Птенцы гнезда Бенкендорфова. История политического розыска в России в XIX – начале XX веков

Законность и молодой император

«Дней александровых прекрасное начало» – эти пушкинские слова прочно вошли как в историческую литературу, так и в сознание каждого человека, став чем-то вроде своеобразного исторического штампа, емко и четко определившего самую сущность первых лет XIX столетия. 12 марта 1801 года было встречено в Петербурге как праздник: люди поздравляли друг друга, целовались «как в день Воскресения Христова», не сговариваясь нарушали все запреты покойного императора: выходили на улицу в одежде, недозволенного Павлом I фасона, выезжали в запрещенных экипажах, давали волю языку, не боясь произносить исключенные Павлом I из русской речи слова, подолгу вечером не гасили свет в домах. Рассказывали даже, что по одному из петербургских тротуаров в то утро скакал гусар, сметая на скаку прохожих с криками: «Ура! Теперь все можно!» Здесь необходимо заметить, что специальным повелением Павла I было запрещено скакать по тротуарам. Эйфория вседозволенности витала в воздухе: наступило новое царствование, и молодой император Александр I, воспитанник республиканца Лагарпа, уже обещал, что при нем все будет «как при бабушке». Правда, он имел в виду не широкие возможности для казнокрадства и дворянского тунеядства, распространенных в последние годы царствования Екатерины II, а совсем другое – атмосферу уверенности общества в том, что павловский деспотизм не повторится, и верховная власть будет, хотя бы в общих чертах, действовать по изданным ею же самой законам. Еще дореволюционные историки отмечали, что в первые годы царствования «принцип, в силу которого он (Александр I. – Ф. С.)хотел и старался действовать, был принцип законности». А сочетание законности с деятельностью служб политического розыска всегда было «узким местом» для всех правительств, в том числе – русского самодержавного. Первая четверть XIX века – это время, когда повсеместно в Европе, в том числе и в сознании многих деятелей, принадлежавших к русской правящей элите, утверждалось новое понимание идеи законности.

Для Павла I воплощением законности была его воля – воля самодержавного монарха. Хорошо известен описанный еще Н. К. Шильдером случай, когда, в ответ на упоминание о законе раздраженный император ударил себя в грудь, воскликнув: «Здесь ваш закон!». «Романтический император» таким образом не просто хотел указать на то, что все русские законы персонифицированы в его священной монаршей особе. Государство представлялось Павлу I вполне в духе средневековых традиций: как большая семья, строгим, но справедливым главой которой он себя мнил. И в этом свете Павлу I было очевидно, что веление сердца отца-императора во сто крат важнее каких-то формальных юридических норм, ибо оно подсказывает самое «человеческое» отношение к его детям-подданным. На практике такая, вызванная из средневекового небытия, идея законности обернулось мелочным полицейским регламентированием всех сторон жизни русских подданных, прежде всего – столичных жителей. Александр I и его соратники понимали законность уже по-другому: примерно так, как сегодня это понятие определяется в политологии. В современной политической науке «законность» означает право данного правительства на управление государством, которое воспринято таковым в умах и представлениях граждан этого государства. Такое понимание законности не лишено оснований: история знает немало примеров, когда именно падение авторитета власти приводило к свержению правящего режима. История свержения отца Александра I – Павла I тоже подтверждает справедливость такого толкования понятия законности. И именно о таком понимании законности свидетельствуют и действия, предпринятые Александром I в самом начале своего царствования. Часто говорят, что основной их смысл выражают три слова: «отменить», «простить», «возвратить». Эго не совсем верно. Новый император не просто отменял и прощал – он руководствовался как буквой закона, которая изрядно натерпелась от Павла I, так и духом: то есть пытался добиться безусловного общественною признания своего права на управление Российской империей.

Уже 13 марта, на следующий день после вступления на престол, Александр распорядился выдать указы об отставке чиновникам, выключенным из военной службы. 15 марта действие этого указа распространилось и на гражданских чиновников. Этими указами устранялись последствия одного из самых тяжелых павловских беззаконий – знаменитой «выключки». Это исключение из службы не считалось отставкой, не давало преимуществ отставки и по самой сути своей было незаконно. Теперь все «выключенные» приравнивались к отставленным: император возвращал дело на законные основания. Следованием букве закона объяснялись почти все меры правительства в те годы: от восстановления екатерининских учреждений до объявления монарших милостей. «В течение времени, – говорилось, например, в указе о восстановлении Жалованной грамоты городам, по соображениям обстоятельств, сие государственное постановление во многих частях его изменилось и в силе своей ослабло». Ослабло, но законно отменено не было! Такой же характер носил и указ 15 марта 1801 года, гласящий: «Хотя (при Павле I. – Ф.С.) городская полиция в Санкт-Петербурге была поручена в ведение гражданского губернатора, но ныне мы повелеваем быть ей на точном основании Устава столичного города Санкт-Петербурга». А 19 марта через санкт-петербургского генерал-губернатора П. А. Палена еще раз было обращено внимание полицейских чинов, чтобы они «во всяком встретившемся случае действовали по предписанным каждому правилам (курсив наш. – Ф.С.)». Нежелание Александра I показаться в обществе нарушителем закона, очевидно, было так велико, что даже всемилостивейший манифест, облегчавший участь узников Тайной экспедиции, содержал формулировку: «Не ослабляя общей силы закона, восхотели мы на сей раз облегчить действие его».

Известно, что Павел I, как, наверное, никакой другой русский император, вносил произвольные правки в судебные приговоры при их утверждении, исходя из собственных представлений о нравственности и законе. Поэтому и попытка Александра I разобраться с этими произвольными приговорами тоже была предпринята под флагом законности. 15 сентября 1801 года (в день коронации) царь учредил специальную Комиссию для пересмотра прежних уголовных дел. Согласно указу, Комиссии надлежало разыскивать таких осужденных, «коих вины не умышленны, и более относятся ко времени и образу мыслей того времени, нежели к делам бесчестным и действительно государству вред наносящим». Вскоре компетенция комиссии была конкретизирована: в указе Александра I говорилось: «Нахожу, что обязанность ее [Комиссии] простирается на людей всякого рода и звания, а по сему и дела сужденных по военной части должны войтить в ее рассмотрение», одновременно в состав Комиссии вводился генерал-аудитор князь С. И. Салагов. Этим решением Александр I вновь продемонстрировал свою приверженность идее законности, как бы давая понять, что закон один для всех, как, в прочем, и беззаконие. Вместе с тем, интересной чертой Комиссии является тот факт, что в силу данного ей наставления, она могла лишь ходатайствовать перед императором о смягчении участи осужденных, понесших более строгое наказание, чем было положено по закону. Это делало невозможным сосредоточение деятельности Комиссии именно на упорядочивании приговоров, приведении их в полное соответствие с законом: ведь Павед I по своему произволу не только отягчал, но и смягчал наказание. Среди решений, выносившихся Комиссией по различным делам, встречаются, например, такие: «Вместо следующего ему по законам большего наказания, послан на поселение без лишения его чинов и дворянства, следовательно, за силою данного Комиссии наставления, по облегчению участи его… ничего положить не может». Восстановлением законности мотивировалась и отмена пытки, также последовавшая в сентябре 1801 года. Сделать этот шаг побудил Александра один дошедший до него случай из судебной практики. В указе говорилось: «Взят был по подозрению в зажигательстве один … гражданин под стражу, был допрошен и не признался; но пытками и мучениями исторгнуто у него признание, и он предан суду». Он был осужден и казнен хотя неопровержимых доказательств его вины найдено не было. Это происшествие характеризовалось как «жестокость толико вопиющая, злоупотребление власти столь притеснительное и нарушение законов (курсив наш. – Ф. С.) в предмете толико существенном и важном». Но о каком-то совершенно невиданном беззаконии здесь говорить не приходится: ни для кого не было секретом, что получение признания под пыткой было явлением вполне обычным. Но Александр I, очевидно, просто интуитивно чувствовал то, что сказал бы ему сегодня советник-политолог: отмена пытки, безусловно, увеличивала законность его правления. Таким образом, в первые дни нового царствования ликвидация наследия павловского деспотизма имела в качестве идеологической основы в значительной степени именно принцип законности, которым оправдывали предпринимавшиеся изменения. И принцип этот понимался не просто как следование букве закона, а как такие действия власти, которые повышают ее престиж в глазах общества, а значит порождают признание со стороны этого общества права управлять им.

Наследство Павла I

В этой связи важнейшим вопросом для Александра I стал вопрос об организации политического розыска или, как тогда говорили, – «высшей, или государственной полиции». Интересно, что и сам принцип законности был окончательно сформулирован в манифесте 2 апреля 1801 года об упразднении Тайной экспедиции. Стиль этого манифеста – торжественный, даже напыщенный – оказался чрезвычайно характерен для всех последующих документов, провозглашавших реформы органов политического розыска. Существование Тайной экспедиции, конечно же, объяснялось в указе особенностями времени: «Нравы века и особенные обстоятельства времен протекших побудили Государей Предков наших между прочими временными постановлениями учредить Тайную розыскных дел Канцелярию». Далее выражалось сожаление, что «судилище сие, установленному в России образу Правления несвойственное» существовало так долго, и что при Екатерине II лишь «имя сей канцелярии было уже в положениях закона изглажено, между тем однако же по уважению обстоятельств признано было нужным продолжить ее действие под названием Тайной Экспедиции». Заканчивался манифест эффектно и многообещающе: «Мы признали за благо не только название, но и самое действие Тайной экспедиции навсегда упразднить и уничтожить … рассуждая, что в благоустроенном государстве все преступления должны быть объемлемы, судимы и наказуемы общею силою закона». В этой формулировке, конечно, отразились либеральные убеждения Александра I, в свете которых, сам факт существования особого органа высшей полиции, особо охранявшего безопасность государя и государства, казался императору чем-то совершенно ненормальным. Не случайно в исторической литературе отмечено, что характерной чертой организации политического розыска в александровскую эпоху была секретность создававшихся учреждений – правительство как бы стеснялось того, что государственные преступления «общая сила закона» никак не объемлет.

Правда, Александру и его «молодым друзьям» некоторое время, очевидно, все-таки казалось, что задачу обеспечения государственной безопасности можно решать, основываясь лишь на «общей силе закона». Поэтому остававшиеся нерешенными дела Тайной экспедиции были переданы для решения в 1-й и 5-й департаменты Сената, а затем, уже окончательно на общих основаниях, – в 3-й и 4-й. Таким образом Россия на несколько лет осталась без общеимперского органа политического розыска. Но долго так продолжаться не могло: обеспечение своей безопасности является насущной задачей любого государства. Нашему современнику, конечно, трудно судить, в чем, по мнению Александра I, заключалось «самое действие» Тайной экспедиции, но, кажется, молодой император лукавил, декларируя его полное и немедленное уничтожение. Еще при Павле I, 6 ноября 1800 года, была учреждена Тайная полицейская экспедиция при петербургском военном губернаторе (не путать с уже упоминавшейся Тайной экспедицией при Сенате. – Ф. С.). Она не только не была упразднена в рамках своеобразной «кампании по борьбе с павловскими беззакониями», описанной выше, но и продолжала действовать, оставаясь terra incognita даже для большинства высших сановников империи. Это обнаружилось вскоре, когда в 1802 году Россия вступила в полосу знаменитых александровских реформ, обычно связываемых с именем М. М. Сперанского.

8 сентября 1802 года был обнародован разработанный Сперанским Манифест об учреждении министерств, а уже через неделю, 15 сентября назначенный министром внутренних дел один из «молодых друзей» императора Александра В. П. Кочубей направил секретное отношение санкт-петербургскому военному губернатору графу М. Ф. Каменскому «в дополнение к открытому отношению, каковое по должности министра внутренних дел относительно состояния полиции в здешней Столице» уже было сделано. В этом дополнительном секретном отношении министр писал: «Зная, что сверх полиции на общих правилах действующей, существует здесь особенная часть, под именем тайной полиции известная, я считаю обязанностью моею иметь сведения» о деятельности этой тайной структуры. Круг вопросов, интересовавших В. П. Кочубея, свидетельствует о том, что работа Тайной полицейской экспедиции при генерал-губернаторе столицы была окутана полной тайной. Министр внутренних дел интересовался «кто именно суть чиновники…, каких наций и чинов», которые служат в экспедиции, «существует ли какая-нибудь инструкция, начальнику ея данная», «над какими наипаче людьми и в каких особенно местах имеет наблюдение» эта тайная служба, какие сведения прежде всего должны добываться и «какими средствами и путями … достигают сих сведений», «какие замечательные открытия на протяжении двух лет (деятельности Тайной полицейской экспедиции. – Ф. С.) были… сделаны, обличены и доказаны», «сколько и какие именно люди и по каким причинам ныне состоят… на особенном содержании» тайной полицейской экспедиции. Большой интерес проявил Кочубей и к финансовой стороне деятельности столичной тайной полиции. Здесь министр был тоже малоосведомлен: он не знал ни о размерах жалования отдельных чиновников экспедиции, ни о том «какая сумма назначена вообще на действие сей части».

Ответ графа Каменского на секретное отношение В. П. Кочубея не отличался подробностью. Особенно напирал граф на тот факт, что учреждена была столичная тайная полиция еще до его вступления в должность военного губернатора. По сему Каменский ограничился лишь пересылкой новоназначенному министру нескольких бумаг, составленных надворным советником И. С. Гагельстромом, «определенным к управлению в Петербурге тайной полицией». В их числе – ценнейший документ: составленное самим Гагельстромом и утвержденное Павлом I «Учреждение Тайной полицейской экспедиции». В «Учреждении» Гагельстром так определял задачи замысленной им тайной службы: «Тайная полицейская экспедиция обнимает все предметы, деяния и речи, клонящиеся к разрушению Самодержавной Власти и безопасности Правления. Как-то: словесные или письменные возмущения, заговоры, дерзкие или возжигательные речи, измены, тайные скопища… Одним словом Тайная полицейская экспедиция обнимает все предметы, относящиеся к здравию Государя, его Императорской Фамилии, к безопасности его Самодержавия и продовольствию дешевому жителей оного и к безопасности управления и управляемых». Далее в пятнадцати статьях эти положения конкретизировались. Говорилось, что Тайная полицейская экспедиция «старается иметь точные и беспрерывные сведения о мнениях и суждениях народных», «надзирает за всеми должностями: как они себя ведут в звании своем», «ведает о всех приезжих иностранных людях», «открывает тщательно подделывателей фальшивой монеты, ложных пашпортов и тому подобного», «открывает перекупателей съестных и жизненных припасов», а кроме того борется с контрабандой, скупкой краденого и даже собственно кражами. Таким образом, в круг обязанностей этой структуры входили и борьба с коррупцией, и контрразведка, и даже просто уголовные преступления, неизвестно по какому критерию отбираемые для Экспедиции. Вообще же Гагельстром попытался выставить Тайную полицейскую экспедицию едва ли не главной защитницей всех обездоленных и неправедно претерпевших обиды, что, конечно, должно было импонировать Павлу I. Тайная полицейская экспедиция была теснейшим образом связана с петербургским военным губернатором. Ее начальник назначался императором по совету «хозяина столицы», а все остальные сотрудники губернатором непосредственно. Более того, все добытые экспедицией сведения передавались не императору, а «своему начальнику – военному губернатору, для донесения государю». Если учесть, что военным губернатором в Санкт-Петербурге был тогда небезызвестный граф Пален – вдохновитель дворцового переворота 11 марта 1801 года, – можно только догадываться: какие сведения и в каком виде получал от него Павел I. Экспедиция была не только органом политического розыска и контроля. Она добывала сведения и из области внешней политики. Проще говоря, шпионаж был одной из задач этой тайной структуры. «Учреждение Тайной полицейской экспедиции» предоставляло ее управляющему право «иметь безвозбранно вход в дома иностранных министров (то есть, в данном случае – дипломатических представителей. – Ф.С.)», в структуре расходов экспедиции предусматривались «пенсионы швейцарам у иностранных министров и другие непредвиденные расходы». Начальника экспедиции, упомянутого Гагельстрома, Павел I предписал «награждать… тем, что он потребует, есгь либ скрал цыфры у какова иностраннова министра» (то есть завладел шифрованной перепиской или самим шифром). Все это стало известно лишь в ходе принятия дел вновь назначенным министром внутренних дел В. П. Кочубеем.

В ходе министерской реформы была изменена и юрисдикция Тайной полицейской экспедиции. Как явствует из сохранившейся финансовой переписки по делам экспедиции, это тайное ведомство было передано в ведение санкт-петербургского обер-полицмейстера Ф. Ф. Эртеля: именно он отчитывался перед министром внутренних дел В. П. Кочубеем в расходе средств, отпускаемых на ее содержание. При отчете за 1802 год, Эртель особо отмечал, что траты в январе, феврале и марте производились «в бытие (в должности начальника Тайной полицейской экспедиции. – Ф. С.) надворного советника Гагельштрома». Но учитывая, что в сентябре 1802 года столичный военный губернатор граф Каменский говорил о Гагельстроме как о действующем шефе тайной полиции в Петербурге, а первый финансовый документ за подписью Эртеля датирован октябрем того же года, можно сделать вывод, что именно вступление в должность министра внутренних дел В. П. Кочубея стало для Гагельстрома роковым: он был заменен столичным обер-полицмейстером, а сама руководимая им структура попала в подчинение МВД. 26 октября 1802 года Александр I отдал распоряжение министру финансов Д. А. Гурьеву: «Сумму, отпускаемую на содержание секретной экспедиции, при санкт-петербургском военном губернаторе учрежденной, по тысяче рублей на месяц, которые конфирмациею на докладе Вашем от 12-го сентября велено было отпускать фельдмаршалу графу Каменскому, повелеваю впредь выдавать министру внутренних дел графу Кочубею по его запискам». Объем финансирования тайной полиции был сохранен в прежнем объеме – по тысяче рублей в месяц, при том, что штат экспедиции состоял всего из нескольких человек. Однако порядок их выдачи был весьма запутанным. Каждый месяц Эртель направлял отношение к Кочубею с просьбой о выдаче денег на очередной месяц. Тот, в свою очередь, требовал эти деньги у министра финансов Гурьева. В марте 1803 года Ф. Ф. Эртель предложил: «Для пресечения лишних переписок … не благоугодно будет приказать, так как уже на оное (тайное полицейское дело – Ф.С.) сумма ассигнована в год 12000, единожды завсегда их в один раз получать, а по окончании валовой счет вашему сиятельству доставить». Однако такой порядок финансирования одобрен не был, очевидно, во избежание бесконтрольного расходования средств. В финансовой переписке сохранился и один из отчетов Эртеля по сверхштатным расходам. Этот любопытнейший документ – своего рода «палитра» деятельности Тайной полицейской экспедиции. Там фигурируют вознаграждения «за открытие фальшивою сделанного свидетельства на 200 душ», за донесение о намерениях разных «господских людей» выйти незаконными способами из крепостной зависимости, «за открытие фальшивой печати» и даже – ложного банкротства. Все это – безусловно особо опасные преступления, но о расследовании каких-либо преступлений, которые традиционно относятся к ведению служб высшей полиции в отчетах сведений нет. Кроме того, «сданные мне (Эртелю. – Ф. С.) два человека от предшественника моего, не состоящие нигде» получали по 25 рублей в месяц, что также списывалось как экстраординарные расходы.

Другой высшей полицейской структурой, доставшейся веку XIX в наследство от века XVIII, было «Сообщество лон-лакеев» – своеобразное агентурное полицейское подразделение. О времени возникновения Сообщества судить сложно. Эти агенты, сеть которых была создана очевидно еще во второй половине XVIII века по прусскому образцу, в целях лучшего управления были объединены в корпорацию, официально называвшуюся в документах «Сообществом лон-лакеев». Позже, в 1811 году, министр полиции А. Д. Балашов писал о нем: «Учреждение сие без сомнения должно почитать вспомогательным орудием в руках полиции по наблюдению за наезжающими в столицу иностранными посетителями». Более подробную информацию о должностных обязанностях лон-лакея дают сохранившиеся в архивных делах Особенной канцелярии министра полиции «Правила для лон-лакеев». Правила представляют собой изданную типографским способом небольшую книжку, являвшуюся одновременно и удостоверением лон-лакея. Согласно первому пункту «Правил», «лон-лакей различается от просто свободных лакеев в том, что он принадлежит к особому сообществу, снабжен особым документом, и что он исключительно у приезжих наниматься право имеет». Правила требовали от лон-лакеев знания географии Петербурга, свободного владения иностранным языком, послушания и учтивости в отношении хозяина и т. п. Вместе с тем, такие лакеи должны были приглядывать за своими приезжими нанимателями, сообщая полиции о любых подозрительных действиях иностранцев. Полицейские власти, в свою очередь, гарантировали, что только члены лон-лакейского сообщества смогут получить работу слуги у иностранного гостя. Использование приезжим самовольно нанятого лакея каралось штрафом в размере двух рублей за каждые сутки использования самозванца. Штрафовался и сам лакей, не принадлежавший к корпорации. То есть надзор за иностранными приезжими не только не был тайной, но даже и обязанности по содержанию соглядатаев возлагались на самих иностранцев. Также, как и Тайная полицейская экспедиция при санкт-петербургском военном губернаторе, Сообщество лон-лакеев не только не было упразднено, но, после создания в 1810 году министерства полиции органично вошло в его структуру. В 1811 году сообщество было реформировано. Суть лон-лакейской реформы заключалась, главным образом, в том, чтобы «спустить слух в отелях и в публике, якобы общество лон-лакеев рушилось», ибо тайный надзор будет гораздо эффективнее гласного.

Министерская реформа и высшая полиция

Вообще, предпринятая Александром I в 1802 году министерская реформа не могла не сказаться и на судьбе российского политического розыска и контроля – российской «высшей полиции». По-новому обустраивая все части государственного управления, сам император и вдохновитель реформ в России начала XIX века – М. М. Сперанский – не могли не думать и об обеспечении безопасности государства. Однако самая мысль об учреждении некоего аналога Тайной экспедиции, видимо, все еще пугала императора Александра, в свете его понимания идеи законности. Поэтому, пока что, никакого специального органа для борьбы с государственными преступлениями не учреждалось. Манифест об учреждении министерств 8 сентября 1802 года был всего лишь началом министерской реформы. Там очерчивались лишь общие контуры будущей исполнительной власти, а потому многое в конкретном устройстве отдельных министерств и полномочиях отдельных министров оставалось весьма неопределенно. Так, очевидно, что, например, министр юстиции, по тому, как замышлялась его должность, должен был иметь касательство к расследованию преступлений против государя и государства, но в манифесте об обязанностях этого сановника было сказано лишь: «Должность министра юстиции особенно определена быть имеет при издании сочиняемого уложения законов». Нет нужды напоминать, что из-за последовавшей перед Отечественной войной опалы М. М. Сперанского, это Уложение так никогда и не было создано.