На взводе

На взводе

Евгений Рукавишников

Прежде, чем начать своё повествование, мне бы хотелось сказать, что эта книга лучше бы увидела свет лет тридцать или даже тридцать пять лет назад. Два года из жизни рядового Ивана Чужакова - это не просто художественная хроника событий, это и размышления о жизни, и не только армейской, но и о человеческом бытие вообще. Причём в книге есть фрагменты из жизни и других незаурядных фигур армейского коллектива, типажи которых есть в каждой части, в каждой роте и в каждом взводе. Некоторым читателям возможно покажется, что автор старается сделать упор на негативных явлениях, выставляя их напоказ, смакуя и подробно описывая их. Только все эти явления - не единичные случаи, а целая система взаимоотношений, которая складывалась годами и которую очень трудно разрушить. Она, то стоит, как неприступная крепость, а то плавает, как непотопляемый корабль, иногда под водой, будто подводная лодка. Эта система везде прорастает с удивительной скоростью, как мерзкий сорняк. Причём сорняк этот губит настоящие плоды, которые чахнут и в конце концов погибают. А на их месте вырастают новые сорняки. Эта система повсеместна и приживается при любых условиях. Она не боится не жары, ни холода. Она порождается в результате определённых бактерий, живущих в каждом человеке, которые в свою очередь нацелены на развитие низменных и примитивных инстинктов. У кого эти бактерии достаточно развились, то они могут, как зараза переметнутся к другим молодым людям и внедриться в их неокрепшие души. Они не поражают организм, а только душу человека, разлагая и уродуя её. Лишь некоторые обладают твёрдым иммунитетом к этому вирусу, когда их однопризывники заражаются, а они все два года держатся сухими. Но таких меньше и они не вмешиваются в сложившийся порядок. Им так спокойнее.

Единственным условием для распространения этой заразы является необходимая ей атмосфера. Когда же человек попадает в другую нормальную атмосферу, то и зараза эта практически исчезает, оставаясь где-то в глубине души в ничтожно малом количестве, уже неопасном для окружающих.

В больших коллективах легче прожить, не замарав рук. Народу там много, и ты, как бы теряешься среди толпы. А например во взводе ты на виду ежедневно и ежечасно. И к тебе там все относятся более критически. Тебя там лучше знают, нежели в роте или в батальоне. Причём знают все твои слабые стороны и больные места. И тяжело бывает тем, кто отстаёт от коллектива и не участвует в его делах.

В некоторых подразделениях, особенно в отдельных, чётко срабатывает лозунг : "Кто не с нами - тот против нас!" И дальше ничего хорошего. Если молодой боец наделён физической силой, то он ещё как-то может постоять за себя. Хотя и это порой не помогает. Ну, а если он физически слаб, но честен в душе и в поступках, то что делать ему? Тогда и наступает так называемая тоска. У некоторых она продолжается до самого дембеля.

Для дедовщины в армии создаются идеальные тепличные условия. На гражданке она встречается в некоторых общежитиях, но там она ничтожна и слабо выражена по сравнению с армейской. Многие до службы её вообще не встречали, и слыхом не слыхивали, что она где-то существует. Но она процветает в то время, когда все вопят о демократии и высшей справедливости. Она живёт параллельно обычной жизни с её общечеловеческими ценностями и выглядит, как рабство, фактически наполовину узаконенное. Если кто-то и слышал до службы о дедовщине, то только краем уха по рассказам своих старших товарищей, которые по пьяной лавочке любят потрепаться о службе, но при этом больше описывая свои «подвиги» и романтические приключения. Никто не любил вспоминать свой первый год, особенно то, что никак не поднимало их авторитета в глазах молодых собеседников. А если они и ругали кого, то это были в основном офицеры и прапора. Мол, какие они все козлы, что приходилось постоянно с ними воевать за своё право на отдых. Вспоминали – как им удавалось обманывать их, водить за нос и вокруг пальца. О дедовщине упоминали вскользь, делая упор на том, что после года сами командовали парадом.

Действительно дедовщина – это хороший способ прожить второй год службы, как настоящий мужик и полноценный член общества. Но на самом деле это лишь способ свалить все тяготы и лишения на плечи молодых солдат. При офицерах и прапорах конечно нельзя бить молодого, отдавать на стирку и подшивку свои шмотки, применять спортивные наказания, заставлять биться головой о стенку, пороть ремнём и так далее. Восприятие всего этого конечно зависит от морального облика офицера, от его звания и степени подчинённости данного солдата. Например, чем выше звание офицера, тем он строже ко всяким проявлениям неуставщины. Степень подчинённости тоже играет большую роль. Офицер другого подразделения может спокойно пройти мимо, когда на его глазах старослужащий избивает молодого. По уставу он должен остановится и остановить происходящее, а потом сообщить о случившемся их командиру. Должен, но не обязан. А если обязан, то не должен. Замкнутый круг. Легче пройти мимо, думая о чём-то своём. Ведь не его же это солдаты. «Какое мне дело до их драк? У меня своих проблем по горло.» Некоторые деды, чувствуя или уже зная это, начинают наглеть, не очень то боясь таких офицеров, которые уже показали своё гробовое молчание при предыдущих встречах. При особо строгих командирах, особенно когда он появляется внезапно, как бы из-за угла, дед меняется прямо в миг. Он начинает говорить с молодым спокойным голосом, переходящим чуть ли не в ласковые просьбы. Если это сержант, то он начинает общаться по нотам устава в корректной форме, фильтруя свой базар. Тогда он сам старается показать своё рвение в службе, например берёт метлу и учит молодого, как надо правильно мести. Пускай даже мести то нечего. Офицер убедившись, что всё хорошо и нормально, тут же уходит. После этого дед преображается моментально. Диким матерным криком он тут же ставит молодого на место, который за время нахождения здесь офицера уже успел слегка припухнуть.

Главное для дедов было также полностью устраниться от выполнения грязных и всевозможных физических работ. В первую очередь забыть про разные уборки в виде подметания, натирания и мытья полов, чистки туалетов, от работы в столовой на мойке посуды и на чистке картошки. Вывоз мусора и мытьё боевой техники тоже удел молодых. Они также красят и белят, являясь основной и движущей силой любого ремонта.

В личное обслуживание дедов для молодых входит подшивание, чистка бляхи и сапог, стирка и глажка всего обмундирования. Деды перестают даже заправлять собственную кровать, вставляя это в обязанность молодым. Нести тяжести в дороге, быть во всём крайним – тоже их участь. Да разве всё перечислишь, что приходится делать молодому солдату за первый год службы.

Что касается самой службы, то тут посерьёзней дела обстоят. Если ты молодой и неопытный, то тебе естественно и меньше доверяют. Но зато тебя усиленно учат, чтобы ты знал и умел делать то, что необходимо для избежания залёта перед начальством. И ничего лишнего. Инициатива в армии всегда может обернуться наказанием. И все потуги дедов в деле твоего обучения только для того, чтобы поскорей свалить всю службу на плечи таких вот, как ты молодых солдат, а последние месяцы в армии вообще ничего не делать, лишь гулять и готовиться к дембелю. Всем была знакома фраза : «Я своё уже отпахал». Правда, некоторым, особенно водителям, приходилось до дембеля многое делать самим. Не скажет же он молодому: «Эй, ты, а ну давай уделывай мою машину». Это уже дело чести. Поэтому приходилось самим ковыряться в грязи и в масле. При строгом командире любой дед весь в службе. Надо же показать ему, что ты не только не зря казённый харч ешь, но и претендуешь на отпуск, на повышении в звании, на новую классность или даже на отличника СА.

Все деды очень любят поспать. Такие во поговорки стали крылатыми: «Запомни сам и передай другому – чем больше спим мы, тем ближе к дому». Или: «Только сон приблизит нас к увольнению в запас». Недаром все говорят: «Солдат спит – служба идёт». Продолжительный сон – это не только возможность подольше понежиться в постели, но и не чувствуя службы и времени, приблизиться к дому, увидеть приятные сны о близких, о друзьях, о родных местах, да и о бабах в конце концов. Особенно любят деды, да и кандидаты на эту роль поспать перед нарядом и прихватить ещё лишний часок другой. Спят и после наряда, а если обстановка позволяет и во время его. Спят на станциях и в БэТээРах, в машинах и просто на травке. Спят во время рабочего дня и после него. Спят и днём и ночью и утром и вечером. Спят всегда, когда позволяет обстановка. Некоторые даже по двенадцать часов за сутки. Но столько спать надоедает и многие начинают придумывать себе занятия. Одни бегут в самоволки, другие красят альбомы, третьи играют в карты на деньги, четвёртые бренчат на гитаре или занимаются спортом. Кое-кто пишет письма, сидя в Ленкомнате. И только немногие из них читают. Всё это происходит, как правило по вечерам, когда заканчивается рабочий день. Во многих подразделениях кандидаты в деды или кандеды практически ни чем не отличаются от дедов. То есть прослужив один год, солдат в пределах части становится свободным человеком.

В столовой каждый дед чувствует себя королём. Послаще есть – это третье правило каждого деда. Это также важно, как и побольше спать и поменьше работать. Каждый стремится к цивильной хавке, максимально приближённой к гражданской. В столовой ценилось отборное мясо без сала, жареная картошка, гречка, котлеты, подлива. Некоторые клали в чай сахара по шесть-семь кусков на кружку и не размешивали. По уставу система раздачи пищи – это когда дежурный всем делает одинаковые порции, а остальные, вытаращив глаза, сидят и ждут. На самом деле деды первыми кладут из бачков самые лакомые куски. Потом кладут себе кандеды, а после гуси. Гуси – это кто прослужил полгода. Ну а духам, как самым молодым достаётся то, что осталось на самом дне. Для них в изобилии бывает лишь пустой бульон варёное свиное сало со щетиной. Деды же часто переходят на правило – лучше есть меньше, да лучше. Для этого они посещают «чайник» то есть солдатское кафе.

Правило четвёртое – это чтобы не зря время пролетело. Каждый стремится, как можно больше нарыть товаров и подарков к дембелю. Главное – это конечно шмотки. К ним относятся джинсы, джинсовые куртки, кожаные куртки, крассовки, футболки, спортивные костюмы, ботинки на каблуке и зимние сапоги. Всё это должно быть фирменного производства. Но чтобы больше купить, то и денег надо где-то добыть.

Существует множество способов, начиная от перепродажи армейских значков и кончая спекуляцией в крупных размерах и кражей с последующей продажей казённого имущества, в том числе и оружия. Конечно раньше даже пропажа штык-ножа была редкой. А если исчезает автомат, то это считалось чрезвычайным происшествием. Но это было раньше. Сейчас же воруют не только оружие, но и боеприпасы с боевой техникой. А всё это зарождалось ещё тогда в семидесятые. Бизнес помельче был на часах, на шмотках, на бензине и даже на мясе, когда из свинарника продавали населению здоровенных свиней. А у нас в Чехословакии самый редкий, но очень прибыльный бизнес был обмен рублей на кроны по краденым декларациям с печатями.

Правило пятое – это конечно оставить память о службе. За год до дембеля многие уже начинают готовить парадку и значки к ней. Кроме неё готовят дембельский альбом с многочисленными фотографиями, показывающими сплочённость и дружбу воинского коллектива, весёлую и шуточную армейскую жизнь с улыбками на лицах. На фотках ты в машине и на машине, на танке или на БэТээРе, во время боевой работы и в казарме, с друзьями и в одиночку. Здесь ты с автоматом, тут при всех регалиях, здесь в противогазе и в ОЗК. Всегда весёлый, а иногда и с сигаретой в зубах.

Альбом ярко раскрашивается розами, обнажёнными девушками, пантерами и самолётами. Везде надписи годов службы и рода войск. Это работа нескольких месяцев. Поэтому ценятся художники, особенно из числа молодых. Каждый хочет быть с красивым альбомом и чемоданом, с подарками и чтоб сиять в значках, как герой.

И пожалуй постоянно заботит солдат третьего и четвёртого периода – это, как бы им повеселее прожить в эти скучные и однообразные месяцы службы. Здесь уже, кто во что горазд. Кто-то бегает в самоволки и заводит знакомства с местными девчонками, периодически ходя к ним на свидания. Ну а кто-то начинает квасить, а потом гонять молодых, таким образом, расслабляясь и отводя душу. Другие проводят вечера у земляков в других кубриках и казармах. Там они вспоминают дом и находят общих знакомых. Короче каждый старается разнообразить монотонную казарменную жизнь.

Особой гласности в армии нет, да и быть не может. Много трепать языком – чревато последствиями. Крылатая пословица: «Правда в армии есть, но дурак тот, кто ищет её» - актуальна и по сей день. Все живут по принципу круговой поруки, а командиры прекрасно зная все свои негативные стороны, стремятся скрыть их от вышестоящего начальства, показывая только парадную часть своего хозяйства. Мол, всё хорошо, всё нормально и идёт по уставу. У каждого солдата есть всё необходимое, все прекрасно питаются и заняты всегда делом. Система показухи в армии настолько сильна, что ей нет равных в других сферах нашего общества. Никто не хочет получать выговоры и лишаться из-за этого определённых благ. Здесь и не поспоришь особо. А слов для объяснений существует немного. Это «есть», «так точно», «никак нет» или на худой конец – «виноват». Существует и система предупреждения о приезде высокого начальства. Это время используется для наведения лоска, блеска, установления уставного порядка, чтобы пустить, как говорится «пыль в глаза». Личный состав сразу начинает заниматься тем, что написано в расписании. Никто не спит, не лежит и не читает.

Многие солдаты за два года вообще не стреляют из автомата. У других это бывает пару раз за всю службу. Многие свою военную специальность знают поверхностно или вообще не знают. Поэтому в сложных условиях работают нечётко. Многие за два года не становятся сильнее физически. Спорт имеет своё ограниченное время. А заниматься самостоятельно можно лишь на втором году службы. Многие не могут водить машину, хотя после армии это по идее должен уметь каждый. Я уже не говорю про элементарные знания по разным военным наукам. Что касается политзанятий, то они проводятся в полусне и в полудрёме. Все лишь отсиживают положенные два часа. Отличники боевой и политической зачастую являются липовыми.

В этом отдельном взводе все эти негативные явления были сконцентрированы и раздуты до беспредела. Порой служба для молодых солдат переставала быть таковой, а больше смахивала на какое-то обслуживание. Взвод имел крепкие традиции в этом плане, которые своими корнями уходили глубоко в годы застоя. Они передавались от одного призыва к другому.

Иван Чужаков часто выглядит белой вороной на фоне остальных своих сослуживцев. И эта книга показывает сложность человеческих взаимоотношений с плавным переходом некоторых лиц из безропотных и забитых духов в безжалостных и крутых дедов.

Порой всегда в армии кто-то за кем-то следит, а то и глядит кому-то в рот. Этих защитников традиций интересует буквально всё. Это и как ты ешь и как идёшь и как, что либо делаешь. Они постоянно смотрят в твою сторону, и ты всегда ощущаешь их взгляд на себе. Они тебе делают замечания, беспощадно критикуя за каждую мелочь. Они пытаются выставить тебя каким-то неумекой, ни к чему неприспособленному. По возможности они непрочь высмеять тебя, обозвать, себя ведя, как бывалые всезнайки, на которых мол, и держится вся армия. Они всегда и во всём правы, а критику в свой адрес заглушают потоками брани и угроз. Назойливость такого «учителя» можно представить в гражданском виде, как если бы ты сел в автобус не заплатив за проезд, а он такой же простой пассажир начал бы орать и возмущаться на весь салон, громогласно и публично обвиняя тебя в этом, как в преступлении. Таких людей в армии хватает.

Иногда Иван Чужаков вообще окружён только ими. Они все его чему-то учат, к чему-то придираются, им всем чего-то от него надо. Только ему ничего и не от кого не было надо все эти два года. Он сам по себе. В армии не любят таких пофигистов, которые только за себя отвечают и никого не поучают. Он считал, что каждый должен жить и служить также, как и в нормальном гражданском коллективе, с поправкой на особые условия нахождения. Только если ты – командир, то обязан требовать от подчинённых, но только то, что связано со службой, а не с бытом. А это лишь те самые занятия, которые висят на стене в виде расписания. К этому также относится боевая работа, наряды и дежурства. Вмешиваться в личную жизнь под предлогом нарушения устава и традиций никто не имеет права. И какое собачье дело им до твоего внешнего вида, что ты не успел подшится или не почистил сапоги. Пусть эти уроды за собой лучше следят. Кроме командира отделения и взвода об этом вообще никто не должен заикаться. Но целый год Ивану Чужакову пришлось слушать эти упрёки. Сначала от гусей, потом от кандедов и дедов. Нет, он был вполне опрятен и чист. Просто традиция была во взводе такой – постоянно зудеть и следить друг за другом, чтобы хоть к чему-то обязательно придраться и выслужиться перед более старшим призывом, прослыв крутым хранителем традиций.

Служба Ивана – это уход во время застоя, а приход уже в эпоху гласности и перестройки. Сам момент перехода был, как бы пропущен. Если бы не эта служба, то не появилась бы и эта книга. Всё таки армия это очень своеобразная и странная школа для жизни. Скорее школа выживания в экстремальных психологических ситуациях. А также молодой солдат должен сполна познать голод, холод, грязь, побои, унижения при максимуме физических нагрузок. Если этого нет, то ему это надо создать искусственно, чтоб служба мёдом не казалась. А сама боевая специальность на втором плане. Главное то, что изложено выше.

И так, приятных вам воспоминаний, если вы служили конечно. А если нет, то занимательного времяпровождения всем остальным читателям.

С УВАЖЕНИЕМ К ВАМ

КЛИМ ПИЛИГРИМ.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

ДОЛГИЙ ПУТЬ К НАЧАЛУ ПУТИ.

Глава первая.

Скоропостижные сборы.

Буквально за два дня я узнал в своём военкомате, что должен явиться в семь ноль-ноль утра на сборный пункт с вещами. А вещи – это кружка, ложка, зубная щётка с пастой, мыло, полотенце и запас продуктов на пару дней. Этот запас называется в армии сухпаем или сухим пайком.

Но у меня ещё был долг за первый курс в институте и мне за эти два дня пришлось покрутится, как в белке в колесе. Во первых нужно было оповестить всех друзей и близких родственников и пригласить их на проводы. А ведь с каждым надо хотя бы немного поговорить на прощание. Во-вторых , нужно было сдать экзамен и успеть рассчитаться с институтом, то есть взять академ. В-третьих, надо было подготовиться к самим проводам, прибраться дома, всё расставить, подготовить музыку и записи. В четвёртых, надо купить море продуктов для праздничного стола, в том числе побольше спиртного. Но это с честью выполнили родители и сестра. За что им большое спасибо. Буквально же в первый день на кухне закипела работа.

В этот день я успел только оповестить и пригласить к себе друзей. Экзамен всё ещё висел, как домоклов меч над головой, и было строгое предупреждение об исключении, в случае его не сдачи. Только вместо того, чтоб готовиться, я отправился на проводы к своему однокласснику, а утром с больной головой поехал на экзамен, да ещё какой ! – Термех. Но сделав ещё раньше задачки, я рассчитывал на успех. К тому же я ехал сдавать не в институт, а прямо домой к преподавательнице.

Я немного заплутавшись, нашёл её квартиру и позвонил. Она открыла дверь и сразу меня узнала :

- А, это ты ! Что там у тебя ?

- Да вот, я все задачки решил, которые вы мне задали.

- Ну давай быстрее, а то у меня дочка заболела.

Мельком взглянув на мои решения, она заключила :

- Ну нормально всё, ход мыслей правильный. Когда в армию то ?

- Завтра – отвечал я с надеждой в глазах.

- Ты бы так сразу и сказал. Чего время то терять ? Ну давай зачётку, и счастливой тебе службы.

Был я у неё меньше десяти минут и вышел с одной мыслью, что всегда надо иметь подход к людям, чтобы решать все дела и удалять препятствия за считанные минуты. Хотя я понимал, что сейчас было благоприятное стечение обстоятельств для сдачи такого сложного экзамена. Два месяца назад было всё иначе. И кровушки она попила у меня немало со своим термехом. Да и не только у меня. Но потом она получила хороший нагоняй от нашего замдекана за сплошные двойки у всего курса. Просто он ей сказал, как гласила молва: «Зачем судоводителю термех? Как козе барабан».

Приехав в институт, я пошёл сразу в деканат. Благосклонный кивок головы замдекана и его улыбка дали понять, что расставаться мне с институтом ещё рановато.

- Ну что, молодец! – сказал он, рассматривая мою зачётку. – А прыгунчик у тебя есть?

- Извините, не понял? – ответил я.

- Я говорю, успеешь ли ты за шесть часов всех обскакать и получить академический?

- Надеюсь, что успею, - уверенно сказал я.

- Ну что, тогда дерзай.

Побегать пришлось немало, но тем не менее, к семнадцати часам я уже прошёл последнюю инстанцию. Это комитет ВЛКСМ института. Там уже подняли вопрос о моём исключении из рядов. Якобы за то, что я в течении года не платил взносы. Я, имея полное безразличие к этой организации, сказал, что пожалуйста, я готов. После этого они изменили свою тактику, предложив мне заплатить взносы за весь год. Не имея времени на дискуссии, я быстренько выложил нужную сумму и помчался домой.

Как я устал за эти дни ! К тому же в последнюю ночь я вообще не спал. Конечно большую часть времени я старался провести со своей Маринкой, которую по настоящему любил и похоже она меня тоже. Она была недотрогой и всегда ждала только чистой любви. Видимо я для этой роли ей подходил. И у меня тогда никаких плохих мыслей на счёт её не было. Мы гуляли где-то около четырёх месяцев, и я считал, что этого времени вполне достаточно, чтобы она ждала меня все два года.

Всё было, как в сказке. Последние месяцы я погулял и повеселился на славу. А теперь, как будто всему конец. А куда деваться то? Если бы я пошёл в другой институт, где есть военная кафедра, то избежал бы армейской службы. Такой институт был единственный в городе. А в свой я поступал в надежде на отсрочку до конца учёбы. Но год назад вышел указ правительства о том, что все студенты мужского пола по достижении восемнадцати лет, должны идти в армию без всяких отсрочек. Только в том политехническом, вся служба составляла один месяц на сборах после четвёртого курса. Я же целый год готовился к ней и морально и физически. Во всяком случае считал, что теперь вполне готов. Хотя что я знал о ней?

Глава вторая.

Проводы.

А проводы получились лихие. Свой дружеский долг я выполнил с честью. Пожалуй, было всё, что можно было бы пожелать простому человеку со средним достатком. Вина, водки и закусок было даже с избытком. Выходило больше бутылки на брата, хотя некоторые пили совсем немного. Кому-то хватало пяти-шести рюмок, чтобы дойти до нужной кондиции. Я думаю, что все остались довольны, а так проводы, как проводы.

Правда, один из малолеток так нализался, что уснул в туалете. Потом он свалился на пол, позабыв даже одеть свои штаны. Дверь пришлось взламывать, так как он её не открывал. И одной из Маринкиных подруг пришлось первой наблюдать эту картину. Одного уносили за руки и за ноги словно труп. Хорошо, что он жил в этом же подъезде. Был ещё один кадр, который заблевал всю ванную и унитаз. Ванная от этого засорилась, а вода не уходила. Матери пришлось попутно убираться и за ним. Один товарищ узнал случайно, что меня забирают, и пришёл ко мне уже изрядно поддатый. После он долго возмущался, что я его не пригласил.

Когда прошла череда тостов, напутствий и дружеских речей, я открыл дискотеку. Последние хиты в стиле «евродиско» и «новой волны» периодически заменялись забоями тяжёлого рока и красивыми медляками разных рок-групп. Наплясавшись, все выходили курить на лестницу, где подтягивались другие пацаны с сильным желанием замазать сотку-другую за мою службу и за моё здравие. Слава богу, драк не было, и от вина тоже никто не помер. Было весело и все, в том числе девчонки, остались довольны. Уже далеко заполночь гости постепенно начали расходиться. Я наверно искренне завидовал им, и в тоже время был рад за них, что они смогли у меня вот так расслабиться, выпить и закусить, сколько душа пожелает, поплясать до упаду под самую клёвую музыку, поприкалываться друг с другом, погорланить песни под гитару, а затем довольными и пьяными уйти домой.