Птенцы гнезда Бенкендорфова. История политического розыска в России в XIX – начале XX веков
По замыслу реформы 1802 года полицейская часть, в основном, должна была войти в компетенцию министра внутренних дел. Кроме всевозможных хозяйственных функций, «должность министра внутренних дел, – говорилось в манифесте, – обязывает его пещись о повсеместном благосостоянии народа, спокойствии, тишине и благоустройстве всей империи». Кроме того, министр «должен стараться всеми мерами об отвращении недостатка в жизненных припасах и во всем, что принадлежит к необходимым надобностям в общежитии». Необходимо отметить, что последнюю функцию в то время часто относили к полицейским. Она была свойственна, например, Тайной полицейской экспедиции, о которой речь шла выше. В 1803 году М. М. Сперанский представил Александру I «Записку об устройстве судебных и правительственных учреждений в России». Начитанный советник молодого императора обобщил в этом документе воззрения многих философов-просветителей теоретиков государства и права на устройство различных государственных учреждении, в том числе и полиции. Определив, что «безопасность общественная не что другое есть, как сохранение вещей в том порядке, в каком они поставлены законом», Сперанский логично разделил угрозу этой безопасности на внутреннюю и внешнюю. Исходя из этого он выделил «четыре главных предмета всякого правительства: 1) полиция; 2) суд; 3) войско; 4) внешние сношения». Поставив полицию на первое место среди четырех «главных предметов», Сперанский отметил, что «некоторые разделяют полицию на государственную (высшую) и гражданскую (низшую); первой приписывают соблюдение государственной тишины от тайных замыслов; второй подчиняют маловажные преступления от закона и порядка».
Но сам великий русский реформатор придерживался другой классификации, которую и обосновывал в своей «Записке». Считая, что «есть три разные способа удержать закон в непрерывном его действии»: восстановить после нарушения, пресечь насилие и предупредить возможные преступления, он выделил, соответственно, полицию трех родов. Первая – «полиция исполнительная». Круг ее обязанностей для современного читателя может представиться весьма странным. «Полиция исполнительная», по Сперанскому, должна обнародовать и приводить в исполнение законы, «иметь в распоряжении своем силу понудительную» (какого рода, для чего – не уточняется) и, наконец, «иметь в точном ведении и подчинении себе всех граждан, яко обывателей известного места». Вторая – «полиция смирительная», должна была заниматься тем, чем собственно и занимается сегодня полиция. Отыскивать преступников, «отсылать виновных к суду», возвращать украденное и т. п. Третья же – «полиция предохранительная или благочиния» имела в своем ведении, в соответствии с планом Сперанского, цензуру всех родов, в том числе даже и «пресечение и опровержение вредных правительству слухов и толкований», дороги и другие коммуникации, «гражданскую стражу» (т. е. патрульную службу, охрану правительственных учреждений и тюрем) и «продовольствие и народное здравие». Последний пункт включал, в частности, «а) сведения о состоянии всякого рода запасов, b) умеренность торговых цен на предметы первой необходимости». Современному читателю этот проект организации полиции может показаться чисто умозрительным. Но это видно лишь нашему современнику с высоты как минимум двухсот – трехсот лет экспериментов в этой области. Сперанский же стоял практически в самом начале этих экспериментов, и его проект, как будет показано ниже, оказал свое влияние на практические преобразования полиции, которые были проведены Александром I в преддверии войн с Наполеоном. Отчасти, видимо, это произошло потому, что М. М. Сперанский был в то время чрезвычайно близок к императору, отчасти – потому, что записка Сперанского являлась изложением общеизвестных идей тогдашних авторитетнейших теоретиков государства и права.
Здесь необходимо заметить также, что в литературе существует расхожее мнение, будто уже на первом этапе министерской реформы в созданное в 1802 году министерство внутренних дел был скрытно «вмонтирован» орган политического сыска – 2-я экспедиция. Но стоит взглянуть на высочайше утвержденный 20 апреля 1806 года доклад министра внутренних дел, посвященный устройству 2-й экспедиции и обобщавший, по замечанию самого министра, почти четырехлетний опыт работы, как это впечатление сразу исчезнет. Среди вопросов, отнесенных к ведению 1-го отделения экспедиции были, конечно, «дела раскольничьи, переписка по цензуре книг, благочинию зрелищ и публичных собраний», а 2-е отделение целиком посвящало свою деятельность разбору различных жалоб, в том числе и о «насилии и самоуправстве личном» всевозможных чиновников, что можно вне всякого сомнения отнести к функциям высшей полиции. Но все эти функции были сильно «разбавлены» такими, как «дела по приказам общественного призрения», «дела о починке и содержании дорог, мостов и перевозов», «часть строительная» и т. п. Таким образом, 2-я экспедиция МВД хоть и ведала многими задачами высшей полиции, но лишь наряду с другими полицейскими задачами. Создание 2-й экспедиции министерства внутренних дел являло собой характерный пример попытки разбирать и наказывать все преступления на основе «общей силы закона». Тем не менее, многие важные задачи, которые должен был бы решать особый орган «высшей полиции», не попали в сферу деятельности 2-й экспедиции. Например, поимка иностранных агентов и вообще наблюдение за подозрительными иностранцами.
Противоборствуя с Наполеоном
Но несмотря на явные сомнения Александра I в возможности и в законности (принцип, которому он следовал в начале своего царствования) создать в России особую службу высшей полиции, само внешне и внутриполитическое положение Российской империи требовало создать в стране такую службу. Дело медленно, но верно шло к войне с Наполеоном. В обстановке острой франко-русской конфронтации государство должно было получить надежную защиту от шпионов наполеоновской Франции, тем более, что последняя активно вела работу по созданию и совершенствованию собственных полицейских структур. В том числе и тех, которые тогда причислялись к категории «высшей полиции», то есть – службы государственной безопасности. Правда, в начале XIX столетия еще не существовало единственно верного и проверенного временем рецепта создания такой полиции. Отчасти поэтому, а отчасти и потому, что подозрительный Наполеон не хотел доверять полностью одному источнику информации, во Франции, полицейская организация которой стала в скором времени образцовой, имелись четыре независимые друг от друга структуры, ежедневно снабжавшие Наполеона информацией о положении в стране. Эту черту в первой четверти XIX века переняла от Франции и Россия. Сложно указать причину этого. Однако, хорошо известно, что пройденная Александром I в ранней юности школа придворного угождения одновременно отцу и бабке навеки приучила его к двуличию, а его пренебрежительные высказывания о людской порядочности любят цитировать многочисленные биографы «Северного сфинкса». Таким образом, Александр I сам был, наверное, одним из самых подозрительных монархов современной ему Европы.
Вместе с тем, русский император, видимо, очень опасался активизации вражеских агентов. Уезжая в 1805 году в армию, царь сказал своему генерал-адъютанту графу Е. Ф. Комаровскому: «Я желаю, чтобы учреждена была секретная полиция, которой мы пока еще не имеем и которая необходима в теперешних обстоятельствах. Для составления правил оной назначен будет комитет из кн. [П.В.] Лопухина, (тогда министр юстиции. – Ф. С.) Кочубея (тогда министр внутренних дел. – Ф. С.) и тебя. Как уже отмечалось, единственно верных, проверенных временем рецептов создания такой полиции XIX век еще не знал. Русский опыт Преображенского приказа, Тайной канцелярии и экспедиции не только не казался молодым соратникам Александра наилучшим, но и прямо их отталкивал воспоминаниями о павловском произволе. Поэтому граф Комаровский взялся изучать опыт иноземный с присущими государственным деятелям того времени в подобных вопросах добросовестностью и основательностью. После описанного разговора Е. Ф. Комаровский побывал у „благодетеля своего“ графа Н. П. Румянцева, который сказал ему: „У меня есть много книг касательно сей полиции, и мы вместе, если хочешь, станем делать выписки об образовании оной“. Далее Комаровский пишет: „Мы, действительно, сими выписками несколько времени занимались, комитет сей однако же не состоялся, и мне никогда не была известна сему причина“. Возможно, причина заключалась в том, что еще за несколько дней до описанного разговора Александр I конфирмовал посвященную организации высшей полиции записку одного из своих ближайших советников – Н. Н. Новосильцева, которому на протяжении александровского царствования вообще давались особо важные с точки зрения монарха поручения. Прежде всего, в области составления различных проектов новых государственных учреждений. Уже после окончания наполеоновских войн Новосильцев напишет конституцию для присоединенного к России „Царства Польского“, затем подготовит проект и „Государственной Уставной Грамоты Российской империи“. Но, как видим, конституционными проектами законотворческая деятельность Новосильцева не ограничивалась: в 1805–1807 годы он также сыграл особую роль в создании русской политической полиции. Рецепт, предложенный Новосильцевым, примирял либеральные убеждения царя, его опасения создать новое ведомство-монстр, подобное Тайной экспедиции, с объективной необходимостью поставить заслон на пути действий вражеских шпионов.
В высочайше конфирмованной 5 сентября 1805 года записке предполагалось на время отъезда Александра I в действующую армию учреждение принципиально нового органа „высшей полиции“ – межведомственного комитета, который в делопроизводстве называли либо „Комитетом по делам высшей полиции“, либо, по дате создания – „Комитетом 5 сентября 1805 года“. В его состав должны были войти министры военно-сухопутных сил, юстиции и внутренних дел. Нужно заметить, что военный министр С. К. Вязмитинов был тогда и главнокомандующим в столице. Предусматривалось, что „Комитет должен получать немедленно и исправно сведения посредством обер-полициймейстера: 1-е. о проживающих в Столице подозрительных людях, о коих вовсе неизвестно, каким делом они занимаются. 2 – е. о приезжающих в Столицу из-за границы или из внутри государства таких же подозрительных людях. 3-е. о различных в городе слухах и известиях, опасение и тревогу наводящих. 4-е. о источниках, откуда такие разглашения происходят. 5-е. о скопищах и собраниях подозрительных“. Также, „через сношение с Дирекциею почт Комитет должен получить немедленные и верные сведения о подозрительных переписках“. Как видим, это положение фактически санкционировало запрещенную в России законом перлюстрацию, необходимую, впрочем, по мнению властей, для эффективного политического контроля за населением империи.
Применение чрезвычайных карательных мер не планировалось. Отмечалось, что „буде Комитет усмотрит, что спокойствие общественное встревожено быть может, приемлет разумные меры к восстановлению безопасности“. Например, если бы по Петербургу поползли разные неблагоприятные для правительства слухи, Комитет должен был бы, не вызывая в обществе подозрений, распространить доброкачественную информацию. Министр внутренних дел, которому были подчинены все губернаторы, должен был снабжать членов Комитета и сведениями о настроениях в губерниях. В случае же обнаружения преступлений, заслуживающих внимания Комитета, его членам предписывалось действовать на основании норм „Устава благочиния“. Кроме того, выражалась уверенность, что „опытность и проницание особ, составляющих Комитет, покажет им разность между маловажными и обычными слухами, кои внимания не заслуживают, и теми, которые проистекают от Злых Намерений и вредными впечатлениями угрожают“.
Таким образом, по своему замыслу „Комитет высшей полиции“ был не столько органом политического розыска, сколько органом политического контроля: он должен был не столько карать, сколько бдительно следить за настроением общества как в столице, так и во всей империи и благотворно влиять на него. Кроме всего перечисленного, в обязанность Комитету 5-го сентября вменялась забота об „отвращении недостатка и дороговизны жизненных припасов в Столице“. Нужно отметить, что борьба с дороговизной была задачей крайне актуальной: с 1805 года Россия вступила в период практически беспрерывных воин, что естественно сказалось на состоянии русской финансовой системы: начался период резкого падения курса русских бумажных денег. С 1806 по 1808 год курс бумажного рубля упал, соответственно, с 78 до 48 копеек. Между тем, и сам государственный бюджет находился, мягко говоря, в расстроенном состоянии. Например, в 1807 году в бюджете Российской империи расходы превышали доход в полтора раза. Заметим, что все эти необычные, с нашей современной точки зрения, задачи Комитета вытекали из представлений о компетенции „полиции предохранительной“, о которой говорилось в уже упомянутой записке М. М. Сперанского.
На первый взгляд, Комитет выглядел довольно безобидно: лишь абзац, в тексте которого фактически санкционировалась перлюстрация, Александр I при чтении проекта задумчиво отчеркнул карандашом. Тем не менее, ни у императора, ни у его ближайшего советника не было уверенности, что общество адекватно воспримет их нововведение: память о Тайной экспедиции была еще слишком свежа. Поэтому заканчивалась записка Новосильцева следующим образом: „Само собою разумеется, что существование сего Комитета, равно и советования его по вышеуказанным предметам и сношения с полициею и Дирекцией почт, должны сохраняемы быть в совершенной тайне: дабы не возродить в обществе напрасного опасения, что предстоит какое зло, и через то не нарушить его спокойствия. А по сему для производства, по делам в Комитете производящимся не назначать особых чиновников и исправлять оные в департаменте министерства внутренних дел“. Кроме того уточнялось, что „все предписания, которые Комитет за нужное признает сделать, даются от лица того министра, до которого оное касаться будет, по вверенным управлению их делам“. Остается, однако, загадкой: как при таком характере делопроизводства должен был директор почт или обер-полицмейстер понять, сколь важный орган отдает ему распоряжение. Тем более, если это предписание могло требовать от подчиненных прямого нарушения закона, например, при осуществлении перлюстрации.
Очевидно, что проект Н. Н. Новосильцева пришелся подозрительному и ревниво относившемуся к своей самодержавной власти Александру I по душе. Очевидно хорощо знавший своего августейшего друга, Новосильцев учел все особенности его характера. Во-первых, Комитет высшей полиции был временным органом, учреждавшимся лишь на период отсутствия в Петербурге императора, уезжавшего в действующую армию. Во-вторых, статья восьмая „Наставления“ Комитету высшей полиции гласила: „О том, что заслуживает внимания ГОСУДАРЯ ИМПЕРАТОРА или требует ВЫСОЧАЙШЕГО разрешения, Комитет немедленно доносит ЕГО ВЕЛИЧЕСТВУ“. Эту статью, читая записку Новосильцева, Александр I тоже отчеркнул карандашом. Таким образом, особого высочайшего внимания удостоились лишь два положения новосильцевского проекта: одно, подчеркивавшее незыблемость монарших прерогатив при разрешении всех вопросов „до высшей полиции относящихся“, и второе, – санкционировавшее перлюстрацию – прямое нарушение закона. С этим фактом „законолюбивый“ Александр I, очевидно, решил все-таки примириться. Уже тогда роль перлюстрации в политическом контроле была высоко оценена. Естественно, что при предписанном „Наставлением“ Комитету 5 сентября 1805года способе делопроизводства он не мог оставить в архивах заметные следы своей деятельности, даже если бы эта деятельность была активной. Это обстоятельство и дало, по-видимому, основание многим историкам утверждать, что Комитет высшей полиции так никогда и не приступал к работе. При ближайшем же рассмотрении вопрос не представляется столь ясным.
В 1816 году Комитет охранения общей безопасности, учрежденный взамен Комитета высшей полиции, составлял список „секретных арестантов“, содержащихся в разных губерниях Российской империи. И вот что интересно: в Суздальском Покровском женском монастыре находились две арестантки – Кузьмина и Онуфриева, „коих определением министров военных сухопутных сил, юстиции и внутренних дел (то есть состава Комитета 5 сентября 1805 года. – Ф. С.) 27 ноября 1805 года положено: за рассеивание Владимирской губернии Александровской округе в экономическом селе Нушпове скопческой ереси заключить в Суздальский женский Покровский монастырь. О перемене участи их доныне ничего неизвестно“. Сохранились и два архивных дела, в самих названиях которых содержится указание на Комитет 5 сентября 1805 года. Эти данные позволяют с уверенностью утверждать, что задуманный Новосильцевым и одобренный Александром I план межведомственной координации деятельности высшей полиции был приведен в исполнение. Вместе с тем, деятельность Комитета 5 сентября 1805 года была, очевидно, довольно вялой, если не оставила более заметных следов. К 1807 году Комитет уже полностью бездействовал, что видно из отношения военного министра, главнокомандующего в столице С. К. Вязмитинова к министру юстиции князю П. В. Лопухину. Из документа явствует, что министры-члены Комитета давно уже не собирались, да и с самой инструкцией, написанной когда-то Н. Н. Новосильцевым, министр не знал, что делать. Поэтому он, получив указ о создании Комитета охранения общей безопасности – фактического преемника Комитета высшей полиции, с радостью сдал секретную инструкцию в его архив. Так что вряд ли справедливы утверждения некоторых историков, будто „5 сентября 1805 года перед отъездом в армию, он (Александр – Ф. С.) фактически восстановил Тайную экспедицию, которая с такой помпой была упразднена в первый же месяц его царствования“. Комитет высшей полиции не являлся особым ведомством, а лишь межведомственным координационным совещанием. Его также, очевидно, не приходится равнять с Тайной экспедицией по активности деятельности. И, наконец, о применении пытки при допросах уже не могло быть и речи, да и бороться созданный в 1805 году орган высшей полиции должен был прежде всего с иностранными агентами, а не с болтунами, произносившими „предерзостные слова“ в адрес императора.
Вместе с тем внешнеполитическая напряженность нарастала день ото дня. С известием о каждом новом поражении, полученном от Наполеона, в России все больше и больше опасались французских шпионов. Правительство готово было видеть вражеского агента едва ли не в каждом пересекавшем границу иностранце. В этой обстановке исключительную важность для русского правительства приобрел политический контроль, главным образом – за иностранцами. Инициатором совершенствования системы политического контроля за иностранными подданными стал человек, имевший весьма отдаленное отношение к вопросам организации высшей полиции, – министр иностранных дел барон А. Я. Будберг. 30 сентября 1806 года, он направил отношение министру внутренних дел В. П. Кочубею, в котором доводил до него свое высочайше одобренное мнение об усилении наказаний для французских шпионов. Кратко осветив состояние отношений с Францией, Будберг предостерег об „известной системе тамошнего правительства употреблять везде лазутчиков, происки которых и доставляемые от них сведения, оно с такою деятельностью обращает к своим выгодам“. Далее министр иностранных дел выступил с конкретными предложениями по усилению наказания для лиц, уличенных в шпионаже. „Ограничить при нынешних обстоятельствах, – писал он, – наказание людей, уличенных в таковом преступлении, только высылкой за границу мне кажется недостаточным. У злодеев, употребляемых правительством, которое не знает ничего священного и которое почитает все дозволенным, дабы успеть только в своих замыслах, должно отнять все способы быть вредными, для сего, полагал я, чтобы людей, которые изобличены будут в шпионстве или сношениях с французским правительством, наказывать впредь ссылкой в отдаленные места империи, где иметь за ними бдительнейшее наблюдение, дабы они не могли вредить пользам государственным“.
В ответном отношении министр внутренних дел отмечал, что успех работы по обезвреживанию агентов врага зависит не только от бдительности полиции, но и „большею частию от пересмотра бумаг по департаменту иностранных дел входящих“. Действительно, именно в руках Будберга сосредотачивались добытые легальными и полулегальными агентами министерства иностранных дел сведения о шпионских заданиях, полученных от наполеоновского правительства теми или иными въезжающими в Россию иностранцами. Поэтому именно от министра иностранных дел Кочубей потребовал предоставления информации о пересекающих границу шпионах. „Каждый раз, когда буду я получать от вашего высокопревосходительства о сих людях сведение, что они в шпионстве достаточно изобличены, по сыску их полициею, я буду испрашивать высочайшего назначения, куда именно их сослать признано будет нужным“.
Однако, не надеясь только на информаторов МИДа, В. П. Кочубей привел в действие все имевшиеся у него силы для борьбы с предполагаемым „нашествием“ вражеских агентов. Главными регионами, где по мнению министра внутренних дел следовало усилить бдительность полиции, были определены Петербург и приграничные губернии, включавшие в свой состав земли с польским населением. Последнее обстоятельство неудивительно: память о восстании Костюшко была еще свежа, а Наполеон весьма активно разыгрывал польскую карту в своей внешнеполитической игре. Специальные отношения были в этой связи направлены „главноуправляющему в столице“ С.К Вязмитинову, а также виленскому военному губернатору А. М. Римскому-Корсакову и киевскому М. И. Голенищеву-Кутузову. В стереотипных отношениях, отправленных в Вильну и Киев, Кочубей выражал уверенность, что „в настоящем положении дел французское правительство не оставит … покуситься действовать над расположением умов в приграничных польских губерниях распространением неблагоприятных нам слухов, разнесением лазутчиков и всеми способами обольщения и ложных надежд“. Посему военным губернаторам предписывалось „всеми способами городской и земской полиции“ установить надзор за подозрительными иностранцами. Соответствующие предписания были отправлены и всем гражданским губернаторам, находившимся под властью Римского-Корсакова и Голенищева-Кутузова. Министр внутренних дел особо подчеркивал, что вопрос взят на контроль императором: „В случае, есть ли бы кто из емисаров был открыт… государь император предоставил попечению вашему (то есть, военных губернаторов. – Ф. С.) не только схватить и задержать такого, но и прислать сюда“ со всеми его бумагами и другими обличительными документами. Для выполнения этой задачи специальным отношением Виленскому почт-директору А. С. Лавинскому (а, очевидно, и его киевскому коллеге) было предписано, чтобы сообщаемы были ему, господину военному губернатору, все сведения, какие ио обыкновенному наблюдению над перепискою в литовском почтамте открыться могут». Данные перлюстрации в очередной раз были востребованы для осуществления политического контроля. Таким образом, в течение октября 1806 года в действие была приведена машина политического контроля, деталями механизма которой являлись, как видим, не столько высшие полицейские структуры империи, сколько местные начальники.
Кампания возымела действие. По существовавшей тогда делопроизводственной традиции, губернаторы обязательно должны были уведомить В. П. Кочубея о получении его отношений и о мерах, принятых во исполнение указаний министра. В большинстве ответных отношений гражданских губернаторов содержатся лишь уверения в служебном рвении и описание абсолютной тишины и спокойствия, царящих во вверенных их попечению губерниях. Это – малоинтересные отписки объемом не более двух рукописных страниц. Такой отпиской ограничился даже киевский военный губернатор М. И. Голенищев-Кутузов. Но нашлись среди гражданских губернаторов и исполнители, отнесшиеся со всей возможной серьезностью к предостережениям из Петербурга. Они направляли на имя министра внутренних дел настоящие сводки о настроениях в губерниях. Особо проявил себя могилевский гражданский губернатор М. М. Бакунин. 9 ноября 1806 года он направил в Петербург довольно подробную сводку, где, в числе прочего отмечал: «О разбитии прусских войск объявлено через польские варшавские газеты. Такое известие сделало некоторое влияние», но «из природных здешних обывателей склонных к каким-нибудь мечтаниям … мало». При сборе информации Бакунин пользовался какой-то «приобретенной за пять лет пребывания в должности здешнего губернатора» собственной агентурой, о которой он писал не без некоторой гордости. Частью этой агентуры были купцы-евреи. Они располагали обширными торговыми связями в Лейпциге, Берлине и Кенигсберге. Через своих приказчиков в Германии эти коммерсанты снабжали Бакунина необходимой ему информацией из-за границы, в частности и о положении дел на театре военных действий. Правда, нужно отметить, что и сами евреи были для правительства головной болью: серьезно опасались, что они могут перейти на сторону французов, ожидая от Наполеона улучшения своего социального положения. Поэтому в своих сводках могилевский губернатор особо отмечал, что «сколько заметить можно, все зажиточные евреи привержены к России и весьма недовольны всем, случившимся в Пруссии».