На взводе

Среди ночи меня кто-то начал толкать в плечо. Я открыл глаза и перед собой увидел того самого дедушку по фамилии Волков. Он отчеканил, как мне показалось давно заученную фразу:

- Старший лейтенант Голубев приказал со всех собрать по червонцу. Завтра вам что-то должны выдать из продуктов. Давай короче, не один ты у меня.

- Да у меня вроде и нет ничего, - ответил я ему.

- Ой, не надо мне мозги пудрить, а то я не знаю, что вам на дорогу мамка с папкой суют.

Но в этот момент его позвал напарник, и он оставил меня в покое. Я перевернулся на другой бок и продолжал спать. Не знаю, сколько прошло времени, но он опять меня разбудил и протараторил:

- Ну чего! Все уже сдали. Один ты у меня остался. Давай короче чирик.

Мне в это время уже снился какой-то сон, а этот идиот перебил мне его. И чтоб он наконец отвязался, я достал из кармана штанов красненькую. Пусть подавится. Мне всё равно сейчас деньги уже не нужны. Дедушка сразу скрылся в глубине вагона. Насчёт офицерского сбора денег в ночное время и так мне всё было понятно. А дедушки видать крутятся здесь, как только могут. С этой мыслью я опять провалился в глубокий сон. Он мне сейчас был дороже, чем какой-то несчастный червонец.

Глава четырнадцатая.

Холодная ночь в Москве.

Под утро, ещё до рассвета нас начали всех будить и мы спешно одевшись, строились на перроне. Это была Москва. Пересчитав нас, повели к зданию самого вокзала. Поспать удалось немного, и теперь пришлось на жутком холоде ждать электрички до Калинина. На вокзал в тепло нас так и не пустили и мы, как собаки дрожали на ветру. Вот тебе и покимарили! Напротив - яркой неоновой иллюминации горели буквы - Ленинградский вокзал. Офицер и один из дедушек ушли в тёплое помещение вокзала, якобы узнавать, когда будет электричка. Его напарнику было приказано оставаться с нами, следить за всеми и с места не сходить. А те пришли с вокзала через два часа. За это время все страшно продрогли. Все переминались с ноги на ногу, ходили взад-вперёд и даже начинали присядать. Короче пытались как-то двигаться, чтобы хоть немного согреться. Я начал стрелять сигареты, и курил одну за одной, убивая время. Разговаривать было лень даже со знакомыми, а главная мысль была о том, как бы уйти в помещение.

Уже почти рассвело, и старлей повёл нас наконец-то на перрон, где уже стояла первая электричка. А я всё думал – ради чего нас держали на морозе столько времени? Ему разве было трудно, разместить нас в зале ожидания? Этого я никак не мог понять. Лишь спустя время мне объяснили:

«Чтоб служба мёдом не казалась».

Вокруг стоял туман, было сыро и грязно. Но в электричке мы разместились довольно уютно. Многие сразу откинулись и заснули. Но некоторым было явно не до сна. Они травили анекдоты, всячески веселили друг друга, чего-то рассказывали и смеялись. Короче говоря – не унывали. А наш путь занял всего пару часов.

Глава пятнадцатая.

Приезд в калининский лагерь.

Приехав в Калинин, мы пересели на рейсовый автобус и доехали на нём до окраины города, где располагалась танковая часть. В неё вошли строем и остановились около плаца рядом с забором. Нам разрешили позавтракать своими припасами. Все разбрелись по углам. Человек тридцать село на бугорок вдоль забора и начали уминать содержимое своих рюкзаков. Полетели консервные банки, обёртки конфет и прочий мусор. У многих, в том числе и у меня припасы были на исходе. А некоторые как будто в первый раз открыли свои закрома. Я съел пару бутербродов с сыром, так как с колбасой уже закончились. Потом проглотил пару пирожков и пару конфет. Больше и есть почти нечего было. А продержаться надо целый день, так как нас кормить собирались только с завтрашнего дня.

Серёга чего-то вдруг повеселел и закричал :

- Мужики, не унывайте! Ведь мы прослужили уже целый день! Вы представляете!

Все на это только улыбнулись. После чего Серёга открыл два блока болгарских сигарет «ТУ» и «Родоппи» и начал раздавать по пачке всем желающим.

- Берите, чтобы с куревом все были! Чтоб не загнуться нам всем здесь раньше времени! – кричал он от всей души.

Все обрадовались такому благотворительному поступку и быстро расхватали оба блока. Кто был поодаль – подошли слишком поздно и им ничего уже не досталось.

Потом подошёл старлей Голубев и сразу начал ругаться:

- Это что за мусор вокруг? Банок то сколько накидали. Немедля всё убрать! Чтобы ни одной соринки здесь не было! А то устроили свалку, понимаешь ли!

Мы стали нехотя кидать весь мусор за забор. Очистив лужайку, все присели покурить. Тут появился какой-то прапор из этой части и толкнул нам речь :

- Теперь ваша гражданская жизнь закончилась. Настала новая армейская, с непривычки может и тяжёлая, но интересная и полезная для вас же самих. Здесь лагерь, где вы будите находиться до тех пор, пока не отправят на место вашей основной службы. Будите жить в палатках, которые находятся недалеко отсюда. У нас их всего сорок. Каждая рассчитана на пятьдесят мест. На сегодня они пока ещё все заняты, но я думаю, до вечера решу вопрос о предоставлении вам двух свободных палаток. Их должны скоро поставить и ночь вы будите спать спокойно. Питаться вы будите в солдатской столовой при части. Сегодня доедайте свои домашние припасы, а завтра вас поставят на довольствие. Так что завтрак вам обеспечен. По всем возникающим вопросам обращайтесь лично ко мне. Я здесь ваш первый и прямой начальник.

Он немного взбодрил нас своим, я бы даже сказал по отечески ласковым тоном. Все ждали, что же он скажет дальше.

- А теперь будем переодеваться. Сейчас вы всё своё шмотьё снимите и одените настоящую солдатскую форму. То есть нижнее бельё, ХБ и бушлаты. Получите также шапки, ремни и сапоги.

После небольшой паузы он прокричал зычным голосом:

- Строиться!

Глава шестнадцатая.

Новая одёжка.

Мы все построились, и прапор стал зачитывать всех пофамильно. Услышав свою фамилию, каждый был должен громко ответить – я! Потом мы подошли к вещевому складу, где нас ждал местный старлей. По всей видимости это был интендант-вещевик. Он открыл склад и прапор начал вызывать нас по десять человек. Первая десятка, получив всё необходимое, начала быстро переодеваться. Потом пошла вторая, третья и так далее. Я оказался в самом конце. Когда наконец дошла моя очередь, то я, получив форму, последовал с нашей группой на лужайку. На морозе мы снимали все свои пожитки, оставаясь полностью голыми. Все спешно одевали белые кальсоны с рубахой, а затем ХБ, состоящее из штанов и кителя. Кителя были без петлиц и без погон. Потом кое-как наматывали портянки, совершенно не зная, как это делается. На лужайке после нас остались валяться огромные кучи разного тряпья и обуви. Кто-то распрощался с довольно новыми джинсами, кто-то с хорошей телогрейкой с меховым воротником, кто-то с приличным свитером и меховой шапкой. Далеко не все ехали в рванье и дранье, которое можно только выбросить на свалку. Некоторые до этого даже надеялись, что вещи можно будет переправить домой. Но здесь этим заниматься некому, да и накладно всё это. Мне же пришлось распрощаться лишь со своим новым и тёплым свитером.

Между тем прапорщик объявил:

- Видите, какие горы хлама оставили вы после себя. Теперь ваши майки, трусы, штаны и рубахи пойдут на тряпки для протирки боевой техники. Это очень нужное дело для нашей армии.

После чего нас отвели немного поодаль, где прапор начал говорить о мероприятиях на завтрашний день. А в это время на нашей одёжной куче разыгрывались события. Солдаты этой части насели на неё, как мухи на гавно. Они рыскали тут и там, рыли эти кучи, как кроты, выискивая себе что-нибудь подходящее. Кто-то даже прикидывал на себя какие-то джинсы, другому явно понравилась тельняшка. Мерили даже обувь, а двое чуть не разодрались из-за какой-то рубахи. Но выбрав себе что-то хорошее, они сразу удалялись. Потом офицер-вещевик шугнул их всех и приказал двум своим солдатам перетаскать всё это на склад, чтобы ничего на улице не валялось.

Далее нам сказали разойтись и ждать дальнейших распоряжений. Мы, переодевшись, не очень уютно чувствовали себя в новом обмундировании. Кому-то были малы сапоги, другой провалился в не по размеру огромную шапку. Кто-то жаловался, что в новой одёжке не очень то согреешься. Мне тоже было неуютно, но больше всего раздражало то, что пуговиц на кальсонах не было и из-за этого они задирались кверху, поэтому приходилось снимать сапоги и их постоянно поправлять. Портянки же постоянно сползали и мялись в сапогах. Некоторые их просто клали поверх сапога и сразу всовывали ногу. Они были осенними из обычного полотна. Тем, кто выбросил носки, то в них было довольно прохладно. Ну а тот, кто был поумней, ради своего же здоровья, несмотря на приказ выбросить всё домашнее, включая трусы, майки и носки, всё же оставил это на себе, то им было гораздо теплей. Я тоже всё это оставил и одел кальсоны на трусы, рубашку на тельняшку, а портянки на носки. А то бог его знает, сколько ещё здесь куковать придётся. Ведь погодка то – не май месяц. Плевать на их тупые приказы, но я мёрзнуть не собираюсь. Потом я подумал – почему нас держат на улице сутками ? Хоть бы в какое-то, даже плохоотапливаемое помещение, но запустили бы. Чего им стоит ? После чего я с завистью посмотрел на казарму. Там люди сидят в тепле и не мёрзнут, как мы здесь на открытом ветру. Скорей бы нас разместили где-нибудь. Сейчас об этом думал каждый. Скорей бы в палатку, где есть нары и можно покимарить. Там говорят, печки-буржуйки топятся. Но этого надо было ещё дождаться.

Глава семнадцатая.

Земляки и шакалы.

Тем временем местное население части, в основном из числа кандидатов начинали нас одолевать. Ещё когда мы только входили в ворота части, они нас приметили. Видно весть о том, что прибыл новый молодняк, мгновенно разнеслась по округе. И многие из них ринулись, чтобы чем-то поживиться. Видно с тех, кто уже жил в палатках, они собрали всё что можно и ждали свежую партию. Когда с нами был прапорщик, то они побаивались близко подходить, так как он уже несколько раз их отгонял, как назойливых и голодных собак. Они стояли поодаль, метров в пятидесяти от склада. Но когда прапор ушёл, то они сразу налегли. Сначала подойдя к нам, тон у них был мирным. Они искали земляков, рассказывая им о своей службе. Если кто-то был из Горького или даже с области, то для нас такие оставались доброжелательными во всех отношениях. Находились даже земляки из одного района, из одного посёлка, а двое встретились вообще из одной деревни. Они даже раньше знали друг друга. Многие находили в разговоре общих знакомых и рассказывали о последних событиях на родине. Они обнимались, жали друг другу руки, хлопали по плечу, улыбались, громко восклицая в бурном потоке нескрываемой радости. Но таких было не так уж много. Многие, видно уже прознали, что прибыли горьковские, услышав это от своих сослуживцев. Ведь когда мы ещё проходили мимо КПП, дежурный поинтересовался, откуда мы прибыли.

Но другие, не найдя своих земляков, решили что-нибудь получить от нас. Первым вопросом конечно, были деньги. Ко мне подошёл один длинный в шинели и спросил :

- Эй, молодой, у тебя «бабки» то есть?

- Откуда, ещё в поезде всё отдал, - отвечал ему я, - сейчас у самого ни копейки.

- Не надо мне лапшу вешать! А то я не знаю! Вы же из дома едите! Неужели вам мать не сунула хотя бы чирик на дорогу. Но они вам больше не понадобятся. Вас отсюда никуда не выпустят, даже до ближайшего магазина. А мне скоро домой и на дембель себе надо что-нибудь прикупить. А ты тут мнёшься!

- Да я правду говорю. Нет ни хрена.

На это он только прошипел:

- Ну, смотри, ты мне ещё попадёшься.

Потом с таким же вопросом и монологом он пошёл искать счастья у других наших товарищей. В одной кучке было человек шесть, и кто-то видно сжалился над несчастным и отвалил ему несколько рублей. Чтоб не надоедал больше. Но многие из наших или были без копейки в кармане или отвечали, что сами всё потратили.

Тут подошли два местных прапора и один из них крикнул старикам:

- Ну, чего налетели? Здесь что мёдом намазано или пряники бесплатно выдают? А ну давай отсюда по своим норам! Ишь, увидели молодых. Забыли, как сами такими же были.

Они с неохотой начали отходить. Многие, не настреляв ни гроша, уходили недовольные.

- Строиться! – В который раз зычно прокричал прапорщик.

Это слово теперь стало самым частым, произносимым для нас от самых разных начальников и кураторов. Мы, привыкшие к этой команде, быстро построились.

- А теперь, шагом м-марш!

И мы пошли по направлению к самому лагерю.

Глава восемнадцатая.

В лагере.

У входа в лагерь нас встречала толпа таких же призывников, которые жили здесь уже далеко не первый день. Они рыли какую-то канаву, но увидев нас, сразу бросили это занятие и с их стороны полетели вопросы:

- Вы откуда?

- Из Горького. Горьковские все.

- А из Арзамаса есть?

- Есть, есть из Арзамаса.

Он подбежал к кому-то из обнаруженных земляков, успев обменяться с ним парой слов. Я только услышал концовку их разговора:

- Ну ладно, ещё увидимся. Здесь вы будите долго. Я зайду к тебе.

- Заходи, конечно, - ответил ему наш паренёк.

Когда мы прошли, они опять принялись копать. Мы же пройдя весь лагерь, встали в самом конце. Там было пустое место, где вероятно и должны были поставить новые палатки для нас.

- Разойдись! – скомандовал прапорщик.

Я оглядел лагерь. Он представлял собой чуть более сорока палаток. Они были из зелёного тента длиной метров десять и шириной метров пять. На территории лагеря было два грибка, под которыми постоянно дежурили дневальные. Они были из числа призывников. Рядом было два блока умывальников. Территория на три метра от каждой палатки была тщательно взрыхлёна и постоянно рыхлилась граблями. Каждая палатка имела трубу, и все они усиленно топились. Из каждой трубы валили густые клубы серого дыма. Чуть поодаль я заметил обилие брёвен и несколько уже сложенных поленниц. Здесь заготовляли дрова для печек-буржуек.

Призывники, которые уже здесь жили до нас, везде шныряли, курили и стояли группами. У других же палаток наоборот всех бесконечно строили, и они часами стояли, как истуканы. Перед входом в лагерь висел большой красный пожарный щит со всеми инструментами для тушения : лопатой, ведром, киркой и топором. Рядом был ящик с песком. Вдалеке виднелись несколько сарайчиков, где уже был высокий забор с колючей проволокой. Вместо ворот при входе в лагерь был шлагбаум, у которого стоял постоянный дежурный. Около умывальников был сортир, и оттуда тяжёлый воздух далеко распространялся по округе. Там всё было в грязи, кругом лежали кучи мусора. Около них уже кто-то копошился. Видимо приказали их убрать с глаз долой.

В лагере жило около двух тысяч человек. Из многих городов и областей нагнали сюда призывников. Они здесь также были из Кировской, Калининской, Ивановской, Ярославской, Костромской, Владимирской и Московской областей. Этот лагерь являлся крупным перевалочным пунктом. Но куда? Начавшиеся разговоры с теми, кто жил уже здесь, позволили выяснить, что отсюда посылают только за границу. Говорили, что первыми уехали ребята в Афганистан. Сначала в учебку конечно. А потом уже туда. Это было ещё в октябре. Сейчас заканчивается отправка в Венгрию. Следующей на очереди идёт Германия и Польша. И деды, которые ещё подходили к нам у склада, тоже говорили, что нас пошлют только за рубеж. На что они и нажимали, чтобы выманить у нас «бабки». Мол, там своя монета и советские деньги вам не нужны будут, так как на них ничего не купишь. Слухи теперь подтвердились и первое время многие радовались, что Афган точно им не светит. Вопрос службы за рубежом, а именно в Европе, стал сразу бурно обсуждаться в нашей среде. Это означало, что всех должны сразу направить в действующие войска, минуя учебку, которых за границей в помине не было. Все стали вспоминать, что они слышали от своих друзей и старших братьев о службе в Европе. Больше всех пацанов в это время служило в Германии (ГДР). Об этом знали многие. И от того, что мы будем служить на западе, настроение у многих поднялось на более оптимистический лад.

Глава девятнадцатая.

Кошмарная ночь в палатке.

Но вот, наконец прибыл наш прапорщик и сказал, что новых палаток нам ставить не будут, так как их просто нет. Время было уже позднее, но нас он обещал расселить по другим палаткам. Сказав это, он удалился, но потом вернулся, построил нас и довёл до двух палаток в начале лагеря. Мы к этому времени уже окончательно продрогли. Все подняли воротники у бушлатов и опустили уши на шапках, завязав их у подбородка. Наконец прапор пришёл опять и сказал:

- Вот в этих двух крайних палатках вы и будите жить. Пятьдесят пойдут в одну и пятьдесят в другую.

Мы разделились на две группы. В каждой палатке уже спало по пятьдесят человек. Она и была рассчитана на такое количество, так как в ней на нарах было всего пятьдесят спальных мест. Но получилось, что там уже будет сто человек, то есть в два раза больше, чем положено. Но ладно хоть так, а то я вообще стал думать, что придётся ночевать на морозе. Спать хотелось ужасно и поэтому все мысли сводились к тому, как бы поскорей забраться на нары и упасть. Хоть в тесноте, да не в обиде. Но увы! Всё обстояло гораздо хуже, чем мы предполагали. А как только зашли туда, то все сразу стали занимать места на нарах. Кто вошёл в числе последних, а к ним относился и я, тем уже не досталось свободных мест. Многие ещё как-то пытались втиснуться между лежавшими, или примоститься у них в ногах. Скоро и эти места были заняты. Если кто-то вздумал сходить в туалет среди ночи, то его место моментально занималось, и выбить занявших никакими силами было невозможно.

Вещи свои все побросали под нары. В конце палатки стояла буржуйка, но тепла от неё было явно недостаточно. Она топилась дровами, и дежурный истопник сидел около неё, следя за тем, чтобы в ней был постоянный огонь. Он периодически подкидывал в неё маленькие поленья и щепки от них. Истопников назначали по двое, и они дежурили целые сутки, а ночью меняли друг друга каждые два часа. Перед нарядом им положено было поспать. И после ночи видимо тоже. Горе тем, кто засыпал ночью около печки, а она тухла. Тогда холод мгновенно заполнял палатку и спавшие начинали просыпаться от наступившего озноба. А видя, что печка не горит, то на чём свет стоит, все начинали проклинать незадачливого дневального.

Но это всё я увидел потом, а сейчас меня больше интересовал вопрос – где же всё таки спать ? Жившие здесь до нас призывники были явно недовольны нашим приходом. Во первых они крепко спали, а мы своим появлением нарушили их покой. А во вторых им, как никак пришлось немало потесниться и они стали испытывать явные неудобства. Тем, кому не досталось места, стояли в замешательстве в середине палатки, ища взглядом какую-нибудь более менее свободную дыру, хотя бы площадью с половину квадратного метра. Но всё, что можно было занять, уже было занято. В палатке стоял полумрак, а свет от печки освещал только ближайшие три-четыре метра. Кто-то уже устав стоять, проговорил:

- Ребя, да плевать чай, ложись на пол! Делать то всё равно ничего не остаётся. Никто нам лучших условий не предоставит.

Так мы постепенно стали устраиваться на полу. Он был земляной и лишь посерёдке лежали два деревянных настила от буржуйки и до входа. Плюнув на всё, я положил под голову свой худой рюкзак и лёг на этот настил у опоры, на которой держалась палатка. Я считал, что ещё неплохо устроился, так как некоторым пришлось спать на земляном полу около прохода или под нарами. А я ещё относительно близко был от буржуйки. Чтобы не замёрзнуть, я опустил уши на шапке и туго их завязал. Также поднял воротник, а под нос положил рукавицу. Вот в таких условиях мы и заснули глубокой ночью.

Около буржуйки я заметил одного старослужащего, который сидел на просторном месте, как король на именинах. У него было несколько одеял и подушка. Это был дежурный из местной части. К нему то и дело ходили его сослуживцы из других палаток, такие же дежурные, как и он сам.

Весь пол в палатке был занят нами, и не было ни одного свободного метра. Поэтому всю ночь была слышна матерная ругань, крики и проклятья в адрес нечаянно на них наступивших. Если кто-то спал в конце палатки решил ночью выйти поссать, то ему приходилось в полной темноте пробираться через тела спавших товарищей. Кому-то ночью наступили на лицо, кому-то сапогом отдавили руку, а кто-то занял чужое место и не хотел его покидать. Вся ночь проходила в каком-то кошмаре. Мне тоже наступил на ногу один из проходивших дежурных. Они не спали, играли в карты, то пили вино, обильно закусывая. С нар никто старался не вставать, боясь, что их место займут или они сами его потом не найдут в темноте. В таком кошмаре я всё таки кое-как заснул.

Глава двадцатая.

Знакомство с Вещуком.

Наступило утро. С криком «Подъём !» мы проснулись. Всем было приказано выходить из палатки и строиться. Вставать явно не хотелось, но крики усилились и участились, поэтому пришлось подчиниться. На улице ещё было темно, а страшный холод сковал тело. Нас, уже построившихся, держали ещё часа полтора на морозе. Всех раза по три пересчитывали, раза три каждый прокричал «я !» Потом сержант, который нас строил, сказал, что через полчаса мы пойдём на завтрак. А сейчас надо всем умыться, почистить зубы, пару минут перекурить и опять строиться.

Это был сержант Вещук. Лишь потом я понял, что он являлся классическим образцом советского сержанта-уставника. Хоть он и был солдафоном, но знал своё дело, был строг, но всё же справедлив. Он не разводил с нами панибратства, но в среде своих был довольно общителен. Обладая зычным командирским голосом и суровым внешним видом, он молодым одновременно внушал и страх и уважение. Ему сразу подчинялись. Он мог нам понравиться хотя бы тем, что не задавал глупых вопросов, типа «есть ли у тебя деньги?» Несмотря на суровость, он в дальнейшем просто так нас матом не крыл и никого не оскорблял. Тем более никого не тронул и пальцем. Только голосом. Сам он был высокого роста и неплохо сложен. Что он сержант ясно было издалека. Раньше он командовал в учебке, где не было такой дедовщины, которая процветала в обычных частях.

Глава двадцать первая.

Первый завтрак в лагере и второй смотрящий.

И вот мы с новым смотрящим пошли в столовую. Она была метров в трёхстах от лагеря. Там нам ещё долго пришлось ждать своей очереди. Но вот, наконец запустили и нас. Сняв шапки перед входом, мы по одному бегом устремились в здание. Видно солдаты этой части, да и весь лагерь уже позавтракали. А мы были последними.

Столовая была очень просторной и состояла из двух огромных залов. Нам выдали несколько столов, и мы,усевшись на длинных деревянных лавках, стали ждать команды, когда можно начать приём пищи.

Вместе с сержантом был ещё один рядовой, как выяснилось позже, прослуживший один год. Он непосредственно командовал нами, и всё время нёс какую-то ахинею:

- Эх, вот теперь я отыграюсь на вас! Ну, салаги, взяли ложки!

После этой фразы мне стало ясно, что досталось бедняге по молодости от дедов. Он стал раздавать всем картошку, черпая её из бачка и раскладывая по тарелкам. Её всем хватило лишь по три ложки. Кроме неё была ещё какая-то тушёная капуста, которой на всех тоже было маловато. Чай был без сахара. Хлеба хватило каждому по одному куску.

- Ничего, давайте, жрите! Это вам не домашние харчи. Здесь больно то не разжиреете, - кричал нам новый смотрящий.

Звали его Саней, и с речью у него было что-то не в порядке. Он не говорил, а выкрикивал, посыпая каждую фразу громким и обильным матом. Всем он раздавал щелбаны и затрещины, поучая и подгоняя при этом. Видать, он был недалёкий человек, как потом выяснилось из какой-то деревни под Воронежем, где работал в колхозе трактористом. Был Саня плотного телосложения, невысокого роста, довольно коренастый со светлыми волосами. Рожа его была самодовольной и глуповатой. Но парень всё же был простой и разговорчивый. Хотя дальше говорить с нами на равных упорно не хотел. Но это ему не всегда удавалось. А наговорившись по душам с кем-то из наших, он в конце разговора всегда ставил на место своего собеседника. При этом повторял, что нам салагам многое не положено и вести себя нужно так, как скажет он, а не иначе. В некоторые вечерние минуты, уже потом, когда мы все сидели в палатке возле буржуйки и отогревались, он расспрашивал нас про домашние дела, просил рассказать какую-нибудь историю или анекдот, любил любовные приключения.