женщина на том берегу может не дожить до утра. После этого желающих наблюдать стало меньше: мужчины принялись вытаскивать брёвна, кто-то пошёл за лопатами, двое молодых парней полезли вдоль берега к застрявшему парому.

Поначалу всё шло правильно. Я назначил людей на установку опоры, велел разобрать неудачный плот и выбрать из него сухие жерди, отправил мальчишек собирать смолу и паклю для повреждённого борта. Затем выяснилось, что у каждого работника есть собственное мнение. Никита требовал первым перевезти телеги с товаром, крестьяне отказывались разбирать плот, потому что уже потратили на него полдня, а пожилой возчик доказывал, что канат следует натягивать ниже по течению. Спор быстро перешёл на крик. Люди смотрели на мою форму и ждали приказа, но подчиняться ему заранее не собирались.

На войне было проще: там хватало звания и уверенного голоса, даже если сам не был уверен ни в чём. Здесь никто не обязан был меня слушать. Можно было давить, угрожать или снова напоминать о больной женщине, однако страх заставил бы людей замолчать, но не работать лучше.

Варвара некоторое время наблюдала с пригорка. Мой мешок лежал рядом с ней, отремонтированный сапог снова промок, лицо оставалось усталым, однако стояла она прямо и спокойно, будто грязный берег был залом городского собрания. Когда спор возле плота едва не превратился в драку, она спустилась к воде и попросила Никиту перечислить товары, которые могут испортиться от сырости. Торговец заговорил о муке, соли и тканях, после чего Варвара предложила ему право первой грузовой переправы в обмен на лошадей, верёвки и людей. Крестьянам она объяснила, что их плот не уничтожат, а превратят в настил для повреждённой платформы, поэтому проделанная работа не пропадёт. Возчику поручила отвечать за укрепление нижнего берега — там его знания действительно могли пригодиться.

Она не повышала голос и не доказывала своего превосходства, а говорила с каждым так, словно нужное решение уже принято и осталось выбрать достойную роль в его исполнении. Через несколько минут все получили отдельное дело и возможность считать себя главным хотя бы на небольшом участке. Даже Никита, недавно отказывавшийся отдавать лошадей, теперь сам проверял упряжь и торопил помощников.

— Похоже, прозвище ты выбрал правильно, — заметил Саня, появившись возле будущей опоры. — Она не знает, где находится, зато уже управляет всем берегом.

— Только ей не говори. Иначе придётся до конца пути нести ещё и корону.

Мы вкопали новое бревно выше пристани, укрепили камнями и связали с двумя соснами. Земля размокла, опора уходила глубже, поэтому яму пришлось расширять и укладывать поперечные жерди. Я работал вместе со всеми, хотя колено быстро начало ныть. Варвара несколько раз оказывалась рядом, но ничего не говорила, только однажды отправила мальчишку принести мне сухие портянки. Я сделал вид, что не понимаю, от кого они.

К полудню удалось добраться до парома. Двое молодых мужчин и я прошли к нему вдоль затопленных кустов, держась за верёвку. Вода доходила до пояса, течение давило сбоку и тащило ноги. Возле платформы глубина резко увеличилась, последние несколько шагов пришлось плыть. Холод перехватил дыхание, старая рана отозвалась такой болью, что я едва удержался за борт.

Платформа застряла между тремя молодыми ивами. Одна пробила настил, другая легла поперёк борта. Мы обрубили ветви, заткнули отверстие паклей, закрыли доской и закрепили вспомогательную верёвку. На берегу люди взялись за неё и потянули, но паром не двигался. Канат натянулся, заскрипели деревья, работники начали сбиваться с ритма. Я стоял по колено в воде и пытался освободить зажатый угол. Левая нога почти перестала слушаться, однако выходить на берег не хотелось: никто другой не видел, как платформа держится за подводный корень.

После очередной команды люди потянули одновременно. Паром дёрнулся, дерево под водой треснуло, платформа развернулась и едва не прижала меня к берегу. Я успел оттолкнуться, но левая нога ушла в яму, вода сомкнулась над головой, и на несколько мгновений исчезли река, берег и человеческие голоса. Остался только мутный зелёный свет, пузырьки воздуха и тяжесть сапог. Течение поволокло меня вдоль дна, рука нащупала верёвку, но пальцы соскользнули.

Кто-то схватил меня за воротник. Двое мужчин вытащили меня на мелководье, я встал на четвереньки, откашлялся и сразу попытался вернуться к платформе. Однако Варвара уже спустилась к воде. Она не кричала и не спрашивала, что произошло, просто встала на пути и произнесла моё имя тем же тоном, каким остановила меня в траншее.

Пришлось сесть. Один из молодых крестьян занял моё место, а я объяснял с берега, где обрубить корень и как закрепить верёвку. Это оказалось неприятнее холодной воды: всякий раз, когда люди действовали медленно или неумело, хотелось подняться и закончить работу самому. Варвара не позволила. Она сняла с меня мокрую шинель, заставила переодеться в сухую рубаху и растёрла руки грубой тканью. Действовала уверенно, без прежней брезгливости, словно всю жизнь вытаскивала упрямых офицеров из весенних рек, хотя пальцы немного дрожали.

— Я могу продолжать, — сказал я. — Им не хватает человека возле платформы, а течение подмывает опору быстрее, чем мы её укрепляем.

— Возле парома сейчас пятеро, и каждый знает, что делать, потому что вы сами им объяснили. Если без вас работа остановится, значит, вы плохо распределили людей. Если не остановится, вам незачем снова лезть в воду.

— На словах у вас всё получается слишком просто.

— Потому что вы любую простую работу превращаете в возможность погибнуть с пользой. Это неудобная привычка, особенно для проводника.

Я посмотрел на неё, собираясь возразить, и заметил едва заметную улыбку. Варвара вернула мне мои же рассуждения о чужой беспомощности и явно была этим довольна.

Паром освободили после полудня. Его подтянули к пристани, восстановили настил и закрепили на вспомогательной верёвке. Для переброски основного каната связали маленький плот из двух брёвен, который течение должно было вынести к дальнему берегу. Двое местных вызвались плыть, но Варвара не позволила отправиться сразу: велела обвязать каждого отдельной страховочной верёвкой, подготовить людей ниже по течению и убрать с берега телеги. Никто уже не спрашивал, с чего она распоряжается. К этому времени все привыкли выполнять её решения.

Плот понесло быстрее, чем ожидали, несколько раз развернуло, но страховочные канаты удержали. На противоположном берегу люди вошли в воду и подхватили верёвку, затем по ней протянули основной трос. Когда он поднялся над рекой и натянулся между опорами, по обоим берегам прошёл общий вздох. Переправа снова существовала, хотя пока оставалась такой хрупкой, что один неправильно поставленный воз мог уничтожить весь день работы.

Первым рейсом отправили лекаря. Вместе с ним пошли двое гребцов и я, поскольку временное крепление могло не выдержать, а его устройство знал только я. Варвара возражала, напомнив, что несколько часов назад меня уже вытаскивали со дна, однако на этот раз я объяснил подробнее: речь шла не о желании снова сделать всё самому, а о необходимости проверить опору до того, как на паром погрузят детей и больную женщину. Она выслушала и уступила, но взяла с меня обещание не прыгать в воду, если канат оборвётся. Я ответил, что в таком случае постараюсь дождаться берега.

Посреди реки паром остановился. Течение било в борт, настил прогибался, канат натянулся до звона. Люди на берегах начали тянуть одновременно и лишь сильнее перекосили платформу. Пришлось подать сигнал дальней стороне ослабить верёвку, а ближней — выбрать слабину. Паром медленно выровнялся и снова пошёл. Когда мы коснулись пристани, ожидавшие встретили нас не криками, а тяжёлым общим выдохом.

Лекаря сразу повели к женщине. Она лежала в телеге под несколькими одеялами, рядом сидел растерянный молодой муж и держал свёрток с ребёнком. Проходя мимо, я услышал слабый плач новорождённого. Этот звук был тоньше ветра и шума воды, но почему-то именно его слышали над всей рекой.

Обратным рейсом перевезли женщину с детьми, затем стариков и часть припасов. После каждой переправы опору осматривали и укрепляли. Люди передавали грузы из рук в руки, успокаивали лошадей, подталкивали телеги; те, кто утром едва не подрался из-за нескольких досок, теперь молча держали один канат. Работа продолжалась до сумерек и сама постепенно обрела порядок, в котором уже не требовались ни мои команды, ни распоряжения Варвары.

Она оставалась на ближнем берегу до последнего, записывала очерёдность на обороте старой накладной, следила, чтобы семьи не разделялись, и заставила Никиту оставить часть сухого товара людям с дальней стороны. Торговец сперва возмущался, объясняя, что отвечает за груз перед компаньонами, но Варвара спросила, кому он собирается продавать муку, если поселение встретит лето голодным. Через несколько минут Никита уже сам раздавал мешки, всем видом показывая, что с самого начала собирался поступить именно так.

Когда у пристани остались только мы, солнце скрылось, над водой поднялся вечерний туман. Канат дрожал, временная опора поскрипывала, однако выдерживала. Я предложил Варваре отправиться первой, собираясь ещё раз проверить крепление, но она напомнила: переправа теперь находится в руках людей, которые будут пользоваться ею каждый день, поэтому им пора научиться обходиться без бывшего офицера. В её словах не было ни насмешки, ни приказа, и я понял, что речь идёт не только о пароме.

Мы ступили на настил вместе. Посреди реки течение потянуло платформу вниз, по бортам застучали ветки и небольшие льдины. На берегах горели костры, их свет отражался в воде длинными ломаными полосами. Варвара стояла рядом, держась за канат. Ветер трепал её волосы, пальто оставалось порванным, сапог держался на проволоке, однако выражение лица было спокойным.

Утром я считал её слабой женщиной, которую следует довести до безопасного места и передать кому-нибудь более подходящему. К вечеру стало ясно: без неё переправа могла не состояться. Я понял устройство парома, но она заставила людей перестать спорить и действовать вместе. На войне я командовал теми, кто обязан был подчиняться. Варвара управляла людьми, которые каждую минуту могли повернуться и уйти.

Саня сидел на краю платформы, свесив ноги над водой, и с улыбкой спросил, всё ли я опять сделал сам. Я ответил, что нет, но произнёс это слишком тихо. Тогда он потребовал повторить громче, потому что река шумит, а столь редкое признание нельзя терять. Варвара посмотрела на меня, словно почувствовала присутствие невидимого собеседника, но ничего не спросила.

На дальнем берегу нас встретил Никита. Он сообщил, что лекарь успел вовремя и состояние женщины стало устойчивее, а церковный дом готов принять нас на ночь. Торговец поблагодарил меня за восстановленную переправу, затем повернулся к Варваре и поклонился чуть глубже, чем требовала простая вежливость. Она приняла благодарность спокойно, будто подобные поклоны были привычной частью её жизни, и лишь после ухода Никиты позволила плечам опуститься. Целый день Варвара почти не ела и не отдыхала, но показала усталость только тогда, когда все оказались в безопасности.

<<1...3 4 5 6 >>

На страницу:

Перейти

5 из 6