Бьяргнир Пожиратель Гор
С этими словами владыка опустил ладонь на плечо стоящего рядом тестя, чем привёл того в замешательство. Очевидно, посланцы Лейфа не сообщили Домоправителю о том, с каким именно намерением зять приглашает родича на тинг. Теперь старик мог лишь хлопать широко раскрытыми глазами, обращая широкое лицо, побелённое сединой кустистых бровей и приглаженных гребешком усов, то к Лейфу, то к собравшемуся на Холме народу.
– Вряд ли найдётся такой человек, который не знает Олафа Домоправителя! Отец моей Раннвейг, некогда ярл Рекрабура, благодаря которому между его землями и Хродеборгом укрепилась дружба. Да что там – я вижу среди вас многих, кто служил Олафу! – усмехнулся ярл.
– Верно говоришь! Олаф был добрым владыкой. Не то, что его сын… – горько вздохнул Гнуп Воришка, которому отрезали ухо и наделили позорной кличкой из-за ошибки на суде ярла Стюрбьёрна Олафссона, перебравшего в тот день тёмного елового эля. – Вслед за Домоправителем я и уплыл на эти земли. И, скажу вам как на духу, не жалуюсь!
– Коли ярл тестю доверяет, то и я поверю! Пусть остаётся за нашими домами приглядывать! – решительно кивнул Кнуд Калёная Секира.
– А мне Олаф на ярловой свадьбе зуб кубком выбил! Крепкая же у него рука, ха-ха-ха! – расхохотался Ржаной Ивар, салютуя Домоправителю медовой чашей. – Такой лапищей он власть в Хродеборге точно удержит. Верю ему!
– И я верю! Уж всяко лучше, чем моему соседу, Бруси, Харовы земли и дворы на попеченье оставлять!
– Я тебя сейчас оставлю с пробитым теменем на попеченье в хате! А ну иди сюда!
Сцепившихся соседей никто не бросился разнимать. Драки были на тинге обычным делом. Вместо этого жители Хродеборга и его окрестностей принялись бурно отдавать свои голоса за Олафа Домоправителя, пока тот лишь разводил руками и бурчал в сторону Лейфа ругательства.
– Вот ведь зятёк подсобил… Мало мне Хёгни на шее, да? Теперь ещё и Хродеборг повесили?
– Никому не могу я доверить заботу о Раннвейг и моих землях так, как тебе, Олаф. – со всей серьёзностью заметил Корабельщик, наклонившись к уху тестя. – В первую очередь – о Раннвейг. Она сама не своя последние дни… и всё твердит о смерти. Прошу. Ты нужен мне. Ты нужен ей.
– А известить меня ты не подумал? А? Грх…
– Ты бы отказался.
– Почём знаешь?
– Лишь горизонт оглядев, о волнах суди. Не выведать воли морской у дров в очаге. – изрёк ещё одну древнюю мудрость Лейф. – Ты бы точно отказался, если б не знал всей сути того, о чём будут говорить на тинге. И что тогда? Мне пришлось бы приказать хускарлам тащить родного тестя на Холм, перекинутым через седло?
– Хе-хе, а я бы посмотрел на то, как дедушку на коне увозят к дяде Лейфу! – залился смехом Хёгни, схватившись за живот и запрокинув белобрысую голову. – Вот была бы потеха! Хе-хе-хе!
– Ах ты негодник! – взъярился Домоправитель, щёлкнув дерзкого мальчишку по носу. – Месяц проведёшь без брусничных пирожков! И как дома будем – ух я хворостины не пожалею, помяни моё слово!
– Дядя! Скажи деду, чтоб смиловался! – взмолился Хёгни, потирая нос.
– Увы. Твой дед мудрей и старше меня. И я могу лишь просить его о чём-то. – развёл руками Корабельщик. – Не говорить, не приказывать. Прими свою участь, юноша.
– Ай, да катитесь вы оба к великанам! – замахал руками отец Раннвейг. – Так и быть, Лейф, я не откажу. Коли такое дело…
– Вы слышали Олафа! – тут же воскликнул ярл, обращаясь к тингу. – Он готов взять Хродеборг под своё крыло на время похода! А вы? Готовы признать его?
– Готовы!
– Спрашиваешь, ярл! Уж всё решено!
– Да! Признаем Домоправителя! Пусть наместничает!
– Пускай бургом заправляет!
Послышался одобрительный гвалт, пересилить который не смог бы и летящий с моря ветер. Высокие травы радостно качались, словно приветствуя принятые на совете решения, явных противников которых так и не нашлось. Ярл из рода Харовингов трижды ударил легендарным копьём о землю, знаменуя тем самым завершение тинга и давая слугам знак выкатить новые бочки, пахнущие лесным орехом и медоносными бортями.
Участия в общем ликовании не принимал лишь Торир-воевода, задумчиво поглаживающий густую золотую бороду.
* * *– Ты решил не ходить на пир? После тинга он всегда бывает.
– Нет. Хотел побыть с тобой. С детьми. Сигню…?
– Сегодня утром жар спал. Она тут же побежала от кроватки до очага. Служанка, что набивала подушки, едва успела её остановить.
Торир, удовлетворённый тем, что младшая из трёх его дочерей пошла на поправку после долгой болезни, снова опустил взгляд, нарочно задержав его на кубке с элем, оседающим на глиняных стенках бледной пеной, и миске с недоеденным цыплёнком, запечённым с черносливом. Смотреть на мрачную супругу, напоминающую нынче ель в лесу поздней осенью, было слишком тяжело. Хотелось скрыться от её взгляда. Слова не шли на ум и растворялись на языке, горча, заставляя кривить губы.
– Как мои сыновья? – поинтересовался воевода, чтобы хоть как-то развеять тяжёлый туман воцарившегося в его доме молчания.
– Бьярни опять поколотил Ньяля. Не поделили пряник. А Ньяль… совсем не может постоять за себя. Весь в отца.
Торир опустил тяжёлый молот кулака на наковальню резного стола. Посуда загрохотала, несколько мисок скатилось на пол. Благо, они были вырезаны из дерева, а потому за грохотом не последовало дребезга бьющейся глины.
– Я не потерплю таких речей. Даже из твоих уст. – мрачно заметил Торир, исподлобья взглянув на супругу, которая даже не дрогнула.
– Скажешь, что я не права, муженёк? А кто сегодня ушёл с тинга, снова поджав свой хвост, как побитая собака? Мало ты на своём веку пресмыкался в тени Харовинга, этого самодура на тёсаном кресле! Может, ты и из-за Хакона так лютуешь, потому что всё, что он про тебя говорит – правда? И про твоих покойных родителей…
Воевода, резко встав из-за стола, подошёл к жене и наотмашь ударил её по лицу. Хозяйка ахнула и упала на пол, однако тут же упёрлась коленями в доски и отползла в сторону, прижав ладонь к горящей щеке.
– Прикуси свой язык, женщина. – прорычал Торир, плотно сжимая губы. – Я сыт по горло твоими укорами! Чтоб ты мне тут ещё вспоминала об этом слепом угре!
– Меня колотить тебе удаётся явно лучше, чем незрячего старика! – с усмешкой прошипела Торирова жена, подсасывая разбитый краешек губы. – Про нашего ярла я и вовсе молчу. Храбрый сын Трюггви готов хоть соль слизывать с подошвы Лейфа Корабельщика!
Воевода вновь замахнулся на супругу, однако та ловко извернулась, схватила стоящий у скамьи расписной горшок и запустила в голову мужа. Раздался запоздавший в этот вечер треск посуды, разлетевшейся на куски после встречи с черепом Торира. Пошатнувшись, едва устояв на ногах и опершись на край стола, Трюггвассон с нескрываемой ненавистью взглянул на спутницу своей несладкой жизни.
– Чего ты от меня хочешь? По чём изводишь каждый раз, как я переступлю порог? Зачем… зачем доводишь до этого?
– Я? Довожу? Взгляни на себя, сын Трюггви! Ты слаб и жалок, и гнев на самого себя изливаешь, поколачивая жену. Я уже отчаялась! Тебе не помочь! – прокричала хозяйка, заламывая руки. – Ты никогда меня не слушал. Ни прежде, ни теперь. И совсем скоро помрёшь вместе со своим юродивым ярлом в брюхе у морского чудовища. Помяни моё слово, Торир! Хотя… может, оно и к лучшему.
– Вот я бы тебя осчастливил, коли б сдох! – злобно усмехнулся воевода, утирая тыльной стороной ладони кровавую росу с разбитой горшком брови.
– Пожалуй, жизнь моя и правда стала бы во сто раз лучше! Но ещё лучше она могла бы быть, коль ты б хоть раз меня послушал!
Заревев, точно пробудившийся вулкан, сын Трюггви в приступе ярости смахнул со стола всю посуду, и та цветным дождём вместе с пищей полетела вниз, звучно ударяясь о доски пола и вытоптанные шкуры.
– Чего тебе не хватает? Мой дом во всём Хродеборге уступает лишь палатам ярла! У нас полны бараки слуг, загоны – скота, амбары – зерна! Я правлю Лейфовой дружиной и вожу его ладьи по морю! Чем ты обделена? Чем?! – кричал Торир, разбивая кулаки о стол и бревенчатые стены.
– Ярл-сумасброд, которого своим словом посадил на трон мертвец из моря, заправляет всем: землями, бондами, тобой… Твоей верностью, твоей жизнью! Скажет пойти в глотку к Бьяргниру – и ты шагнёшь, не колеблясь! Ты не думаешь о семье! Обо мне, о детях… Никогда не думал! Всё, что есть в твоём жалком бытье – это служение Корабельщику и его дрянным прихотям!
– И что прикажешь сделать? Убить его?!
Дом наполнился звонким, как трескающееся стекло, женским смехом. Торир, осознав, что он только что сказал, нетвёрдо шагнул назад, прижав ладонь к подбородку. Подняв на мужа тёмные глаза, блестящие от выступивших слёз, хозяйка прошептала:
– Вот видишь… Ты и без меня знаешь ответ. Он сам просится тебе на язык. Но ты слишком слаб, слишком жалок, чтобы признать это. Принять это. Сделать, наконец!
– Замолчи… замолчи, женщина. – прохрипел воевода, мысли в голове которого пустились в безудержный пляс.
– Мама! Мама, у папы кровь? Он ударился? Почему вы кричите?
Торир и его жена одновременно повернулись в ту сторону, откуда доносился слабенький детский голосок. Из-за покачивающегося ковра, служившего пограничьем между спальней и гридней, выглядывала маленькая девочка в одной лишь длинной льняной рубашке, разбуженная криками взрослых. То была средняя дочь воеводы, Тира.
– Папа упал, милая, – попыталась успокоить девочку мать, поднявшись с пола и взяв Тиру на руки, – он последнее время часто спотыкается… Боюсь, ещё одно такое падение – и он уж не поднимется!
– Как Бьярни, когда он сломал ногу? Ну, когда полез на дуб? – поинтересовалась девочка. – Бьярни было больно, он плакал! Я не хочу, чтобы папе было больно!
– Всё зависит от него, моя пчёлка. Только от него.
Бросив на мужа взгляд, полный не то горькой злобы, не то бессилия и отчаяния, хозяйка скрылась вместе с дочерью за пологом, оставив Торира наедине с разбросанными ножами, вилками и черепками. Не в силах больше оставаться дома, воевода развернулся и, пошатываясь от плывущих перед глазами звёзд, вышел за порог, хлопнув тяжёлой дверью.
На дворе погода ярилась так же, как недавно гневался сам Трюггвассон. Чёрные тучи низвергали на землю потоки дождя, тут же присыпая рождённые ненастьем лужи и грязь колючим снегом, таящим, стоило ему лишь коснуться любой поверхности. Торир, убрав с лица мигом намокшие и прилипшие к коже пряди, тяжело вздохнул, подставляя горящий лоб студёному ливню. Холодная вода смешалась с горячей кровью, всё ещё сочащейся из разбитой брови.
Торир, сын Трюггви Лысого, никогда не был счастлив в браке. С самого первого дня супружества дни его наполнились горьким сумраком. Женившись по указке властолюбивого отца, тогда ещё служившего и советовавшего юному Лей-фу, севшему на трон Хродеборга после смерти деда, молодой дружинник стремился как можно меньше времени проводить дома, отдавая всего себя походам, сражениям с утхеймцами, возведению крепостей, укреплению флота. В общем, всему тому, что гордо именовалось «служением». Редкими проблесками счастья в родных палатах были дни рождения его отпрысков: двух сыновей и трёх дочек, которых Торир любил куда крепче их матери. Поначалу супруге было всё равно, однако с годами её безразличие дало побег ненависти. Каждый визит воеводы к домашнему очагу заканчивался ссорой, а иногда – дракой. На службе же воевода никогда не показывал ни словом, ни жестом, ни взглядом того, что деялось у него в семействе. Сам Лейф, считавший сына Трюггви вернейшим из друзей, не подозревал, как горько живётся предводителю его хускарлов.
Усталым движением упавшей ладони Торир смахнул скопившуюся на бровях, в бороде и усах влагу. Затуманенный взор его невольно обратился к возвышению, на котором посреди бури горел тёплыми огнями чертог Харовингов. Там сейчас наверняка вовсю гремит славный пир…
«Папа упал, милая, он последнее время часто спотыкается… Боюсь, ещё одно такое падение – и он уж не поднимется!».
* * *На лице ярла впервые за долгое время красовалась улыбка. Не кривая ухмылка, не оскал, а искренняя улыбка, исполненная долгожданной радости. Не слишком широкая… но всё-таки!
Средь туч забрезжил свет солнца. Появилась надежда. Призрачная, овеянная кошмарами прошлого и смертельными опасностями будущего, требующая высочайшей ответственности… но всё же надежда!
Прикрыв глаза, Корабельщик медленно вращал кистью, катая ореховый мёд по стенкам рога. Он внимательно слушал, как верные хускарлы на пиру обсуждают грядущий поход и решают, кто из их числа отправится вместе с владыкой. Выбирать решили жребием, как и добровольцев среди вольных ратников Хродеборга. Сотня с лишком лент, собранных юными северянками. Сорок семь синих, остальные белые. Тот, кто тянул синюю ленточку, отправлялся в поход вместе с ярлом. Те же, кому попадалась белая, становились под начало Олафа Домоправителя, сидящего у блюда с брусничными пирожками, и продолжали хранить Хродеборг и его жителей.
Мешок для жребия, куда были сложены ленты, должен был носить Торир Трюггвассон. Но на пиру его не было – сославшись на желание провести последние дни перед походом с женой и детьми, он ушёл сразу после торжественного завершения тинга. Поэтому мешок вручили Хакону Красноусту, отзывавшемуся на голоса хускарлов и направлявшемуся в соответствующую сторону пиршественного зала. Слепец с громким и весьма красноречивым недовольством встретил это назначение, ибо за столом остывало его подогретое вино. Однако деваться было некуда. Он по собственной воле прибыл в палаты ярла и заставил того дать клятву на кольце, и посему теперь должен был подчиняться его указам.
Раннвейг, почтившая пир своим присутствием, безмолвствовала, сидя, как обычно, по левую руку от мужа. Она была всё так же бледна и печальна. Тем не менее, кое-что Лейфа в поведении супруги всё-таки удивляло. Приподняв потяжелевшие от мёда веки, Харовинг покосился на жену и еле слышно произнёс:
– Я думал, что когда ты узнаешь о моём решении, о тинге, ты… ну…
– Что? Буду вас отговаривать, мой ярл? Просить остаться, не идти на верную гибель?
– Хм, ну… в общем, да. – замялся Лейф, краем глаза наблюдая за тем, как один из хускарлов, вытянув белую ленту, разочарованно разбивает о лоб кубок с грушевым сидром.
– Это бесполезно. Вы ведь уже всё решили. И народ всё решил. А я… а я… очень устала. – вздохнула ярлскона, опустив красиво очерченный подбородок к редко вздымающейся от тихого дыхания груди, украшенной серебром и янтарём подаренного супругом ожерелья.
– Послушай, Раннвейг. Я…
– Видимо, такую горькую судьбу уготовили нам боги. Видимо, кто-то из нас отправится к ним раньше, и изменить это никому не под силу. – тоскливо продолжила девушка. – Будь у меня хоть на песчинку побольше смелости да сил в достатке, и я вонзила бы себе нож в сердце! Бросилась бы на копьё! Лишь бы сберечь вас, муж мой… лишь бы не дать вам сгинуть в море!
Раннвейг Олафсдоттир тихо заплакала, опустив свой прекрасный лик ещё ниже. Задрожала, дождём рассыпав по плечам золотые пряди. Лейф покачал головой и наклонился к жене, мягко обнял её, опустил ладонь на затылок, прижав к себе. Она прильнула к нему в ответ, и дрожь её постепенно ушла. Хускарлы, продолжавшие тянуть жребий и молотить по столу рогами да кубками, не замечали этой сцены. Из всех собравшихся за ярлом и ярлсконой наблюдал лишь Олаф Домоправитель. Старик печально улыбался, глядя на снедаемую хворью, плачущую дочь… и на великого ярла, потомка Хара, утешающего её. Готового пойти на всё, чтобы помочь.
Ни на секунду бывший владыка Рекрабура не усомнился в том, что выдал старшую и прекраснейшую из своих дочерей за правильного человека.
– О смерти не думай: каждому срок свой отмерен до часа кончины. В штормах познаётся ладья, в борьбе – человек. – твёрдо и уверенно сказал Корабельщик, вплетая кончики пальцев в локоны любимой. – Я вернусь к тебе со снадобьем, любовь моя. И с победой. Всё, о чём я прошу – это вера. В меня… и в то, что ты будешь жить. Пообещай мне! Поклянись на кольце!
– Я… муж мой, я…
– Поклянись на кольце, Раннвейг! Только так ты не дашь мне сгинуть и убережёшься сама до возвращения кораблей! Поклянись мне! – горячо настаивал ярл, склонившись к самому уху супруги.
Дева, уронив последнюю слезу и утерев слегка порозовевшие щёки краем накидки, сняла узорчатое серебро обручального кольца и, крепко сжав его в дрожащих пальцах, зашептала:
– Я, Раннвейг из Рекрабура, дочь Олафа Домоправителя, даю тебе, муж мой, своё слово и крепкую клятву. Клятву в том, что буду верить в тебя и твою великую победу…
– И в то, что ты будешь жить, Раннвейг! В то, что мы одолеем твою болезнь! Скажи это!
– …равно как и в то, что ты исцелишь меня, и я буду жить. Да будут боги свидетелями, что слово моё нерушимо, и да буду я проклята, коли обману тебя.
Лейф, сжав горячими перстами холодные пальцы жены, выдохнул и удовлетворённо кивнул. Затем он раскрыл ладонь супруги, взял обручальное кольцо и мягко вернул его на место, надев на безымянный палец ярлсконы. В этот миг пиршественный зал содрогнулся от могучего вопля, подобного медвежьему рёву. Харальд Косматый, здоровенный темновласый хускарл, вытянул последнюю, сорок седьмую синюю ленту. Это означало, что жребий брошен, и судьбою выбраны те герои, которым суждено отправиться по голову Бьяргнира Пожирателя Гор.
– Всё! – крайне раздражённо буркнул Старейший из скальдов, добравшись до своего кресла не без помощи служанки и обессиленно рухнув в него. – К великанам такой отбор! И где только носит этого ишака Торира, который должен был лентами и хускарлами заниматься?! Пха!
– Без жребия не обойтись, старый друг. Сам понимаешь, если б я отбирал хускарлов лично, то мужи, на которых не указал мой перст, обиделись бы! А судьба… Ха, на неё не обидишься. Пред горнилом рока все равны. – с улыбкой заметил Корабельщик, продолжая держать ладони жены, грея и мягко пожимая их. – Испей вина да отведай горячих калачей с тающим маслом… Отдохни хорошенько. Ведь завтра тебе предстоит вручать жребий ещё двум сотням и пяти десяткам отважных бондов Хродеборга!
Хакон, закатив глаза, тяжело, обречённо застонал, как подбитый рогатиной вепрь. Эта беседа вызвала улыбку на лице Раннвейг, она тихо засмеялась, чего с ней не случалось уже очень давно. В ответ на это шире улыбнулся и её муж. Кажется, беспокоясь о супруге и его походе, ярлскона действительно стала верить в будущее. Мысли о болезни и смерти медленно отползли в тень.
– Я благодарен всем, кто нынче тянул жребий. И буду благодарен до конца времён. – сказал владыка из рода Харовингов, поднимаясь с трона и поправляя плащ на плече, а затем передавая опустевший рог виночерпию, наполнявшему посуду ярла в отсутствие воеводы. – Может показаться, что вся слава и почести достанутся тем, кто уйдёт со мною в море… Но это не так.
Расположившись лицом к длинному столу, за которым пировали его дружинники, а спиной – к жарко пылающему огню, на котором кипели котлы с мясом, ярл поднял ладони и продолжил:
– Тот, кто останется в Хродеборге, продолжит исполнять клятву, данную мне. Продолжит нести службу! Вы, братья, опора наших земель и моего рода. Вы храните порядок и благоденствие. И вы продолжите нести это бремя с честью. Так же, как несу его я. Так же, как будет нести его в моё отсутствие Олаф! Выпьем за это! Skål!
– Skål! – в один голос заревели хускарлы, вставая со скамей, вздымая к стропилам полные рога и чаши.
Хёгни Стюрбьёрнссон, пользуясь тем, что дед его отвлёкся, стащил с блюда три или четыре брусничных пирожка, сунув их за ворот рубахи. Вслед за этим он на четвереньках пробрался под столом к тому месту, где сидела Раннвейг, его тётя, забравшись на колени владычицы. Ярлскона тихо ахнула от неожиданности, однако уже в следующий миг обняла племянника. Тот с важным видом жевал добытые в бесстрашном набеге пирожки, слушая, о чём говорят взрослые.
Озорной сын её скверного брата, Стюрбьёрна, на которого мальчик вовсе не был похож ни нравом, ни повадками, всякий раз при встрече напоминал Раннвейг о том, что и у неё с Лейфом могли бы быть наследники… Так же, как напоминали о том игривые рыбки в саду за чертогом Харовингов.
Однако сейчас эта мысль почему-то не откликалась болью в сердце тоскующей из-за недуга девушки. Клятва, которую её заставил дать супруг, тот жар и решимость, с которой он шептал слова непоколебимой веры над ухом, сделали своё дело. Дочь Олафа Домоправителя сделала ещё шаг, отдаляясь от пропасти, в которой хищно скалилась смерть.
– Это, впрочем, ещё не всё, что я хотел сказать. – вздохнул ярл, отпив из вновь наполненного мёдом рога. – Поход за сердцем и головой Бьяргнира. Вот, что должно тревожить нас сейчас!
– Чего бояться этой твари? Пустим смрадного выродка на ремни! – прогремел Ёдур Хальвданссон, самый молодой из хускарлов, едва не попав кубком в плошку с опятами.
– А я бы на твоём месте всё-таки поостерёгся! – хмыкнул Лейф. – Заносчивость в море и в брани – вот худший ворог немудрого мужа. Из тех, кто ныне топчет льды, а не пирует вместе с Харом в залах предков, я один видел Пожирателя Гор своими глазами. Я знаю, на что способна эта тварь. Помню. И не забуду никогда.
В пиршественной зале воцарилось молчание. Многие из тех, кто нынче сидел за ярловым столом, три десятка зим назад были совсем ещё юнцами, как и их владыка. Тем не менее, в памяти у каждого запечатлелся день скорби. День тризны по сгинувшим в море пяти сотням отважнейших воинов, вступивших в неравный бой с древним змеем, совершенно неготовых к тому, что со дна Ледяной Глотки может что-то подняться. И не просто что-то. Бьяргнир был злейшим врагом Хара, а значит и всего рода людского.
– Славнейший из хускарлов моего деда, Онунд Китобой, бросился со скалы, как только я освоился на престоле и встал на ноги. Он не смог пережить увиденного. Не смог жить с тем, что ему пришлось оставить Дубового Ярла на растерзание чешуйчатой нечисти! – напомнил Лейф известную всем историю. – Храфн и Краки, гребцы, что спасли меня по указу Хемминга, сгорели в хате на одном из хуторов к югу от Хродеборга пятнадцать зим тому назад. Местный годи сообщил мне, что поджог, верно, свершён был изнутри. Стоит ли сказать вам ещё что-то на этот счёт?
Ярл помотал головой и сделал большой глоток мёда. Хускарлы безмолвно последовали его примеру. Тем самым они вновь поминали павших товарищей и предков.
– Тварь, по чью голову мы отправимся, коварна, опасна и живуча. Многие не вернутся из этого похода. Нам придётся сравниться в силах с самим Харом, чтобы одолеть чудище-змея и вернуться в Хродеборгсфьорд с его головой. Домой, к семьям, ко дворам и камням предков. – молвил владыка, крепко сжав кулаки, расхаживая из стороны в сторону и заглядывая в глаза каждому, кто этой ночью сидел за столом. – Теперь я спрошу вас ещё раз: вы готовы идти со мной за Пожирателем Гор? Готовы положить жизни, отдавая долг, исполняя клятву?
– Это долг каждого, кто пирует здесь, ярл! Мне жаль братьев, не попавших со мной на драккар. Я буду счастлив костью встать в глотке у выродка, проглотившего моего отца и двух дядьёв! – воскликнул Харальд Косматый, ломая толстую баранью кость, точно соломинку. – Смерть твари! Веди нас за собой, Лейф!
– Веди! Отмсти! Веди! Отмсти!
– Хвала Лейфу! Слава Харовингам!
Несмотря на мрачный рассказ ярла, настрой воителей ничем не отличался от того, которым встретили Корабельщика бонды на Холме Тинга. Лишний раз убедившись в преданности и рвении своих отважных воронов, волков да медведей, Харовинг с нескрываемой гордостью во взгляде сделал шаг вперёд и поднял рог так резко, что оттуда вылилась часть священного питья.
– Skål, братья! Skål, мои воины! – прогремел вождь, потрясая кулаком, распаляя пирующих. – Мы одолеем чудовище! Мы вернёмся домой! Предки улыбнутся нам из своих чертогов, довольные местью!
– Да! Да! Да! Skål! – гремела гридница.
Кричал весь собравшийся люд. Даже юный Хёгни – и тот голосил вместе с воинами и мореплавателями, отложив недоеденный пирожок. Раздавался звучный голос поднявшегося с кресла Хакона, мечтавшего о гибели Бьяргнира со дня его пробуждения – змей погубил Хемминга, которому Красноуст был обязан своим положением при дворе и множеством спетых саг. Хрипло выкрикивал слова Олаф, ударяя по столу кубком – сейчас он чувствовал себя дома поболе, чем в родном Рекрабуре, где хозяйничал его сын. Тихо шептала молитву Раннвейг, снова прося богов о помощи и милости. О том, чтобы они сберегли её мужа и всех, кто шёл за ним.
За стенами чертога владыки вовсю бушевало ненастье. Небеса гневались, не в силах дотянуться до славного пира ни трескучими росчерками молний, ни стонущими круговертями вьюги, ни сокрушительными шквалами мокреди.
Он пришёл в себя на холодной отмели, стоя по колено в воде, чёрной не то от растворённой в ней крови, не то от сгущающегося в воздухе мрака. Под стопами что-то зловеще скрежетало и перекатывалось, напоминая крупные шершавые камни. Из водной мути тут и там торчали сгнившие, поросшие водорослями и раковинами моллюсков остовы кораблей. Их полощущиеся на ветру, пожелтевшие и позеленевшие паруса были ещё одним доказательством того, что они лежат здесь уже не один десяток зим.