Птенцы гнезда Бенкендорфова. История политического розыска в России в XIX – начале XX веков

По пути межведомственной координации

Несмотря на то, что деятельность Комитета высшей полиции была далеко не активной, эксперимент в этой области, видимо, показался Александру I и Н. Н. Новосильцеву достаточно интересным для того, чтобы продолжить его. В самом начале 1807 года, когда не за горами было уже новое поражение в войне с Наполеоном, на стол Александру I легла новая записка его советника. Там излагался проект создания новой, на сей раз уже постоянно действующей, межведомственной структуры, которая должна была сосредоточить в своих руках координацию и надзор за политическим розыском во всей Российской империи. Новосильцев вновь предлагал не создавать особого ведомства политического розыска, ограничившись созданием нового межведомственного комитета. В тексте конфирмованной 2 января 1807 года записки он именуется «Комитетом охранения общей безопасности», но, в соответствии с традицией тогдашней русской бюрократии, его именовали также по дате учреждения «Комитетом 13 января 1807 года». При формировании этого комитета были исправлены некоторые недостатки, которые негативно повлияли на работу его предшественника – учрежденного 5 сентября 1805 года Комитета высшей полиции. Во-первых, новый орган должен был действовать гласно, от своего имени. Указ о его создании был официально опубликован 13 января 1807 года. Видимо, для Новосильцева уже стала очевидной мысль, высказанная позднее А. X. Бенкендорфом: «Тайная полиция почти немыслима, честные люди боятся ее, а бездельники легко осваиваются с нею». Во-вторых, Комитет не был просто совещанием «силовых», как мы бы сегодня их назвали, министров. В состав Комитета входил лишь министр юстиции князь П. В. Лопухин, в основном и осуществлявший руководство его деятельностью на первом этапе. Но кроме него в Комитет были определены два особых постоянных члена: тайные советники и сенаторы Н. Н. Новосильцев и А. С. Макаров. Первый был автором плана создания новой структуры. Второй – являлся на тот момент, наверное, лучшим специалистом в области высшей полиции.

В самом конце царствования Екатерины II А. С. Макаров стал обер-секретарем Тайной экспедиции, и занимал этот пост в течение всего павловского царствования. Интересно, что на этом посту он не стяжал себе славы отъявленного элодея. Так, известный своей желчностью генерал А. П. Ермолов характеризовал его как «благороднейшего и честнейшего человека». Такими эпитетами руководителей тайной полиции награждают редко. Еще один пример. Лифляндский пастор Зейдер в связи с хранением запрещенных Павлом I книг попал в Тайную экспедицию. Там-то и произошла его встреча с сенатором Макаровым. «Макаров человек весьма добрый и приветливый, – пишет Зейдер, – с первого взгляда я почувствовал к нему большое доверие. Он сел возле меня и ласково сообщил причину моего ареста». И хотя несчастный пастор был сослан в Сибирь, избежав телесного наказания лишь по милости палачей, даже через сибирскую ссылку он пронес чувство признательности к своему тюремщику. Кроме того, «когда нужда того потребует» в заседания Комитета должны были приглашаться министры военно-сухопутных сил, внутренних дел и главнокомандующий в столице. На практике эти сановники присутствовали в Комитете довольно часто. Поскольку в разное время эти должности занимали разные люди, а кроме того в состав совещаний особыми указами вводились и другие государственные деятели, то членами Комитета 13 января были Н. И. Салтыков, В. П. Кочубей, А. Б. Куракин, А. Д. Балашов, А. А. Аракчеев, И. И. Дмитриев и другие известные сановники. Им было доверено обеспечивать безопасность империи от вражеских агентов.

В основополагающих документах Комитета прямо указывалось на то, что основная задача нового органа «высшей полиции» борьба с французскими шпионами: «Государь император, признавая сколь много во время настоящей войны общественное спокойствие и личная безопасность каждого зависят от деятельных и благоразумных мер, какие по части высшей полиции приняты быть могут для предупреждения пагубных замыслов внешних врагов государства и для точнейшего изыскания и открытия способов и лиц, которые могут быть ими употребляемы», учреждает настоящий Комитет. «Коварное правительство Франции, – говорилось далее, – достигая всеми средствами пагубной цели своей повсеместных разрушений и дезорганизацию (так в тексте. – Ф. С.), между прочим, как известно, покровительствует рассеянным во всех землях остаткам тайных обществ под названием иллюминатов, мартинистов и тому подобных, и через то имеет во всех европейских государствах, исключая тех зловредных людей, которые прямо на сей конец им посылаются и содержатся, и таких еще тайных сообщников, которые, так сказать, побочным образом содействуют французскому правительству…». Обрисовав такую мрачную картину тотального французского шпионажа и подрывной деятельности, Новосильцев в своем проекте предполагал, что создаваемый Комитет будет, во-первых, «предусматривать все то, что могут произвесть враги государства и противодействовать их вредоносной деятельности „сообразными обстоятельствам мерами“ и, во-вторых, предписывать порядок следствия и наблюдать за производством по делам сего рода (то есть относящимся к высшей полиции. – Ф. С.)». В указе же об учреждении Комитета говорилось еще более неопределенно, что в его компетенцию входят «все дела по важным преступлениям, в коих подозреваются люди зловредные или измена противу общего спокойствия и безопасности».

Исходя из этого, Комитету охранения общей безопасности были фактически подчинены все полицейские структуры империи, которым этот орган имел право давать «нужные секретные предписания, как им поступать во всех вышеуказанных случаях (то есть отнесенных к ведению Комитета. – Ф. С.)». Санкт-Петербургский обер-полицмейстер, министр внутренних дел, получавший донесения от губернаторов и материалы перлюстрации, должны были информировать Комитет о всех «важных преступлениях». Основной задачей Комитета после получения соответствующей информации было «предписывать … кому следует порядок, как им поступать при задержании подозреваемых людей, при изыскании соучастников и открытии всех отношений и связей преступления», надзирать за ходом следствия и проводить его ревизию, поскольку «всякая погрешность и упущение производителей (следствия. – Ф.С.) обратиться может или к притеснению невинности, или к сокрытию преступления». Но Комитет 13 января имел и следственные полномочия. Пункт шестой новосильцевской инструкции гласил: «Вообще все дела, касающиеся до измены государству и тайных заговоров противу общей безопасности, которые должны быть сохраняемы в величайшей тайне, поступают при самом их начале в сей Комитет и оным производятся».

Таким образом, 13 января 1807 года в России вновь, после упразднения Тайной экспедиции, появился особый орган политического розыска – «высшей полиции», распространявший свою деятельность на всю империю. Характерными его чертами являлись следующие особенности. Во-первых это было не ведомство, а межведомственный комитет. Во-вторых круг его полномочий, характер и способ производства дел были крайне неопределенны. В-третьих, Комитет охранения общей безопасности был, с одной стороны, следственным, а с другой – контрольно-надзорным органом. Создание Комитета приветствовали люди, придерживающиеся охранительных убеждений, такие, как, например, известный мемуарист С. П. Жихарев. Он записал в дневнике в январе 1807 года: «Между тем на сих днях учрежден особый комитет для рассмотрения дел, касающихся до нарушения общественного спокойствия. Слава Богу, пора обуздать болтовню людей неблагонамеренных; может быть иные врут и по глупости, находясь под влиянием французов; но и глупца унять должно, когда он вреден. А сверх того, не надобно забывать, что нет глупца, который бы не имел своих подражателей … Следовательно, учреждение комитета как раз вовремя». Действительно, чем же занялся новоучрежденный орган: обезвреживанием вражеских шпионов или «болтовней людей неблагонамеренных»?

Как было показано выше, высшая полиция представлялась Александру I в то время как некая надстройка над полицией обыкновенной, призванная координировать и контролировать ее деятельность по расследованию «важных преступлений», прежде всего – шпионажа. Неудивительно потому, что первым же делом, которое принял к рассмотрению Комитет 13 января 1807 года в день своего создания, стало дело «О гувернере и библиотекаре иностранце Андрее Филиберте Стадлере», заподозренном в «шпионстве» и измене присяге, о которой шла речь выше. Следствие было начато на основе полуустного доноса, по сути дела не содержавшего никакой компрометирующей Стадлера информации: все, в чем можно было упрекнуть этого иностранца, состояло в том, что жил он тихо и уединенно, а, переезжая с квартиры на квартиру, два дня подряд перевозил свои вещи поздними вечерами. Оканчивался донос следующей фразой: «Что было лично между мною и им о том имел честь донести подробно вчерашнего числа словесно». Что «донес словесно» министру юстиции князю Лопухину анонимный доброжелатель, не ясно даже из журнала заседания Комитета, но на основании этого полуустного доноса Стадлер был посажен под арест, полиция опечатала его имущество и отобрала все его бумаги, среди которых, в основном, были личные письма и документы.

Через некоторое время Стадлеру было предъявлено обвинение «в шпионстве и запрещенной переписке с неприятелем Российской империи». Никаких прямых доказательств этого преступления Комитет получить так и не смог: многократное предъявление обвиняемому опросных листов не дало желаемых результатов – Стадлер все отрицал. Единственное, что все-таки удалось доказать – факт измены Стадлером присяге, установленной указом 28 ноября 1806 года. Как стало ясно в ходе следствия, покидая свою родину, этот иностранец дал присягу на верность революционному режиму (без этого не выдавали паспорта, и было невозможно выехать за границу). Посетив Францию после ноября 1806 года Стадлер принес присягу на верность уже бонапартистскому правительству (без этого опять, как и в России, нельзя было преодолеть какие-то бюрократические формальности). Ухватившись за эту ниточку, следствие попыталось «раскрутить» Стадлера. Но, как ни пытался Комитет из первого же своего дела сделать сенсацию, – ничего не вышло. После десятимесячного следствия все отрицавший иностранец вышел на свободу, но дал подписку «что в комитете происходило, и какие объяснения были требованы, никогда никому не объявлять». Справедливости ради надо сказать, что совсем не всегда шпионы оказывались «липовыми», а пребывание под следствием в Комитете заканчивалось для подозреваемою также безоблачно, как для Стадлера. В некоторых случаях власти принимали и превентивные меры против вражеских агентов. Так, в 1807 году от заграничных агентов была получена информация, что некая француженка Дьедонне, желающая въехать в пределы империи, имеет шпионские задания от наполеоновского правительства. По поручению министра внутренних дел об этой иностранке были наведены все возможные справки. Прямых улик против нее найдено не было, но в разрешении на въезд в Россию Дьедонне все-таки отказали.

Однако не менее важной, чем борьба со шпионажем, сферой деятельности Комитета стала, по укоренившейся в России традиции, борьба с различными слухами. Причем, в отличие от Комитета высшей полиции, Комитет 13 января боролся не с распространением, а с распространителями слухов. Сбывались мечты С. П. Жихарева: болтовней занялись всерьез. Слухи могли быть самыми нелепыми, но традиционно в России правительство относилось к распространению любых политических слухов как к преступлению, вне зависимости от их содержания. Еще в 1772 году при императрице Екатерине II был издан соответствующий указ, которым и руководствовались члены Комитета. Этот указ основывался на двух ранее изданных указах по тому же вопросу в 1757 и 1763 годов. Общий смысл всех этих документов состоит в том, что (и с этим нельзя не согласиться) некомпетентные в политических вопросах простые люди «толкуют и пропускают несбыточные слухи как о нынешних военных, так и о политических делах». «И хотя таковые зловредные истолкования, – говорится далее в указе, – праведно заслуживают достойную себе казнь, яко спокойствию ее императорского величества и всеобщему вредные, но ее императорское величество… всех таковых, зараженных неспокойными мыслями, матерински увещевает удалиться от всяких вредных рассуждений… прилежа единственно званию своему и препровождая время не в праздности или невежестве и буянстве, но в полезных и свойственных каждому упражнениях на пользу себя и ближнего».

Излюбленнейшим героем разных сплетен накануне Отечественной войны был, конечно, Наполеон. Все распространители слухов о нем подпадали под действие вышеописанного указа, вне зависимости от их политической благонадежности. В этой связи характерно, например, дело 1807 года «О двух крепостных живописцах», которые обсуждали между собой военнополитическую ситуацию в Европе. К Бонапарту оба относились плохо, в его возможном вторжении в Россию видели бедствие и всячески осуждали действия французского завоевателя. Однако оба оказались в Комитете, где были допрашиваемы о том, откуда стали им известны обсуждаемые факты. В заключение, бедолаги дали подписку с обещанием впредь «быть воздержаннее» и были выпущены под надзор полиции. Целое дело явилось следствием разговора двух вполне благонадежных подданных. А что ожидало людей, отзывавшихся о Наполеоне с некоторой симпатией! Так, кучер надворного советника Тузова Алексей Корнилов пострадал за невинное вроде бы замечание, что коли придет Бонапарт, так он «своему хозяину без денег служить не будет, а коли даст денег, – так и будет»… Довольно серьезное наказание постигло торговца из Апраксина двора Михаила Шебалкина, харчевника Логина Иванова и погребщика Владимира Воротилова, обсуждавших явную нелепицу, будто «Наполеон есть побочный сын императрицы Екатерины II и идет присвоить себе корону всероссийскую по наследству после брата законно ему принадлежащую». Заметим, что появлению различных сплетен, героем которых был Наполеон, правительство невольно способствовало само. После описанных выше пропагандистских церковных чтений не приходится удивляться распространению самых фантастических слухов о французском императоре.

Однако не обходилось и без слухов сугубо «внутриполитического» свойства: традиционно наказуемых в России, так называемых, «предерзостных слов». Правда, нельзя не отметить той мягкости, с которой подходили к расследованию и наказанию таких преступлении в начале царствования Александра I. В XVIII столетии это была едва ли не самая многочисленная категория политических преступлений, пресекавшихся различными органами русского тайного розыска: тогда за самое ничтожное замечание по поводу особы императора можно было оказаться на каторге или даже на эшафоте. Нельзя сказать, что в начале царствования Александра I полиция совершенно прекратила преследование излишне «ддинноязыких», но наказания за совершенные ими преступления отличались в этот период исключительной мягкостью. Еще один из дореволюционных биографов Александра I – М. И. Богданович – свидетельствовал: «В особенности же было беспредельно милосердие государя в делах об оскорблении его самого дерзкими словами». Но это было именно милосердие. Произнесшим «предерзостные слова» выносились жесточайшие приговоры на основании архаичных законов, царь же использовал свое право миловать таковых преступников. Так, в 1819 году царское помилование спасло, например, осужденного на основании Артикула воинского за произнесение в пьяном виде «неизвестно почему» хулы в адрес императора крестьянина Тверской губернии Ермолаева от следующего приговора: «Наказать его кнутом, дав 40 ударов, вырвать ноздри, поставить повеленные знаки и сослать в каторжную работу».

Впрочем, в александровское царствование не только император, но и органы высшей полиции проявляли большую лояльность к такого рода преступникам. Так, в 1807 году прапорщица Баскакова «подала московскому викарному архиерею письмо, в коем, рассуждая о качествах, нужных государю, и правилах, коими он, по ее мнению, следовать обязан, осмелилась предложить способы к ограничению власти монаршей в России распространением прав Синода и духовенства». Налицо – состав преступления: посягательство на полноту самодержавия, которое со времен Соборного Уложения царя Алексея Михайловича каравшееся в системе русского права жесточайшим образом. Однако после проведенного по делу этой несосгоявшейся реформаторши следствия ее всего-навсего признали умалишенной, поскольку кроме откровенных нелепиц, содержавшихся в упомянутой записке, Баскакова еще и «беспокойным нравом своим расстроила мужа своего, который от огорчения начал пить», а также жестоко обращалась с крестьянами. А посему пытавшаяся стяжать лавры государственной деятельницы прапорщица была послана в суздальский Покровский монастырь «впредь до исправления». О возможном же приходе ее в здравый ум власти в Петербурге должно было уведомить местное церковное начальство.

Если раньше узникам застенков Тайной канцелярии и экспедиции часто приходилось доказывать свою невменяемость под пыткой, то теперь о раскаленные щипцах и дыбе не могло быть и речи. Болес того, для освидетельствования сумасшедших подследственных прибегали к услугам врачей. При помощи такой медицинской экспертизы удалось, например, избежать ответственности отставному генерал-майору Миницкому. В поле зрения высшей полиции он попал как автор ложных доносов на двух своих знакомых, которых он обвинил в произнесении разных нелепостей о Новосильцеве, Кочубее и даже о самом Александре I и цесаревиче Константине Павловиче. На следствии Миницкий объяснил, что после тяжелого ранения под Аустерлицем он одержим тяжелыми припадками помешательства, которые усугубляются тяжелым материальным положением его семьи. Видимо, поэтому его периодические помутнения рассудка приобрели ярко выраженный меркантильный характер. «Особливо воображалось ему, – записано в одном из следственных документов по делу Миницкого, – что он, будучи повсюду преследуем несправедливыми оклеветаниями, лишился монаршей милости в награждении полным пенсионом», однако указывалось, что отставной генерал-майор «освободясь от болезни, пришел ныне в совершенный рассудок». Этот диагноз был подтвержден специально приглашенным доктором. В результате герой Аустерлица не только не понес наказания как сочинитель ложных доносов, но и получил от Александра I столь желанную полную пенсию.

У следователей александровского времени «проходили» даже довольно простые отговорки. Так, малороссийский мещанин Варламов обвинялся в том, что, присутствуя при публичном наказании плетьми, сказал: «Государь не справедливо делает: нас наказывает, а других не наказывает». Однако ему удалось, отделаться лишь предупреждением «впредь быть осмотрительнее», поскольку он убедил столичных следователей, что говорил не о самом императоре, а о судьях, от имени императора выносивших приговор. Во всех перечисленных делах последнее слово оставалось за Александром I: все они, в конце концов, были переданы на высочайшее рассмотрение. Но если вышеперечисленные болтуны получили царское прощение, то была категория «предерзостных слов», произнесение которых Александр I не прощал никому. Император терпеть не мог, когда кто-то напоминал ему о судьбе его покойного отца или положительно высказывался о Наполеоне. Конечно, таких вольнодумцев не подвергали четвертованию, как это могло бы быть в былые времена, но и не прощали. В 1808 году петербургским военным губернатором был получен донос от немки служанки Ангельн на свою бывшую хозяйку генеральшу Турчанинову. Последняя будто бы «сказывала, что должна быть скоро совершенная революция … Уверяла, что революция последует в Крещение, и только ожидают, чтоб вышел манифест, а какой не объяснила». В доказательства правоты своих слов Турчанинова говорила, что правление Александра I уже подошло к концу, «и это также точно известно, как и в конце царствования императора Павла» (!). По делу были проведены очные ставки самим сенатором А. С. Макаровым, бывшим обер-серетарем Тайной экспедиции, но они «кроме взаимной ненависти, которая простиралась до явной брани, ничего существенного к… делу принадлежащего не открыли». Вообще же скорее всего нужно предположить, что генеральша стала жертвой обычного оговора, но высочайше утвержденное решение Комитета охранения общей безопасности, проводившего следствие, было неутешительным. В приговоре отмечалось, что «произведенное по сему извету следствие и не представляет ничего такого, что бы совершенно обличало г-жу Турчанинову», но тем не менее генеральша была выслана из столицы в остзейские губернии.