Бьяргнир Пожиратель Гор

© Федор Архангельский, текст, обложка, 2024

© RUGRAM, оформление, 2024

© Т8 Издательские технологии, 2024

Пролог

Сад медленно тонул в студёном сумраке осеннего вечера. Холода в этом году пришли рано, из краткой осени грозясь сразу же перерасти в крепкие морозы.

К счастью, сбор урожая подходил к концу, и большинство кораблей вернулось в родные фьорды с товарами и хорошей добычей. До того, как ляжет снег, должны были поспеть, подготовиться к зимовке.

– Я привёз тебе не только бусы. На востоке мы изловили тех самых огнехвостых окуней, их уже выпустили. Теперь золотым гольцам будет не так одиноко. Погляди!

Лейф опустился на колено у края глубокой каменной чаши, жестом поманив к себе жену. Раннвейг, до того сидевшая на резной скамье под невысокой берёзой, слабо улыбнулась, подняла прикрытые веки и дрожащими пальцами подобрала полы красивого синего платья. Встав на ноги, она медленно приблизилась к мужу, осторожно опустившись подле него. Бусы, подаренные Лейфом, яркой змейкой остались лежать на присыпанной листьями скамье.

– Окуни прекрасны. Как искорки. Или… или как осенние листья. – произнесла Раннвейг, глядя на резвящихся в каменной чаше рыб, что сверкали огнём и золотом.

– Тебе нравится? – обрадовался ярл, стараясь найти в глазах своей любимой хотя бы отблеск радости жизни. – Я могу сплавать за мраморными сомами на юг, и тогда…

– Когда я гляжу на этих рыбок, я думаю о том, какие красивые, здоровые у моего владыки могли бы быть дети. Наследники. – прошептала Раннвейг, отняв взгляд от водной глади и посмотрев в глаза мужу. – Могли бы быть…

Во взоре её смешались нежность, тоска и боль, которую не выразить словами. Улыбка на прекрасном бледном лице дрогнула. По щеке скатилась холодная слеза.

– Жена моя, о том мы уже не раз толковали. У нас будут дети. Много детей. Здоровых, крепких, красивых и мудрых, прямо как их мать! – с непоколебимой уверенностью отчеканил Лейф, пальцами мягко приподняв поникшее лицо возлюбленной.

– Не обманывайте себя, владыка. Не обманывайте меня! – едва не взмолилась дева, мелко задрожав. – Боги начертали нам иную судьбу. С ней можно лишь смириться.

В саду за длинным домом ярла повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь шелестом ветвей на ветру да плеском студёных вод. Из грозовых туч, гонимых горными ветрами, вот-вот должен был посыпаться колючей белой пылью снег.

– Бусы… огненные окуни… Вы ведь плавали не за ними, мой ярл? – шепнула Раннвейг, снова вздрогнув. – Вы опять искали для меня целебных трав? Снадобий? Ведунов?

– Нет того, что плечу человеческому не под силу. Нет такой судьбы, какую не перекроить. Вот во что я верю, Раннвейг. Не в волю богов. Не в силу случая. Лишь в человека. – произнёс Лейф после продолжительного молчания, заметно помрачнев. – И я найду спасение от твоей хвори. Найду во что бы то ни стало!

Последние слова владыка Хродеборга, древнейшего из бургов Севера, произнёс особенно громко и ясно. Так, будто желал, чтобы в решимости его убедились и камни, и рыбы, и погружающиеся в зимний сон деревья, и горы, и сами мрачные небеса. Наклонившись, ярл мягко обнял жену и поднял её с палой листвы и камней, унося обратно в дом.

– Холодает. Не хватало ещё, чтобы ты простыла. – вымолвил Лейф, коснувшись горячими губами прохладного лба жены.

Бусы, привезённые владыкой из-за моря, остались лежать на скамье, тускло поблёскивая в небесных росчерках молний, первых вестниц надвигающейся грозы.

Раньше она всегда собирала волосы в чудесные причёски, украшая их янтарём, цветами и серебряными пластинками, которые дарил ей муж. Пуще всего ярлу нравилась коса: длинная, отливающая золотом в свете огня, луны и солнца, спадающая по плечам и спине гораздо ниже пояса… Раннвейг никогда не подпускала к своим косам служанок. Густую золотую пряжу волос она чесала собственными руками, вооружившись прекрасным гребнем из оленьего рога, который в день свадьбы ей подарил Лейф.

С начала осени ярлскону подтачивала болезнь. День за днём она худела, бледнела и слабела, а разговоры давались ей всё с бóльшим трудом. Раннвейг стала быстро уставать, мысли её порою путались, и ко сну она отходила раньше всех в длинном доме. Но самой пугающей переменой в супруге ярла было то, что она не могла больше заплетать свои чудесные косы. Сил у прекраснейшей из дев Хродеборга хватало лишь на то, чтобы расчесать дивные пряди и кое-как разбросать их по плечам и спине. Нет, золотые волны волос не потускнели от хвори. Однако их беспорядочный шквал вселял тревогу в сердце ярла. Какое-то время он пытался помогать жене с причёсками, однако из этого не вышло ничего путного, и владыка бросил затею. Тревога, впрочем, никуда не делась.

Вот и сейчас Раннвейг, дочь Олафа Домоправителя, полулежала на возвышении из тканых подушек. Потоком золотых нитей рассыпались по подушкам её волосы. Лицо девушки, несмотря на мягкий и тёплый свет очага и нескольких восковых светильников, было бледным, точно луна. Крупные глаза, блестевшие то ли из-за всполохов огня, то ли из-за собравшейся в них влаги, постоянно щурились, хотя света в покоях было предостаточно – гораздо больше, чем в остальных помещениях длинного дома. Посиневшие от холода осеннего сада губы захворавшей красавицы подрагивали, равно как и длинные тонкие пальцы, которыми она неуверенно держала иглу и нить. Раннвейг с самой свадьбы вышивала чудесной красоты синий гобелен, на котором были изображены они с мужем в окружении множества домов, жителей и кораблей Хродеборга. Особенно много было ладей – Лейф, прозванный Корабельщиком, всегда гордился тем, что смог вернуть своему двору могущественный флот, сгинувший прежде в море во времена его деда, Хемминга Дубового Ярла.

Работа над гобеленом шла всё медленнее и медленнее по мере того, как в теле златовласой владычицы крепла неведомая хворь, ослабляя её саму. Тем не менее, вышивание было одним из немногих занятий, благодаря которым Раннвейг могла отвлечься и хотя бы какое-то время не думать о судьбе, о себе и о муже, о Хродеборге. Чаще всего, конечно, ярлскона обращалась мыслями к своему любимому – она ясно видела, как некогда жизнерадостный и щедрый ярл с каждым днём становится всё мрачнее и несчастнее, даже во снах выискивая способы облегчить участь своей супруги.

Ради неё он рыскал по всему Северу в поисках редких целебных трав и мхов. Ради её спасения избороздил Корабельщик моря по всем четырём сторонам света. Не было счёта тем ведунам, знахарям, травникам и целителям, которые приглашались в длинный дом в надежде, что кто-то из них сможет одолеть недуг владычицы. Напрасно. Всё было напрасно. Раннвейг медленно угасала, как гаснет свеча, превращаясь в огарок и в конечном счёте лишаясь своего пламени. Болезнь была неумолима.

– Скоро я отправлюсь на восток, к Цветущим Фьордам. Говорят, там зимуют киты, на чьих спинах растут удивительной силы морские травы. – сонно пробормотал ярл, разморённый жаром очага; он сидел неподалёку от постели в кресле, высеченном из целого пня. – Горсть такой травы – и…

– Мой владыка… Мой владыка, вам пора найти себе новую ярлскону. – прошептала Раннвейг, не дослушав, отложив шитьё так стремительно, словно оно само выпало из её ослабевших пальцев.

Лейф, моргнув несколько раз, приподнялся в кресле и обернулся на слова возлюбленной. Так, словно ему в дрёме почудилось что-то совершенно небывалое. То, во что никак не хотелось верить.

– Новую ярлскону, – повторила Раннвейг, – ту, что сможет править вместе с вами. Подарить наследников. Здоровую и…

– Замолчи. – надломленно и глухо, точно треснувший боевой горн, перебил ярл, медленно поднявшись с кресла. – Замолчи, жена моя. Прошу тебя. Знаешь ведь, как больно мне слышать то, что ты говоришь. Раз за разом, раз за разом… Не могу. Не могу слушать это!

От дремоты не осталось и следа. Лейф побледнел, а затем как-то сразу помрачнел, потемнел, как темнеет речное дно, когда поверхность сковывает толстым слоем льда. Раннвейг хотела добавить что-то ещё, но ярл остановил её решительным жестом, разочарованно покачал головой. Продолжать этот разговор, к которому супруга склоняла его каждый вечер, каждое утро, ему, очевидно, не хотелось. Накинув на плечи красивый плащ из тёмной шерсти и заколов его золотой иглой на плече, владыка из рода Харовингов отвёл широкой ладонью тяжёлый ковёр, свисавший от потолка до пола и отделявший спальню Лейфа и Раннвейг от остального чертога. Миг спустя ярлскона осталась в покоях одна.

Нет, не впервые слышал ярл ранившие его слова. Уже много раз предлагала Раннвейг найти ей замену. И всякий раз владыка терялся, прекращал разговор и старался уйти от жалящих сердце речей: прочь, повыше в горы, подальше в лес, поглубже в моря и фьорды. Куда угодно, лишь бы не оставаться под тяжёлым, обречённым взором любимой. В иное время Лейф был рассудителен, словно мудрый ворон, и непоколебим, точно скала на берегу, о которую бьются валы, рассыпаясь пеной. Однако мрачные разговоры угнетённой болезнью жены сбивали могучего ярла с ног так же, как шквалистый ветер срывает последние листья с деревьев.

Предложения Раннвейг о поиске новой ярлсконы и её рассуждения о судьбе нешуточно печалили владыку Хродеборга. Он принимал их близко к сердцу. Расценивал как личную обиду. Ужели любовь его не стоит и ломаного медяка, коль жена полагает, что он начнёт искать новую невесту, не поборовшись за её жизнь? За жизнь дочери Олафа Домоправителя? Ужели вера его в возможность исцеления любимой недостаточно велика для того, чтобы и она смогла в это поверить? Нет, нет, быть этого не может! Уж сколько холодных потоков переплыл ярл в поисках снадобья! Уж сколько людей разослал по дальним землям! Казалось, в стремление его готовы уверовать и седые ледники по ту сторону моря. Не верила лишь Раннвейг. Та, чья вера была важнее всего.

Лейф замедлил шаг лишь тогда, когда вышел за высокую бревенчатую ограду родного двора. Он ступил на извилистую тропу, каменистым полозом убегающую ввысь, к снежным шапкам безмолвных гор, у подножия которых и кипел жизнью многолюдный Хродеборг. Каждый здесь знал, куда ведёт эта тропа. На другом конце её, высоко в горах, среди заиндевелых камней и сосен, дремало под песнь ветров древнее капище, посвящённое Каменным Богам. Ярл не верил в них, ибо в них не верили и его предки. Вытесанные из камня изваяния народ Хродеборга нашёл уже после того, как на эту землю много веков назад людей привёл по морю легендарный Хар, родоначальник правящего дома Харовингов. Хар пересёк море на спинах китов без помощи замшелых камней с грубыми лицами, отдалённо напоминающими человеческие. Великанов, троллей, китов-людоедов и прочих безобразных тварей Хар также истребил и сбросил в Ледяную Глотку, глубочайшую из морских впадин, не прося у гранитных идолов снисхождения. Лишь через несколько веков после смерти героя люди забыли о своих силах и заразились малодушием настолько, что стали бить поклоны безмолвным глыбам в надежде на благодать. На подачку, что упадёт с небес.

Ярл не любил эту тропу. Ярл не любил Каменных Богов. Ярл не любил слабость. Однако он был достаточно благоразумен для того, чтобы сознавать: многие в Хродеборге верят в этих истуканов, в их чудодейственную силу и милостивый взор. И если он их низринет, то не добьётся ничего, кроме затаённой подданными ненависти. Об этом Лейф размышлял до того, как недуг поразил его жену. С начала осени о богах и отношении к ним своего народа владыка Хродеборга и не задумывался.

Теперь же он медленно поднимался вверх по тропе под страдальческие завывания ветра в горных расщелинах. Время от времени ярл прихлёбывал из бычьего рога, наполненного ореховым мёдом, что хранился в кожаной фляге за спиной. Напиток хоть как-то горячил его кровь, которая, казалось, совсем остыла после разговора с женой. На сердце было так же тяжело, как и под облаками: Лейф то и дело останавливался, прислоняясь к скалам, чтобы собраться с мыслями и ещё раз взглянуть на небо. Ветер гнал тяжёлые грозовые тучи из-за гор к морю точно так же, как холодный чёрный поток ворочает булыжники на дне стремительной реки.

Вскоре на пути ярла то тут, то там стали возникать каирны. Одни были повыше, другие пониже. Некоторые состояли всего из трёх-четырёх камней, другие же были затейливо сложены из устремляющихся ввысь разноцветных булыжников или же каменных пластин, устойчиво покоящихся друг на друге. Жители Хродеборга верили, что сложенный на Тропе Богов каирн и вознесённая идолам молитва сотворят чудо: принесут богатство в дом, порадуют семью рождением ребёнка, наполнят сети жирной рыбой, а борти – мёдом, скот сделают тучным, уберегут от пожаров и штормов, помогут в болезни, в здравии и в любви… У некоторых каменных груд были возложены цветы, хлеб или иные угощения, миски со следами жертвенной крови.

У Лейфа это зрелище не вызывало ничего, кроме мрачной кривой улыбки.

Чем выше поднимался Корабельщик, тем недружелюбнее становились давящие на него бивни скал, и тем крепче – ветер. Наконец, вырвался из туч, закружился белым вихрем сухой, мелкий и колючий, словно песок, снег. Он сёк и жалил лицо ярла, будто летящие осколки стекла, искры или рой хищных насекомых, однако и на это владыка не обращал никакого внимания. Единственное, что вывело Лейфа из угрюмой задумчивости – это падение. Оступившись, выронив из рук медовый рог, к которому ярл в последнее время припадал чересчур часто, он не рухнул в пропасть лишь благодаря тому, что руками и плащом уцепился за кривой иссиня-серый ствол горной сосны. Старое сухое дерево болезненно застонало под весом Лейфа, прогнулось, словно размышляя, переломиться ли ему или продолжить коротать свой век на открытой всем ветрам отвесной скале.

«Насколько же легче было б ярлу Хродеборга, коль его жена… – мелькнула мысль в тяжёлой голове, откуда постепенно выветривался хмельной туман; оглядев зияющую под его ногами пропасть, ярл невольно прикрыл искусанные снежной крупой веки. —…цеплялась бы за жизнь так же крепко, как он сейчас держится за этот хлипкий ствол».

Фыркнув в густую бороду, собранную в серебряное кольцо и уже успевшую покрыться инеем, Лейф медленно подтянулся, нащупал твёрдую землю и вернулся на тропу, расправляя плащ и отряхивая одежду от налипшего снега и сосновой хвои. Ярл наклонился, и в сгущающихся сумерках среди камней ему всё же удалось отыскать любимый рог, пускай мёд из него и напоил здешние булыжники. Скверно было бы оставить такую добрую посудину в столь неприятном месте.

Оставшийся путь потомок Хара преодолел без каких-либо злоключений. Поднявшись по обледенелым каменным ступеням и оказавшись в круге древнего капища, где, казалось, тише старались дуть и сами ветра, Лейф невольно припал на одно колено, склонив голову. Нет, не молчаливым богам бил поклон властитель Хродеборга. Он стоял перед аккуратно сложенной башенкой из белого камня, возведённой в самом центре капища. Этот каирн отличался от других, ибо сложила его Раннвейг. Ещё тогда, когда болезнь не лишила её сил окончательно, ярлскона ходила на берег фьорда, собирала обкатанные холодным морем камни и относила их сюда, на вершину, где медленно собирала эту красивую пирамидку. С тем же усердием, с каким она шила гобелен для своего мужа.

Ярлскона верила, что лишь богам под силу помочь ей, переплести нити судьбы своими могучими каменными руками, развязать узлы. Но то ли боги не слышали молитв юной владычицы, то ли не был им мил белокаменный каирн, то ли гранитные пальцы истуканов оказались слишком грубы для того, чтобы управиться с путанной пряжей людского жребия.

Несмотря на это, в могущество горных божков свято верила не только лишь Раннвейг. Основание каирна, сложенного её бледными руками, было укрыто цветами, жертвенной пищей и драгоценностями пуще любого другого на всём пути. Народ Хродеборга и всех окрестных селений горячо любил свою ярлскону, и это место, где за её здравие ежедневно возносились десятки молитв, было тому подтверждением.

Вот, что заставило Лейфа Корабельщика, сына Кьётви Землепашца, внука Хемминга Дубового Ярла, преклонить колени, касаясь ледяных плит.

Каменные Боги обступили его, хмуро взирая на ярла из-под нависших бровей, густо заросших белым и бурым лишайником. В их глубоких и совершенно пустых глазницах одинокий гость капища не мог разглядеть ничего, кроме стылости и смерти. Изваяния эти больше напоминали Лейфу истёртые черепа великанов, нежели лица, хоть сколько-нибудь уподобленные человеческим. Может быть, так оно и есть? Может, на этой гиблой вершине покоятся останки злобных исполинов, а не личины древних божеств? Да и что, в сущности, мешает божествам быть злобными?..

– Я пришёл сюда, потому что знаю, что вас нет. – изрёк Лейф, поднимаясь с колен и обращая свой взор на покосившихся перед ним истуканов. – Вы мертвы. И посему я могу сказать вам всё, что вздумается. Всё, о чём молчу у себя дома.

Вновь наполнив рог из фляги, ярл расположился на продолговатом плоском камне, напоминающем корабельную скамью. Судя по тёмным пятнам на его изъеденной льдами и ветрами поверхности, когда-то он служил для жертвоприношений, хотя пятна эти вполне могли оказаться вгрызшейся в камень плесенью. Лейфа это нисколько не заботило. Важно для него было лишь то, что с этого места он мог видеть всех Каменных Богов, толпящихся пред ним, точно бонды перед законоговорителем на тинге. А дальше, за их спинами, далеко внизу беспокойно вздымалось, подобно рыбьим бокам, тёмное и студёное море, яростно сшибая друг с другом льдины, скользящие по его пенящейся поверхности.

– Я валил лес, который посадил мой дед, и строил ладьи, побывавшие во всех морях, известных роду людскому. – начал ярл после нескольких глотков мёда, оставлявших на языке тягучий вкус перетёртых лесных орехов. – Я огораживал и приумножал пашни, о которых так пёкся мой отец. Я…

Капище залил чистый и холодный белый свет, а через несколько мгновений его настигли далёкие раскаты грома, подобные рокоту китовьей утробы. Налетевший ветер растрепал плащ и тёмные волосы ярла, собранные на затылке в короткую тугую косу.

– …разил хищных рыб, разорявших фьорды и губивших мой народ, и строил палаты, которых не устыдился бы и сам Хар со своей дружиной! – продолжил Лейф невозмутимо, как только стихли отголоски грома. – Но её недуг… Её недуг я одолеть не в силах. Нет ничего, что приводило бы меня в бóльший гнев, чем моя беспомощность. Кого? Кого мне проклинать за то, что любовь моя гибнет, а я не в силах что-либо с этим сделать?

Небеса вновь озарили молнии и потряс гром, однако на этот раз тучи, горы и беснующееся море содрогались вдвое дольше прежнего. Где-то вдали, судя по яростному ледяному треску и грохоту сорвавшихся камней, двинулась вершина ледника и сошла лавина.

– Что это? – усмехнулся Лейф, закутавшись в плащ. – Мёртвые боги гневаются? Напрасна ваша ярость, пустоглазые. Хоть в чём-то мы с вами подобны. В глазах людей вы так же могучи, как и я. И так же беспомощны на деле!

Внезапно ветер подул с такой силой, что ярл перевалился через камень, на котором сидел, и упал на спину, распластав руки. Подняться он не успел, ведь глаза его оказались прикованы к беспокойному небу. Тучи, прежде жавшиеся друг к другу, словно сбитые штормом в кучу корабли, вдруг зашевелились, загорелись ослепительным белым огнём, стали расползаться в стороны, как занявшийся от свечи пергамент. Из пылающих молниями дыр в небе, будто из земляной норы, показалось чудовищных размеров змеиное тело, длину которого было сложно вообразить. Пляшущие кольца, покрытые сотнями тысяч чешуек, телепающийся язык, длинные лезвия торчащих из необъятного зёва ядовитых клыков – всё это было соткано из холодного пламени и молний, ярких настолько, что режущая глаза боль отдавалась глубоко в затылке. Издав высокий прерывистый крик, до жути напоминающий человеческий, змей вырвался из плена грозовых облаков и стремительно заскользил в сторону лежащего посреди капища ярла. Ветер прижал Лейфа к каменным плитам, не давая не то что ногой или рукой пошевелить, но даже вздохнуть. Слезящимися глазами Корабельщик вынужден был наблюдать за тем, как чудовище неумолимо приближается к нему, разинув полную зубов-молний пасть.

– Бьяргнир Пожиратель Гор… – только и смог прохрипеть Лейф, чуть приподняв голову.

– Ты умрёшь… Умрёшь. Умрёшь!

Одно и то же слово шипело, рычало и скрипело, вгрызаясь в череп обездвиженного владыки хуже любой стрелы. Глаза от близости змея застлал белый туман. В этот миг раздался оглушительный гром, от которого ярл лишился чувств, и прямо в капище ударила третья молния, расколов надвое самого высокого из Каменных Богов.

– Ярл! Ярл! Во имя Харовых кулаков… Жив он хоть?.. Ярл!

– Кх-кх… ох…

Лейф застонал, насилу раскрыл глаза. Ресницы смёрзлись, разлепить их оказалось непросто, и как только у Корабельщика это получилось, он тут же вновь зажмурился от боли. Пред очами плясали разноцветные круги, в животе штормило, а тело прескверно ныло от холода. Сколько владыка Хродеборга пролежал так на стылых глыбах капища? Несколько мгновений? Минут? Часов? Как бы то ни было, и его, и расколотое ударом молнии гранитное божество уже успело порядочно занести снегом.

Попытавшись пошевелить пальцами на руках и ногах, ярл с облегчением обнаружил, что, к счастью, ничего не успел отморозить. Приоткрыв глаза во второй раз, Лейф сквозь плывущий туман уставился на тёмную фигуру в плаще, трясущую его за плечо и сбрызгивающую лицо чем-то жгучим. Судя по запаху – настойкой терпкой облепихи, которую на Севере использовали для быстрого разогрева и растираний.

– Кто… кто ты? – выдавил из себя Корабельщик.

– Жив… – раздался не то облегчённый, не то напуганный вздох со стороны фигуры в плаще. – Это я, Торир. Уж думал, что тебя молнией пришибло. Вот счастья-то привалило!

Мужчина с длинной золотой бородой и волосами, черты которого Лейф теперь мог различить уже гораздо лучше, помог своему владыке приподняться и сесть, прислонив ярла спиной к поверхности одного из идолов. Поднеся к потрескавшимся губам Лейфа пахучую фляжку, пришедший ему на помощь человек потребовал:

– Выпей, ярл.

– Торир?.. – переспросил Лейф своего воеводу, всё ещё приходя в себя, с трудом переваривая произошедшее и постепенно вникая в происходящее. – Ты как здесь?

Только после того, как Корабельщик отпил из фляги, поморщился, ощутив разливающееся по всему нутру жидкое пламя облепихи, воевода ответил:

– Бабы, когда овец гнали, увидали, что ты в горы стопы свои бестолковые направил. Кто в такой буран по горам шляется? И что ты, ярл, посреди этих валунов позабыл? Жизнь вдруг немила стала?

– Неважно. – отмахнулся Лейф, взяв фляжку в замёрзшие пальцы и следующий глоток сделав уже самостоятельно. – Так ты, выходит, тут же за мной увязался? Решил своего ярла не оставлять на растерзание мхам и камням?

– Судя по твоему виду, мхи и камни в самом деле чуть не оставили Хродеборг без властителя!

Корабельщик ничего не ответил на этот упрёк, ясно вспомнив, как прямо на него, сорвавшись с грозовых туч, нёсся чудовищный змей. Змей, имя которого он знал наверняка. Змей, пожравший все корабли Хемминга Дубового Ярла вместе с ним самим три десятка зим назад. Воспоминания словно вышибли из Лейфа тепло, которое подарила ему пахнущая облепихой фляжка.

– Но я здесь не только для того, чтобы тебя от льдов отскребать и со скал стаскивать. – прервал затянувшееся молчание Торир, и голос его прозвучал как-то иначе: возбуждённо, взволнованно. – В Хродеборг пожаловал Хакон. После стольких лет, чтоб его.

– Хакон? Хакон Красноуст? – удивился Лейф не на шутку.

– Он самый. Старейший из скальдов. – закивал головой воевода. – Но это ещё не всё.

– Что стряслось? Говори же!

– Прошла весть, – замялся Торир, обычно прямолинейный, как стрела, – что этот седой стервятник знает, как помочь Раннвейг.

Песнь двух воронов

Рваные, торопливые шаги нарушали сонный покой тропы, вьющейся под гору. Вернейший из ратников Хродеборга, – если не всего Севера! – Торир-воевода, при всём своём здоровье и воистину медвежьей силе едва-едва поспевал за ярлом, несущимся к стенам родного двора быстрее ветра. Лейф, прозванный Корабельщиком, даже не оборачивался на пыхтящего и сопящего у него за спиной товарища. Он ступал по камням и мёрзлой земле так быстро, будто от этого зависела его собственная жизнь.

Нет-нет… Сейчас на кону то, что было ему дороже собственной жизни.

– Он уже в длинном доме? – отрывисто бросил ярл через плечо, на котором трепыхался, едва не срываясь, плащ.

– Когда я пёрся за тобой на эту великанью сопку, – недовольно пробурчал выбившийся из сил воевода, – он ещё куковал на пристани, как неприкаянный баклан.

– Хакон будет ждать, покуда его не встретит сам ярл. Не встретит достойно! – понимающе кивнул Лейф, не сбавляя шаг. – Хорошо, что ты сразу пошёл за мной. Негоже, ха, заставлять такого именитого гостя морозить кости у причала!