Бьяргнир Пожиратель Гор
Упоминание наследника привело Дубового Ярла в чувство. Проморгавшись и пошатнувшись так, словно на него вылили ушат холодной воды, Хемминг дал хускарлу знак следовать за ним, после чего бросился в сторону кормы, к рулю. Туда, где сидел перепуганный Лейф.
– Онунд, слушай меня внимательно. – проговорил ярл, уверенно чеканя слова, как будто миг назад он и не был парализован видом чудовищного змея. – Я с кораблями дам бой Бьяргниру, постараюсь задержать его. В это время ты, Храфн и Краки возьмёте Лейфа и воротитесь в Хродеборг. Я не могу подвергать своего преемника такой опасности. Понял меня? Хэй, вы! Готовьте лодку!
Двое хускарлов, окликнутых владыкой, молча кивнули и принялись подготавливать к спуску на воду небольшой фае-ринг. Один из двух, что хранились обычно на больших драккарах на всякий случай.
Онунд замер, как вкопанный, уставившись на Хемминга.
– Воротимся в Хродеборг? Тебя и всех остальных тут оставим? Да чтоб меня, ярл! Никогда! Я не о том совсем просил!
– Делай, как я сказал! – прорычал старый Харовинг, одной рукой поднимая со скамьи бледного внука, а другой сжимая древко Харабанара – древнего копья, знака нерушимой власти хродеборгских ярлов. – Речь сейчас не о тебе, Онунд. Не обо мне. Не о Бьяргнире. Речь о моём наследнике, во имя чресел Хара!
Хускарл хотел что-то возразить, но его соратники, Храфн и Краки, сообщили, что лодка готова к отплытию. Хемминг вместе с наследником на руках спешно подошёл к фаерингу. Когда челн при помощи верёвок спустили на воду, а затем туда перебрались все три хускарла, Дубовый Ярл сложил обветренные уста в улыбку и прижался широким лбом ко лбу внука, тихо вымолвив:
– Ох, воронёнок… В дурной день вышли мы с тобой в океан на щитах волн! Лети-ка домой, за крепкие стены, и наращивай перья. Придёт день – воротишься сюда с великим войском. Доведёшь до конца всё, что не закончено. Будет Хар милостив – ещё свидимся. А коли нет… отмстишь за меня!
– Деда… – пробубнил мальчик, едва не плача, прижимаясь к плечу единственного по-настоящему родного человека. – Деда, я хочу с тобой… не уплывай…
– Ох, внук мой… Долг ярла – всегда быть примером для народа. Помнишь, как я тебя тому учил? Муж мудрый копьём дорогу проложит, людей вразумит, духа умерит смятенье. – молвил Хемминг. – Моё место здесь, на этом корабле. А твоё – в Хродеборге. Сгинут земли Хара без руки его потомков. Ты уж храни наследство, приумножай его! И не забывай моих наставлений. Все они – из мудрости да из опыта. Прощай, воронёнок.
Лейф зажмурился, расплакавшись. Дубовый Ярл, крепко обняв внука ещё раз, набросил ему на плечи свой плащ, после чего посадил в лодку, к хускарлам. Замерев на краю драккара, владыка колебался ещё ровно мгновение – до той самой секунды, как рокот змеиной чешуи стал вновь нарастать, оборвавшись оглушительным треском одного из лёгких драккаров. Пожиратель Гор, появившись из моря во второй раз, одним движением страшных челюстей перемолол корабль поблизости вместе со всей командой. Не встретив никакого сопротивления, кроме криков ужаса. После этого, качнув бледным телом, змей опять ушёл под воду, задев хвостом второй драккар. От удара тот накренился и перевернулся вверх дном, заставив команду рассыпаться по воде в надежде спастись на соседних судах.
Хемминг больше не колебался. Наклонившись, он протянул Харабанар Онунду. Когда побледневший дружинник взялся за копьё, Дубовый Ярл громко произнёс:
– Онунд, Храфн, Краки! Вы клялись мне в верности на кольцах. Теперь ваша клятва становится клятвой Лейфу Кьётвиссону, моему внуку! Берегите его ценою своих жизней. Как прибудете в Хродеборг, скажите всем бондам, всем вождям на тинге, что отныне он – ярл земель Харовингов и владелец Харабанара! Вы меня поняли?
– А как же Кьётви?.. – пробормотал Онунд.
– К великанам Кьётви! Пусть эта непутёвая куча дерьма отправляется на все четыре стороны! Отныне вы – дружина Лейфа, а Хакон Красноуст и Трюггви Лысый пусть будут ему советниками. Теперь до вас дошло?
– Но…
– Поняли, ярл. – кивнул за Онунда другой хускарл, усаживая старшего товарища вместе с копьём на скамью и хватаясь за вёсла. – Слава Хеммингу! Харовингам слава!
– Слава! Слава!
Скандируя одно и то же раз за разом, дружинники отчалили, направляя лодку прочь от ярлова флота и Ледяной Глотки, со дна которой поднялся Бьяргнир Пожиратель Гор, змей, восставший от многовекового сна, распутавший узлы, высвободившийся из заточения. Хемминг, сердце которого переполняло горе от разлуки с внуком – ведь он ещё столько ему не поведал, столько не показал! – помахал уплывающим широкой морщинистой ладонью. Прикрыв глаза, владыка тяжело вздохнул и вернулся на скамью кормчего, взявшись за руль, отвязав верёвку и направив драккар к тому месту, где мгновение назад скрылось змеечудище. Зазвучал сигнальный рог, перепорученный другому хускарлу. Драккары начали перестраиваться, готовясь к своей последней битве.
– Деда! – пронзительно закричал Лейф на отходящей всё дальше и дальше парусной лодке, едва не бросившись в море – мальчика удержал сидящий на корме Онунд. – Деда! Что будет с дедушкой? Я не хочу его оставлять! Деда, деда!
– Что бы ни случилось, ярл… Хар примет его в своих чертогах, как достойнейшего. – едва смог выдавить из себя старый соратник Дубового Ярла, прижимая порученного ему внука к кольчужной груди; по сухим щекам Онунда покатились слёзы, которые уже не сдерживали и отчаянно гребущие Храфн и Краки. – Как достойнейшего…
Мрачным предвестником разнёсся по воде гром сотни тысяч чешуй-барабанов. Вспенились чёрные волны. Вдох – над водой вырастает тело змея, стаей чернокрылых птиц устремляются к нему стрелы, гарпуны, копья и сулицы с драккаров. Выдох – и усеянная снарядами тварь, точно мельничный жёрнов, перемалывает в труху ещё две ладьи, переворачивая третью.
– Боги, помогите нашему владыке. Не оставьте потомков Хара в час беды. Услышьте… – тихо молился Онунд, не отводя глаз от удаляющегося флота под командованием Дубового Ярла. – Великие, милосердные боги…
Злой насмешкой разнёсся над океаном торжествующий змеиный рёв. В этот раз Бьяргнир возник прямо под килем главного корабля: вцепившись клыками в широкое днище, оказавшееся шире гнилостного зёва, Пожиратель Гор поднял его над водой и, крутанув, швырнул в соседний драккар. Раздался треск ломающегося дерева и звон рвущихся снастей и парусов, крики умирающих воинов и прерывистые, беспорядочные сигналы горна на немногочисленных уцелевших кораблях, решивших разворачиваться, отступать. Силы были неравны. К тому же, миг назад погиб в жестоком столкновении двух кораблей Дубовый Ярл. А что есть войско без головы и знамени?..
Отступление было бессмысленно. Тварь настигала один корабль за другим, пожирала людей живьём, терзала борта и паруса, превращая воды над Ледяной Глоткой в поле разрушений и смерти.
Лейф, наблюдавший гибель всего дедова флота вместе с великим кормчим, не мог пошевелиться. Не мог отвести в сторону наполненных слезами глаз. Сидя на коленях у стенающего в бороду Онунда, мальчик до хрипоты бормотал лишь одно:
– Деда… деда…
Волны и ветер уносили фаеринг всё дальше и дальше от морского поля, усеянного покачивающимися среди кровавой пены обломками. Тучи, зарядив мелким колючим снегом, сгустились безмолвной скорбной хмарью над стихшим местом… нет, не битвы. Страшной бойни, учинённой злейшим врагом всех людей.
Три десятка зим назад… В тот день пробудился Бьяргнир Пожиратель Гор.
– Деда! Деда, а деда! А что с ярлом? Ну, что?
Настойчивые детские возгласы вывели Лейфа из глубокой задумчивости, оторвали его от воспоминаний об ужасных днях, захлестнувших внезапно и беспощадно, как приливные волны. Помотав свинцовой головой, избавившись от видений и переполняющих грудь тяжёлых чувств, Лейф Корабельщик осмотрелся по сторонам, чтобы понять, сколько он так просидел на камне, воскрешая в памяти события тридцатилетней давности.
Оказалось, что сравнительно недолго. Хакон и Торир, впрочем, уже успели намять друг другу бока, и теперь валялись поодаль, стараясь перевести дух и перечесть ушибы. Рядом же с бледным Харовингом стоял дородный, богато разодетый мужчина в летах, подле которого вертелся, очевидно, его внук, донимавший деда постоянными восклицаниями и вопросами.
– Де-е-еда-а-а! Что с ярлом-то? Что?
– Хёгни, если ты не уймёшься, я отправлю тебя домой, в Рекрабур, к родителям! – пропыхтел мужчина, с беспокойством разглядывающий ярла. – И брусничных пирожков за обедом ты не увидишь, как своих ушей!
– А вот и увижу! И уши увижу, и пирожки! – воскликнул недовольный внук, тут же постаравшись доказать деду свою правоту, потянув мочки ушей к щекам. – Вот и увижу! А в Рекрабур не хочу, там ску-у-ука! Пирожков хочу!
– Хар, дай мне сил и терпения… – взмолился мужчина, махнув рукой на неугомонного мальчишку и наклонившись к Харовингу. – Лейф, ты как? Не захворал ли часом? На тебе совсем лица нет!
– Рад видеть тебя, Олаф, – хмыкнул Корабельщик вместо прямого ответа, поднимаясь с опорой на копьё и ударяя по протянутой руке одного из гостей тинга в приветственном жесте, – и спасибо, что прибыл так скоро. Без тебя-то я и не мог начать совета.
– Тревожно как-то от тебя это слышать. Что-то случилось? Что-то… с Раннвейг? – спросил мужчина, похмурнев.
Перед Лейфом стоял никто иной, как Олаф Домоправитель. Олаф был весьма мудрым, уважаемым и справедливым, но ушедшим на покой несколько зим назад владыкой Рекрабура, второго по величине города на Севере. Жил он теперь на богатом хуторе к востоку от Хродеборга, и славен был тем, что дочерью ему приходилась Раннвейг, а сыном – Стюрбьёрн Бычий Лоб, нынешний рекрабурский ярл. Подле Домоправителя вертелся неугомонный Хёгни Стюрбьёрнссон, его родной внук, отданный старику на воспитание. Или, скорее, в наказание.
Олаф был хорошо осведомлён о болезни дочери и о терзаниях её супруга-Харовинга. Он помогал чете в силу своих возможностей, привлекая к этому и Лейфова шурина – ярла Стюрбьёрна. Нрав у того, впрочем, был прескверный, а сердце – чёрствое. Бычий Лоб постоянно воевал с изгнанниками за Ледником Кочующих Китов, охотился, грызся с женой и пировал. Времени у него не было даже на воспитание сына. Не то, что на заботу о делах сестры и безутешного зятя…
– С ней всё в порядке… насколько это возможно с её недугом. – вздохнул ярл. – На самом деле, дорогой тесть, я послал за тобой, чтобы поведать совсем о других делах. Наш славный скальд, Хакон, выискал то, что может исцелить Раннвейг. Но добыть это будет не так-то просто.
– И ты, вестимо, расскажешь о том на тинге? – взбодрился Домоправитель, осчастливленный словами зятя. – Можешь рассчитывать на любую мою помощь. Мою – и Рекрабура!
– Благодарю тебя, Олаф. Помощь и правда не помешает.
– Как я рад! Ох, Лейф… В тот день, когда я отдавал свою птичку в твоё гнездо, я и подумать не мог, что так повезёт ей с защитником! – приговаривал старик, утирая скупые слёзы отцовской радости. – Что бы с нею теперь было, коль не ты? А уж вместе… вместе мы любое снадобье отыщем, о чём бы там Красноуст ни напел!
– Я тоже очень хочу в это верить, – сдержанно заметил Лейф, у которого от одних воспоминаний о морском змее и необходимости добыть его сердце по коже бежали мурашки. – Хакон, Торир! Вы уже наигрались? Коли так, то вытряхивайте траву из одежд и волос, и тащите за мной свои непутёвые телеса! И только попробуйте ещё раз опозорить двор Харовингов перед тингом и гостями! Право слово, как малые дети…
Скальд и воевода, пристыженные, наконец поднялись с земли, отряхиваясь и отплёвываясь. Сын Трюггви демонстративно отошёл на несколько шагов от Красноуста и встал по правую руку от ярла. Старый сказитель, не видевший этого, но хорошо почувствовавший, недовольно крякнул и довольно быстро ухватился за край плаща владыки, служивший ему ориентиром. Наконец, процессия из пяти человек – Лейфа, Олафа и его внука, Торира и Хакона, – выдвинулась на почётное место на самой вершине Холма Тинга.
Место для великих советов было выбрано не случайно. То тут, то там на пути посреди вереска и ковыля вздымались рунические камни. Одни едва достигали пояса, другие же наверняка могли заслонить молодое деревце. Некоторые из камней почти стёрлись благодаря дыханию времени, однако на остальных алели руны и затейливые рисунки. В них были увековечены великие битвы, славные деяния и имена предков. Потомки Хара не рыли могил – умерших вместе с дарами либо отправляли в море на лодке, либо сжигали на погребальном костре. Поэтому рунический камень, поставленный в полях у Холма Тинга, был лучшим способом сохранить память о чём-то или о ком-то выдающемся на века. Сразу после саг и песен, разумеется.
Таким образом, Холм, усеянный памятниками, был излюбленным местом как ныне живущих, так и их предков. Это место утопало в славе. Казалось, мудрые советы и верные решения придут в голову сами собой посреди здешних гранитов, высоких трав и вольных ветров, прибывавших в Хродеборг и его окрестности со всех сторон света. В перерывы между тингами люди приходили сюда поразмышлять, попросить совета у предков, просто побыть в тишине, наслаждаясь раздольем этого величественного места. Сами тинги здесь проходили всегда очень бойко и плодотворно, позволяя принять добрые законы и справедливо рассудить многолетние тяжбы.
Для тех, кто не верил в могущество Каменных Богов, это место было по-своему священно.
Поднявшись на холм и положив ладонь на холодный камень, изображавший сражение Дубового Ярла и его флота с чудовищным Бьяргниром, Лейф вздохнул, выставил вперёд копьё и оглядел собравшихся с той высоты, на которой стоял. На тинг пришли люди разного достатка и возраста, и пришли они огромною толпою. Не нашлось бы такого кустика клевера, который не был бы заслонён чьим-нибудь плащом или сапогом. Не сыскалось бы такого ветерка, который не подхватил бы чьего-нибудь говора, кашля или задумчивого бормотания.
Удовлетворённо кивнув, повелитель Хродеборга ступил вперёд, упёр Харабанар в землю возле пяты, поднял левую ладонь к небу и громко, раскатисто объявил:
– Именем Хара, я объявляю о начале тинга! Да будут слова, сказанные сегодня, мудрыми и откровенными, и да будет наказана и предана забвенью любая ложь и клевета.
После этих слов слуги, следуя давней традиции, выкатили на поле несколько бочек священного орехового мёда, право варить который принадлежало исключительно дому Харовингов. Выбив крышки и вооружившись рогами, братинами и черпаками, слуги стали спешно наполнять посуду благородным нектаром, подавая его всем, кто присутствовал нынче на тинге. Рог ярла наполнил тот, кому была дарована эта привилегия: сам Торир-воевода, преклонив колено, зачерпнул мёд из бочки и подал напиток своему владыке. Подняв сосуд высоко над головой, Лейф грянул копьём о землю и воскликнул:
– Skål!
– Skål! – ответил в едином порыве Холм, вздымая над головой чаши, полные мёда. – Skål! Слава ярлу, Харовингам слава!
Раздался стук дерева о дерево, рога о рог, звон серебра о золото. Собравшиеся опорожняли посуду, после переворачивая её вверх дном и проверяя, чтобы ни капли лишней не утекло. Олаф дал хлебнуть мёда даже своему внуку. Несмотря на то, что Хёгни был ещё не в том возрасте, чтобы принимать полноправное участие в тинге, дед считал, что приобщить взбалмошного мальчонку к традициям будет полезно.
Когда с достойные мужи покончили с ритуалом, выпили причитавшийся глоток священного хмеля, а бороды и усы утёрли, ярл вновь кивнул народу и расположился на установленном для него кресле, покрытом шкурами. Люди стали тесниться, подвигаться вперёд, повыше, поближе к верхушке Холма. Всякий желал послушать Лейфово слово.
– Долго возле ограды не вейся, недругом чтоб не казаться, сразу в ворота стучись. – начал ярл тяжёлую речь с одной из бесчисленных пословиц. – И я, люди добрые, следуя этому совету, не буду понапрасну тратить ваше время. Думается мне, что всякому, кто пришёл сюда нынче, известно о том, какая беда постигла мой дом. Дом Харовингов.
По советникам волною прошёл тихий говор. Мужчины мяли в руках шапки, теребили плащи, задумчиво отводили глаза. Лейф не прогадал: каждый ведал, что занедужила прекрасная Раннвейг. Многие вызывались помочь найти снадобье. Никто не справился. Впрочем, и гнева владыки ни один человек так и не навлёк. Ярл был крайне требователен к себе, а потому в безуспешных поисках лекарства или толкового знахаря винил в первую очередь собственное имя.
– И в этот день я говорю не только о хвори своей доброй супруги. Я вспоминаю о беде, постигшей мой род три десятка зим назад. Об ужасе, который все позабыли, про который отмалчивались. Но ужас этот никуда не ушёл. – продолжил Корабельщик после краткого молчания. – Всем вам знакомо имя Бьяргнира Пожирателя Гор. Гнилостного змея, с которым боролся ещё сам Хар… и которого, как выяснил мой дед, нашему предку погубить не удалось.
Говор в толпе сменился с тихого и растерянного на обеспокоенный, удивлённый. В самом деле – о змее никто не заикался с тех самых пор, как флот Дубового Ярла сгинул над Ледяной Глоткой, и с морских просторов в сопровождении трёх хускарлов вернулся лишь его перепуганный до смерти внук. Пожиратель Гор в тот день как в воду канул – и в прямом смысле, и образно. Ни рыбаки из Хродеборга, ни моряки из Рекрабура не нашли ничего, кроме множества обломков да остатков парусов и снастей, некогда принадлежавших самому грозному морскому воинству всего Севера. Никаких следов тысячелетнего чудовища, сотворившего этот кошмар. Казалось, Бьяргнир явился лишь за тем, чтобы унести на дно Хемминга и всю его дружину. Некоторые в Хродеборге даже усомнились поначалу в правдивости вестей о пробуждении древней нечисти, решив свалить всё на поражение от мечей и топоров изгнанников из Утхейма. Впрочем, решительные действия совета при юном тогда ещё Лейфе позволили взять верх над ситуацией, воспеть Дубового Ярла, как героя, отдавшего жизнь за Хродеборг и своих потомков в битве с чудищем, а также успокоить встревоженный народ.
Впрочем, то были дела давно минувших дней. И Корабельщик нынче бередил старые раны, о которых уже успели позабыть многие.
– Вот уже тридцать зим лежат тяжким грузом на моих плечах несвершённая месть и несмытый позор, – вздохнул ярл, – вот уже третий месяц моя жена гаснет на глазах у всего Хродеборга. Но в трудный час прибыл к нам с далёкого хутора скальд, чьё имя и голос знают и помнят по всем сторонам света! Хакон Красноуст, потомок Браги Рунопевца, верный друг моего дома и славный советчик, поведавший мне вчера, как одним силком изловить двух птиц. Теперь он будет держать речь. Внимайте!
Слепой сказитель, задев ненароком кресло Лейфа, выступил вперёд, направив кончик носа туда, откуда доносился встревоженный ропот. Тинг мигом стих, затаил дыхание, приготовился слушать того, чьё слово почиталось так же, как ярлово. И Хакон поведал всё. Он говорил о резьбе на камнях и об отличиях в слоге песен, передающихся из уст в уста. Молвил и о соке змеиного сердца, в котором крылось долгожданное исцеление и праведное отмщение. В завершение своих слов скальд спел о рождении и подвигах Хара, о его отказе спастись, жертвуя другими, и о его наследстве. «Песнь двух воронов» разнёс по Холму Тинга непокорный ветер, и отголоски её осели на древних памятниках и в сердцах людей, чьё замершее в миг дыхание рассеялось меж высоких трав.
– Вы знаете, люди, что слово это не моё, а Рунопевца! Знаете так же, какой силой он обладал, и что всегда при том рёк правду, завещав скальдам не изменять этой традиции во веки веков! – уверенно завершил своё выступление старик, голосу и запалу которого могли бы позавидовать и хродеборгские юноши. – Я всё сказал. Дальше слово за нашим владыкой. Внемлите!
Лейф поднялся с кресла и сделал три шага вперёд. Вновь ударив Харабанаром оземь, ярл молвил:
– Со мной лишь песни скальда, долг мести, жажда спасти свою любимую да слава предков. Копьё я обращу против недобитой твари, свившейся в тугие кольца где-то на дне океана. На кораблях своих я отправлюсь искать поганого змея и его чудотворное сердце. Вы же, мужи Хродеборга, можете остаться на берегу, и я вас в том не упрекну – то моя месть и моя супруга. А можете…
– Я отправлюсь с тобой, ярл! – выпалил рыжебородый Кнуд Калёная Секира, потрясая в воздухе огромным топором, на древко которого он до того опирался. – Мой дед сгинул в тот день вместе с Хеммингом! Все о позабыли о злодействах змея… Но я не позабуду никогда. Уж сколько лет я мечтаю попортить ядовитому ублюдку чешую!
– Наши мечи с тобой, Лейф! – заявили братья Греттир и Гисли Эйнарссоны, демонстрируя толпе клинки в ладно сработанных ножнах. – Сколько Харовинги служили Хродеборгу, столько нам и во век не сослужить. Довершим дело Хара!
– Ярл, возьми и меня с сыном на драккары!
– Можешь положиться на моё копьё, внук Хемминга! Долго ж мы собирались в этот поход…
– А когда плывём? Я жене-то сказать успею?
– Изведём змеиное племя! Долой чудовищ, им место в Ледяной Глотке! Слава ярлу, Харовингам слава!
Лейф, не успевший договорить, уже не мог удержать вспыхнувшего в толпе пожара. Народ распалялся, забывая обо всём, грозно потрясая оружием и бородами, топча примятую ветром траву. Тинг превратился в одно сплошное проклятие в сторону Пожирателя Гор и единую хвалу, обращённую к дому ярла.
Олаф Домоправитель утирал шерстяным рукавом слезящиеся от радости глаза. Хёгни Стюрбьёрнссон радостно кричал и прыгал вместе со всеми, надеясь, разумеется, на то, что взрослые возьмут его с собою в военный поход. Хакон Красноуст довольно улыбался, как кот, наевшийся сливок – он снова был нужен людям, ему опять внимали, его идея преобразилась, став призывом к славному походу, о котором, вестимо, будет сложен не один десяток саг и песен. И на вершине этого списка будут его сказания.
Мрачным оставался один лишь Торир-воевода. Хмуря густые брови цвета спелой пшеницы, соратник ярла выступил вперёд и, попросив у тинга внимания поднятой к небу ладонью, произнёс:
– Теперь скажу я, Торир, сын Трюггви Лысого. Поход – дело славное, спору нет, но даже в походе не годится забывать о доме. Уж я-то знаю – сколько морей мы с ярлом избороздили, сколько лодок утхеймской погани пустили ко дну! И вот что я хочу сказать: кто ж управится с Хродеборгом, покуда ярла не будет?
– А почему в прежних походах тебя это не тревожило, Торир? А? – поинтересовался Кнуд Калёная Секира.
– А потому, что прежде мы всегда ведали, когда вернёмся. Неделя. Две или три. А теперь? Одному Хару известно, сколько будем мы гоняться за этой скотиной… и отыщем ли вообще. Что думаешь, Лейф?
Корабельщик, чей лик всё так же лучился спокойствием и уверенностью, положил конец копья на плечо, потёр ладони, а затем дал ответ воеводе:
– Ты прав, Торир. Я о том, конечно, задумывался, ибо не может добрый владыка оставить свой родной двор без присмотра и стражи. И потому рассудил я так: в поход пойдёт лишь три сотни человек, коль столько наберётся.
– Почему так? В Хродеборге и семь, и десять сотен мужей отыщется, что Пожирателю, тьфу, захотят сломить хребет! – выпалил Греттир Эйнарссон.
– Видно, сын Эйнара, что морем ты никогда не ходил. – покачал головой Лейф. – Всё потому, что на двенадцати самых быстроходных ладьях моего флота уместится ровно три сотни человек. Ни больше ни меньше. Их я определю честно – жребием. Тот, кто останется, будет хранить наши земли.
– Ты собираешься брать только быстроходные драккары? – уточнил Торир, почесав подбородок под плотными зарослями золотой бороды.
– Да. Я видел, какая польза от больших кораблей супротив змея. – хмыкнул владыка. – Никакая. Со мной отправится сорок семь мужей из числа хускарлов. Последуешь за мной и ты, их воевода, а также Хакон, коему я поклялся на кольце. Оставшиеся две сотни и пять десятков воинов будут приняты в морскую дружину из числа добровольцев.
Красноуст, услыхав своё имя, едва заметно качнул головой. При всём своём высокомерии и взбалмошности, он был искренне признателен ярлу за то, что тот не запамятовал о клятве, принесённой старому слепцу. А вот среди членов тинга началось волнение. Кто займёт желанное место на борту ладьи в походе за славой? Кто останется на берегу, обделённый подвигами и местью?..
– Что же, я тебя услышал, Лейф, – нехотя принял Торир слова ярла, – а что насчёт того, кто будет заправлять Хродеборгом и вершить суд, покуда мы гоняемся по девяти морям за этим недобитком? М?
– Это решать тингу. – пожал плечами Корабельщик. – На этом месте, на самом первом собрании Хару и его роду доверили правление Хродеборгом. Защиту первого бурга от чудовищ. И ныне тингу придётся выбирать того, кто позаботится о дворе и землях ярла, покуда меня не будет. Однако, прежде чем начнётся обсуждение, я хотел бы сразу предложить своего человека на это место. Довериться моему слову и выбору иль нет – дело каждого.