Бьяргнир Пожиратель Гор

Весть о прибытии в Хродеборг Хакона Красноуста, которого людская молва совершенно справедливо окрестила Старейшим из скальдов, взбудоражила едва не замёрзшего на древнем капище ярла. Мысли о жутком видении, сотканном из молний, разом вылетели из головы. Исчезли в тумане и мрачные гранитные изваяния, почитаемые за богов. Ум властителя теперь цеплялся за один-единственный слух, пересказанный ему воеводой…

По правде сказать, последние несколько лет судьба старого сказителя Лейфа совсем не заботила. После того, как Хакон Красноуст, баявший древние песни и саги ещё при дворе его деда, Хемминга, ослеп на оба глаза от корпения над свитками, пергаментами и руническими камнями, а после устроил знатную склоку прямо в доме у самого Корабельщика, скальд добровольно удалился на покой на отдалённый остров к востоку от Хродеборга, взяв с ярла слово содержать его до самой кончины. Тогда владыке было гораздо проще избавиться от сварливого старика именно таким способом – откупившись. Так Лейф и поступил. Раз в две недели он отправлял на остров к Хакону какой-нибудь подарок, еду, выпивку, одежду и прочие необходимые для спокойной и безбедной старческой жизни вещи, не забывая уверять Красноуста, что весь Хродеборг тоскует по его песням, и жители рады хотя бы таким образом показать слепому старику свою любовь, заботу, вечное уважение и добрую память.

На самом же деле всё было несколько иначе. Сказитель, хоть и отличался славным голосом, необыкновенной памятью и, определённо, талантом истинного скальда, в то же время запомнился всем как человек крайне склочный, мстительный, желчный и бесцеремонный, обладающий крутым нравом и острым языком, способным каждого, будь то простой землепашец или же именитый дружинник, извалять в грязи. Слава и память в Хродеборге были важней оружия и могущественнее богов. А песни Хакона быстро расползались по всем сторонам света и хорошо запоминались. Порой даже слишком хорошо. С человеком, которого охаял Красноуст, никто не желал вести дел. От жён, обвинённых скальдом в распутстве и злонравии, отворачивались мужья.

Именно поэтому, когда мерзкий старик ослеп, начал буянить, а после оставил двор, все сочли это божественным вмешательством и вздохнули с облегчением. Именно поэтому юные скальды, отправлявшиеся на далёкий остров, дабы стать учениками Хакона, не могли продержаться там более трёх ночей. Именно поэтому весть о прибытии Красноуста не вызывала у Лейфа никаких тёплых чувств.

Совсем другое волновало его, гнало вперёд, толкало в спину. К пристани, туда, где покачивались мачты кораблей, паруса и стяги.

Слух о том, что Старейший из скальдов может знать, как спасти ярлскону – только это сейчас имело значение. И что именно за этим он вернулся в Хродеборг спустя столько лет. Веры этому слуху было мало, но в такие тёмные времена даже щебет перелётной птицы может показаться добрым знамением.

* * *

– Не шибко-то ты торопился, Лейф Кьётвиссон! Твой дед в свои шесть десятков зим – и тот был шустрее.

Такими словами встретил Хакон владыку из рода Харовингов. Тот замедлил шаг лишь перед самой пристанью, чтобы создать иллюзию важности, степенности той процессии, единственным членом которой ярл и являлся. Красноуст, конечно, всего этого не видел, но при том совершенно мистическим образом мог почувствовать. Торир же не шибко жаловал старого скальда, как и все остальные жители Хродеборга, а потому остался переводить дух в стороне, у бочки с солёными селёдками. Можно даже сказать, что между воеводой и скальдом была настоящая вражда. В своё время Красноуст прошёлся колкими висами по лысине его отца, Трюггви, а похабными строфами не преминул воспеть бёдра его матери, Сигню. По этой незамысловатой причине Торир старался держаться в стороне, не лезть в разговор и вообще никак не выдавать своего присутствия. В противном случае ему было бы тяжко удержаться от того, чтобы не заехать Старейшему обухом топора промеж слепых очей.

– Да благословит Хар твою память о моём предке, славнейший из скальдов. – усмехнулся ярл, остановившись прямо напротив старика и уперев руки в бока. – Но скажи-ка мне: как ты понял, кто пред тобой? Ужель вернулось к Хакону его острое зрение?

– Глаза мои видят нынче и то лучше, чем ты привечаешь друзей, – проворчал Красноуст. – Хорошо хоть, что вообще пожаловал. Нос мой зачесался от медового духа. Вот так я и понял, кто предо мной. Как пень перед травой, пха…

Лейф, нахмурившись, помял пальцами переносицу. Он уже успел позабыть, каким неугомонным и злоязыким был Старейший из скальдов. Что ж… Во имя Раннвейг можно было стерпеть и не такое.

– Но раз уж появился-таки… – всё же вмешался в разговор Торир, которому, судя по всему, надоело ковырять ножом крышку селёдочной бочки. – То, быть может, стоит пройти к очагу? Ночи всё студёнее. А ты, певун, не молодеешь – того и гляди застудишься! Меня, впрочем, это совсем не огорчит, ба!

Слепой скальд, дёрнувшись, скривился и обернулся на голос воеводы. Премерзко осклабившись, старик прошипел:

– А кто это там запищал из-за Лейфова плеча? Никак сам Торир, отпрыск Лысого Трюггви? Что, дружочек, пятки отморозил? Не терпится у огонька наетое в ярловых хоромах брюшко погреть? Ну так ты ступай, ступай! А нам с владыкой ещё потолковать надобно.

Лейф в последний миг успел ухватить своего воеводу за могучее плечо. Не сделай он этого, и Торир Трюггвассон точно разбил бы Красноусту лицо, лишив его нескольких зубов, что весьма осложнило бы дальнейшую беседу со стариком. А старику, очевидно, было что сказать.

– Гость к теплу поспешает: дорого пламя тому, чьи застыли колени. – выразился ярл пословицей, как это частенько с ним бывало; крепко удерживая Торира одной рукой, а другой, вытянутой вперёд, не давая слепому скальду приблизиться, Лейф продолжил в том же духе. – Как ты справедливо заметил, Хакон, дыхание моё сдобрено ореховым мёдом. В бочках созрел напиток Хара, а на вертеле румянится баранья нога. Негоже нам здесь грызться, покуда яства пропадают!

Слепец, то ли и в самом деле проголодавшись, то ли по достоинству оценив древнюю и мудрую присказку владыки Хродеборга, немного утихомирился и закивал головой, укрытой снегом седины. Торир, припомнив тот слух, пересказанный им же, а также причину, по которой для ярла столь важно сейчас побеседовать с этим старым мухомором, тоже обуздал свой гнев, высвободив плечо и сделав шаг назад. Лейф облегчённо выдохнул и подал скальду край своего плаща. Хакон, не теряя горделивого вида, взялся за ткань, получив таким образом возможность ступать по следам внука Хемминга Дубового Ярла.

Среди бесчисленного множества достоинств Красноуста не хватало одного весьма значительного – роста. Хакон был низковат, точно дверг, и столь же тучен. Дабы поспевать за высоким и длинноногим владыкой, ему приходилось часто-часто перебирать своими косолапыми ступнями, завёрнутыми в старинные башмаки. Весь облик скальда отражал его неприятие нынешних времён: на плаще и кафтане змеились диковинной вязью узоры, ушедшие вместе со двором Хемминга Дубового Ярла, а красный цвет сукна и шерсти в одеяниях отсылал к той поре, когда в хродеборгских палатах ещё проживал Кьётви Землепашец, отец Лейфа. Кьётви жаловал багрянец за то, что он навевал мысли о вине из дикой лозы, которую в большом количестве – впрочем, не вполне удачно – ярл пытался выращивать. Такой же багряной была и широкая повязка на лице Хакона, завязанная на затылке. С её помощью Старейший скрывал свои глаза, затуманенные бельмами.

– Как ты добрался до Хродеборга, старый друг? – поинтересовался Лейф на подходах к длинному дому. – Надеюсь, не слишком штормило?

– Ужасно. Просто отвратительно. Ни словом, ни песней не передать. – ответил скальд прежде, чем ярл успел договорить. – Трясло и качало, как на крупе у ишака. Руки кормчего, похоже, растут из того места, откуда прочие испражняются. А гребцы…

– Я понял. Как поплывёшь обратно, я лично прослежу за тем, чтобы тебе нашли лучшего кормчего по эту сторону от Ледника Кочующих Китов. – вздохнул Корабельщик, успев пожалеть о том, что вообще задал Хакону этот вопрос.

– Это вряд ли! Ты-то отправишься со мной, а я знаю, как Харовинги любят править драккарами. – туманно откликнулся слепец. – Вряд ли ты научился держать руль крепче, чем твой дед, но уж наверняка получше, чем какой-нибудь дурень, которого ты собирался ко мне приставить, пха…

Лейф, чтобы избежать нового обмена любезностями, не стал уточнять, что именно Красноуст имеет ввиду. Тем не менее, необходимость куда-то плыть со слепым скальдом сильно его озадачила. Мысль о том не покидала головы ярла до самого порога.

* * *

Корабельщик не обманул своего гостя.

На длинный стол вытащили порядочно яств из погребов, наполнив миски лепёшками, свежей рыбой и засоленными овощами, грибами в сливках и яблоками в меду. Отдельно лежали зрелые сыры и кручёные колбасы, коптившиеся на буковых дровах. Кувшины, рога и кубки пенились великолепным ореховым мёдом, которым славился дом ярла. В полнотелых чашах-братинах источал сладкий аромат густой ягодный кисель, а из глиняных горшочков кисловато пахло плотным скиром с клюквой или брусникой. Хакона посадили по правую руку от правителя, на что Торир-воевода лишь недовольно фыркнул, располагаясь поодаль. Обычно почётное место рядом с владыкой занимал именно он.

Кубок Красноуста до краёв наполнили подогретым кислым вином, которое он жаловал пуще мёда. Старик свято верил, что оно как-то благотворно сказывается на его голосе. Вино, сготовленное ещё при ярле Кьётви, никто, кроме Старейшего из скальдов, не пил, и хранилось оно в дальних пылящихся бочках, дожидаясь своего часа.

Вот и дождалось.

По левую руку от Лейфа, в резном кресле, точно таком же, как у самого ярла, только чуть меньшего размера, расположилась Раннвейг. Судя по её смятённому виду, она погрузилась в мучительный сон, покуда муж её бродил по горам, и проснулась лишь сейчас, когда супруг пожаловал с именитым гостем. Ярл не возражал против присутствия возлюбленной. Он знал, как тепло относилась его жена к старому слепцу, несмотря на все выходки сказителя, и как она любила древние песни и саги. Лейф надеялся, что появление Хакона подбодрит ярлскону и придаст ей сил. Кроме того, он и сам верил в то, что получит добрые вести из первых уст.

Дым не вьётся, покуда нет пламени. Так и слухи не возникают из ниоткуда.

– Хорош твой дом и добр твой стол, ярл! Всё как в былые времена. – расщедрился на похвалу скальд, пригубив вина. – А где же твоя милая жёнушка? И как она поживает?

– Я здесь, почтенный Хакон! – откликнулась Раннвейг, вспомнив, что из-за своего сонного состояния запамятовала поприветствовать скальда, чей взор уже много лет назад покрыла мгла. – Благодаря милости богов и любви мужа, жизнь моя прекраснее любого сна! Я счастлива, что вы пожаловали в Хродеборг после стольких лет.

– Не обманывай старика, благородная госпожа. – усмехнулся в густую седую бороду Красноуст; непонятно было, что он имел ввиду: то ли скальд намекал на то, что ему известно об истинном состоянии ярлсконы, то ли отказывался считать радость девы от встречи со сварливым стариком искренней.

– Нет-нет, мне и правда отрадно видеть вас среди наших гостей, мудрый Хакон! – запротестовала жена ярла, а после сразу ушла от темы. – Вы сказали, что всё в Хродеборге, как в былые времена. Всё, кроме ваших песен! Скажите, почтенный Хакон, споёте ли вы нам сегодня? Я была бы так рада вновь услышать о давних временах, героях и чудовищах…

– Спою, конечно, отчего же не спеть? За тем я и прибыл. – сразу же кивнул старик, как будто только и ждал, когда его попросят явить своё мастерство, которое уже само по себе стало легендой всего Севера. – Но как вёсны следуют за зимами, так и хороший скальд не поёт, покуда не промочит горла. Всему своё время, благородная госпожа.

Лейф, внимавший этой беседе, внешне сохранял спокойствие, однако в груди у него трещали льды. Ярл сидел, как на угольях. Ему не терпелось выведать у Старейшего из скальдов, в самом ли деле ему известно о том, как помочь Раннвейг. Однако тревожить Хакона несвоевременными вопросами означало получить на них озлобленные ответы. Сейчас старый слепец был задобрен тёплым приёмом и горячим вином, и владыка Хродеборга был весьма заинтересован в том, чтобы так оно и оставалось. Желательно – как можно дольше.

– Я привёз вам с собой замечательную песнь… Правда, принадлежит она не мне, а моему далёкому предку, чей голос звучал ещё в палатах Хара. – пробубнил скальд после второго кубка вина, воздев палец с золотым перстнем к деревянным стропилам и балкам, у которых были развешены боевые щиты.

– Уж не о Браги Рунопевце ли ты толкуешь? – хмыкнул со своего места Торир Трюггвассон, ковыряя железным остриём вилки баранину в своей миске.

– О нём, о нём, непочтительный ты щенок! – огрызнулся Хакон на голос воеводы. – О величайшем из скальдов, соратнике Хара, что словами мог двигать горы, усмирять волны и будить вулканы! Хоть я и мастер из мастеров, а до Рунопевца мне – как тебе до того, чтоб зваться мужчиной, пха!

Ратник усилием воли подавил закипающий под рёбрами гнев. Самодовольный скальд явно переполнял и без того налитый до краёв рог терпения Торира. Ярл, напротив, улыбнулся – ему всегда нравилось то, что вместо призрачной силы богов и духов Хакон Красноуст полагался на славу великих предков. Так же, как и он сам.

Хар, Браги Рунопевец… Даже в имени деда, Хемминга Дубового Ярла, правившего не столь давно, Лейф видел больше могущества, чем во всех Каменных Богах разом. И это убеждение, бесспорно, разделял сварливейший из ныне живущих скальдов.

– И о чём же та замечательная песня? – вернула разговор в безопасное русло Раннвейг, за весь вечер так и не притронувшись к пище. – Я бы хотела скорее её услышать.

– Я бы тоже не отказался. Спой же нам, старый друг! – поддержал жену ярл.

Хакон недовольно фыркнул – так, словно он сейчас делал великое одолжение всем собравшимся за ужином. Неторопливо допил вино. Откинув плащ и развернув шерстяной мешок на перевязи, в который бережно была завёрнута еловая лира о восьми струнах, скальд степенно поднялся и нетвёрдым – то ли от усталости, то ли от количества принятого на грудь, – шагом вышел из-за длинного стола. Путь от кресла до привычного места песнопений старик помнил наизусть и мог преодолеть без посторонней помощи. Осторожно переступив несколько волчьих шкур, тщательно выбрав место перед слушателями по одному лишь слепцу известным приметам, Красноуст стал вдумчиво настраивать инструмент, дёргая каждую из струн по отдельности и по несколько за раз, подкручивая тугие колки, то и дело припадая к бесценной лире чутким ухом.

Торир, дробивший ножом баранью кость, не проявлял никакого интереса к приготовлениям сказителя. Лейф, откинувшись на спинку своего трона, задумчиво перебирал пальцами по резным подлокотникам. Раннвейг, которой в последнее время даже улыбка давалась с трудом, сейчас с огнём в глазах наблюдала за скальдом – достойнейшим, на её взгляд, потомком Браги Рунопевца.

Наконец, Хакон громко кашлянул, давая тем самым понять, что вот-вот наполнится длинный дом звуками песни. Притихли все: и игравшие в хнефатафл хускарлы у дверей, и прислуга по своим углам, и верные охотничьи псы у ног ярла, до того с упоением разгрызавшие мозговые кости. Казалось, даже завывающий за бревенчатыми стенами ветер смолк, желая послушать речи Красноуста.

Тяжёлые красноватые пальцы на удивление мягко коснулись струн, рождая негромкую, волнующую сердца музыку. Тени заплясали по стенам под пение лиры, завели хоровод, который становился всё быстрее и быстрее, сорвавшись на галоп в тот миг, когда Хакон раскрыл уста, запевая:

О мёде забудьте,хлеб отложите,внимайте мне все:о том, что не видели,о подвигах Харая сказывать буду.До мира рожденьяпод ветра лоханьюстудёные толькопенились зыби,ветры ревели,льда горы высились.Из пламени скального,из солёной крупы,из шёпота волнХар зародился —людей первопредок,чудовищ погибель.Вепри прибояХара вскормили,пращура ярлов,владыку героев.Слава егосолнца всевечнее!Взором тоскующимморе бескрайнееХар оглядел.Крепко задумался,жёлудя духаповедал кручину:«В норах на днекрабы ютятся,в горных гнездовьяхвыводок воронов,треска косякомволну озаряет.Только у Хара,рождённого в пламенииз пены и соли,нет коня ложа!Без друга тоскливо,плохо без родичей!».Встал тогда Хар,из моря поднялся,упёрся пятоюв китовьи хребты,двух воронов белыхпризвал на подмогу.Шапок гор чищелетят снежнокрылые,перья роняют.Глазами, ушамидобрую службувладыке сослужат.Крик раздаётся —приметили вороныморе лосей,скальные россыпи,двор Хродеборга,поле прибоя.На землю ступая,сказал первопредок:«Тварей низрину,построю палаты,и рода людскогоздесь будет жилище!».Три дня и три ночис Харом сражалисьвсемерзкие кракены,горные тролли,великаны-крушители,древние выродки.Вспенилось море,кровью насытилось,чёрные волнына скалы обрушились.Явился тогдаБьяргнир, змей гнилостный.Смрадный червь трупов,Гор Пожиратель,бездны отродье,фьорды грызущий,алкающий крови,Хара враг злейший.Из камня чешуи,клыки из железа,десять китоввьющимся туловоммог Бьяргнир-змейдушить одновременно.Три раза сызновасолнце пресветлоечашу бурь обошло.Бой идёт страшный,горы дрожат,скалы растрескались.Плещется яд,грай ворона слышится,в ярости море,змей кольцами вьётся.Дрогнуло небо,звёзды посыпались.В узел тугойБьяргнира хищногоХар завязал,смерти росуиз ран на песоксея обильнейше.Гибель предвидя,забилось чудовище.Крепче свиваясь,ревело, взмолившись:«Признать я готов —Хар победил,великанов губитель.Узлом коротатьвек от века на дне —в том славного мало.Меня развяжи,герой многосильный!Дам крови испитьзмеиного сердца —и раны, и хворьона исцеляет.От язв и укусовиначе ты сгинешь!».Усмешкой БьяргнируХар славный ответил:«Уж лучше умру я,чем змéю коварномухвост развяжу,родню обрекая!».С такими словами,с речами такимигерой благородныйвсех чудищ низринулв глубокую пропасть —пускай там и сгинут!Вздох свой последний,дело свершив,испустил грозноокий.С честью тогдародичи многиеего провожали.Мне вы внимали —о Харе поведал,о днях стародавних,о Бьяргнире-змее.Память героевда славится вечно!

Слушатели пришли в себя лишь через несколько мгновений после того, как язык скальда прекратил ковать слова песни, а пальцы – свивать музыку на струнах лиры. Одни заворожённо глядели на Хакона. Другие – на пламя очага, в котором рождались причудливые образы старины. Третьи – на тени, обступившие палаты ярла. Дрожащие и скачущие повсюду, они напоминали древних чудовищ, желавших погубить Хара и род людской, невесть как воротившихся из Ледяной Глотки, бездонной пропасти на дне моря, куда скинул их великий перво-предок. Зрелище было столь тревожным, что некоторые служанки тихонько пискнули, сжавшись на своих скамьях. Даже храбрые хускарлы невольно поёжились, осторожно проверив, легко ли ходят ножи в поясных ножнах.

Раннвейг укуталась в плащ, с которым она последнее время не расставалась – из-за болезни ей было зябко даже у жаркого пламени. Взор ярлсконы был полон и восхищения, и ужаса, рождённого разыгравшимся воображением. Торир-воевода – и тот прекратил крошить бараньи кости в миске. Мысли его принадлежали сейчас былым временам, «древним выродкам» и великим героям.

Задумчивей прочих выглядел Лейф. Ярл, оглаживая бороду, рассматривал щит, что висел над дверью. На синем поле белели две фигурки – тщательно выведенные вороны. Знамя хродеборгских Харовингов, увековечившее подвиг птиц, сыскавших для Хара твёрдую землю.

– О, мудрый Хакон, какая чудесная песня! Я уверена, что сказывали вы ничуть не хуже, чем Браги Рунопевец! – робко прервала владычица царящее в палатах безмолвие. – Но кажется мне, что слова её как будто знакомы…

– Тебе не кажется, – проронил Лейф до того, как девушке успел ответить сам Красноуст, – ведь это «Песнь двух воронов». Самое древнее из сказаний о Харе.

– Ярл прав, милая госпожа, – согласился Красноуст, прижав лиру к груди и поклонившись, – «Песнь двух воронов» не раз и не два звучала в этих палатах. Слова её осели на столбах, скамьях, шкурах, щитах ваших чертогов. И хоть я уже давно ничегошеньки вокруг не вижу… шёпот этого зала подсказывает, что подвиги Хара не забыты.

Все наперебой стали расхваливать мастерство скальда и вспоминать деяния предков. Задумчив остался лишь ярл. Что тревожило его покрытое тенью чело? О том догадывался, казалось, лишь старый слепец, стоявший напротив. Под белоснежной бородой сказителя скрывалась лукавая улыбка.

* * *

Раннвейг, на время утешенная песней, отошла ко сну, скрывшись за пологом спальни. Торир, поклонившись ярлу, покинул чертог, чтобы вернуться домой к жене и пятерым горячо любимым отпрыскам. Слуги пристроились в тёплых местах. Склонив косматые головы, дремали у стен верные хускарлы.

Лишь двое мужей в длинном доме – а, быть может, и во всём Хродеборге, убаюканном снегами и ветрами, – продолжали бодрствовать, несмотря на хмель и поздний час. Лейф Корабельщик, потомок грозноокого Хара, и Хакон Красноуст, предком которому приходился Браги Рунопевец. Ярл был по-прежнему мрачен и задумчив, а вот скальд едва не посмеивался, смакуя уже успевшее остыть кислое вино.

– Хмарь в твоих мыслях я кожей чувствую, ярл. Давай уже, спрашивай, коли думы покоя не дают.

– Если чувствуешь, то мог бы сразу и ответить, а не водить лососиной пред медвежьим носом.

– А мне-то оно зачем нужно? Это у тебя, Хеммингов внук, сердце не на месте.

– Пятая, шестая и седьмая строфы с конца. – отчеканил Лейф, наклонившись вперёд и подперев голову сложенными в замок пальцами. – Я знаю Песнь наизусть, старик. Этих строф там никогда не было. Змей не просил Хара о пощаде и не…

– Не предлагал ему испить того, что, быть может, спасёт твою жену?

Ярл, до сего мгновения хранивший спокойствие хотя бы внешне, не выдержал и тяжело выдохнул, как будто в грудь ему попал стылый воздух вперемешку с иглами снега. Повернувшись в кресле к слепому скальду, Корабельщик взял его за плечо и настойчиво заговорил:

– Что ты хочешь этим сказать? Что тебе известно, старик? Ответь скорее! Не томи!

– Обожди немного, ярл. – хмыкнул Красноуст. – Я хоть ослеп и согнулся, как корабельная доска, но всё ж таки помню, что муж мудрый другу добром на добро отвечает, подарком – на дар. Дай-ка мне кое-что взамен за моё знание.

– И чего же может желать Старейший из скальдов? Хм?

– Дай клятву! Поклянись, что возьмёшь меня на свой корабль. На «Домр»!

– И к чему тебе…?

– Поклянись! Поклянись на кольце!

Закатив глаза, не видя смысла в том, чтобы препираться со сварливым старцем, Корабельщик снял с пальца серебряный перстень, покрутил драгоценный металл в бликах пламени, а затем, следуя старинному обычаю, вытянул руку перед собой.

– Я, Лейф из рода Харовингов, сын Кьётви Землепашца, даю тебе, Хакон-скальд, своё слово и крепкую клятву. Клятву в том, что возьму тебя на скамью своего драккара. – со вздохом произнёс владыка. – Да будут предки свидетелями, что слово ярла нерушимо, и да буду я проклят, коли обману тебя.

– Хм-хм… А ты точно кольцо снял?

– Да ты смеёшься надо мной, старик?! – гаркнул Лейф, будучи близок к тому, чтобы по-настоящему вспылить. – Это уже совсем не потешно! Говори сейчас же, или я поклянусь на этом злосчастном кольце в том, что тебя протянут под килем мои хускарлы! Да простит меня Хемминг…

– Ладно-ладно, пха! – замахал морщинистыми ладонями Красноуст, на всякий случай отклонившись от того места, откуда доносился возбуждённый голос ярла. – Верю, верю… Ну так слушай же! Ты прав. И неправ в то же время.

– Опять говоришь загадками?

– Наберись терпения, буйный! – пригрозил пальцем скальд. – Прав ты в том, что тех строф не было. Неправ в том, что их не было никогда.

– Я не понимаю…

– Знаешь, как я лишился своих глаз? В былые годы с утра до ночи я перебирал, вычитывал и переписывал древние пергаменты и свитки. Чтобы нерадивым потомкам осталось хоть что-то, кроме моего голоса! Но кроме того, у меня на дворе лежало множество камней, испещрённых рунами. Древних камней, которые резали ещё Хар и Рунопевец!

– Продолжай.

– Как только мир для меня померк, я стал чаще обращаться к этим камням, и они нашептали мне многое! Да, вижу я чуть меньше, чем ничего, однако пальцы мои всё так же ласково сплетают на струнах музыку, всё так же ясно чувствуют, что под ними вырезано или высечено!

– Рад я за тебя, старый друг. Но давай ближе к делу!

– Ты чёрств, как прошлогодний сухарь, и нетерпелив, как голодная чайка! – недовольно проворчал Хакон. – Но я знаю о том, что твоя тревога вызвана не чем-нибудь, а хворью жены. Не буду дальше кружить вороном вокруг да около: на прошлой неделе мне попался камень, на котором вырезан самый древний слог Песни двух воронов. Сомнений быть не может. Это та Песнь, какой её резал сам Браги, глядя на подвиги Хара! Строфы, о которых ты говорил, там были. Были всегда!

– Постой-постой… Как же так? Куда они могли исчезнуть? Почему прежде все скальды пели без этих строф?