Бьяргнир Пожиратель Гор
– Время стёсывает слова ничуть не хуже, чем камни обкатываются морскими хлябями. – вздохнул Красноуст, пожимая сутулыми плечами. – Сегодня я спел самый древний, единственно верный слог Песни, ярл. Тот самый, по резьбе которого прошлись мои чуткие пальцы. Вместе с ушами они служат мне теперь вместо глаз. Всё было сказано так, как оно деялось.
– Что же это… выходит…
– Выходит, что Бьяргнир Пожиратель Гор в самом деле предлагал Хару отпустить его в обмен на сок своего сердца, способный стянуть любую рану, прогнать всякую боль. – заключил скальд вместо своего владыки, пребывающего в полной растерянности. – Это не кеннинг, ярл, и не пословица, я тщательно проверил, прежде чем плыть к тебе. Путь от порога до порога, знаешь ли, неблизкий…
– Во имя Харовых чресел, этого быть не может! И как мне в это поверить? Как?!
– Не веришь мне – так поверь Рунопевцу. Его словам не хочешь внять – так внемли змею. А коли и в его шипении усомнился, то уж подумай о своём предке, Харе, который не стал винить чудище во лжи, а по собственной воле отрёкся от сделки, зная при том, что капля крови змеиного сердца наверняка вернула бы его к жизни!
Красноуст услыхал, как со скрипом отодвинулось от пиршественного стола ярлово кресло. Раздались торопливые, беспорядочные шаги. Владыка, кажется, ходил то туда, то сюда, пытаясь принять слова старого слепца, поверить в них. Хакон же никуда не торопился и ни о чём особенно не волновался, время от времени поднося к пунцовому носу, напоминающему свёклу, глиняный кубок с вином.
– Ты загодя знал, что я тут же решусь, – неожиданно произнёс Лейф, остановившись, сложив руки за спиной, – что начну охоту. Любой ценой. Не только из-за лекарства для Раннвейг. Но и во имя мести.
– Знал, – кивнул скальд.
– Зачем заставил меня дать клятву?
– Хочу всё увидеть… – осёкшись, Хакон горько усмехнулся. – Всё услышать. Сам.
– Для чего тебе это? Дело гиблое. Даже Хар не смог прикончить змея.
– А ты, ярл… Ты сможешь! Закончишь начатое перво-предком! В твоих жилах течёт добрая кровь. Кровь героев. Ты можешь остудить голову, когда надобно. Удержать людей. Направить. Ты построил флот, которым, даю язык на отсечение, гордился бы сам Хемминг! О ладьях Корабельщика толковали даже в моей глуши! – не сдержался скальд, распалившись и поднявшись с сиденья, громко опустив кубок на стол. – Подумай о жене. Или хочешь и дальше скитаться по морям в поисках чудо-трав, зная прекрасно, что они не помогут? Только о том разговорами Хродеборг и полнится! Я знаю!
Корабельщику было нечего ответить. Оставалось лишь внимать, опустив непокорную голову, не склонявшуюся даже перед Каменными Богами.
– Спрашиваешь, для чего мне это? Быть может, ярл, это моё последнее плаванье. Быть может, плеч моих уже не коснутся влажные ветра следующей осени. – с нескрываемой горечью в голосе продолжил старик. – Я хочу быть рядом с тобой, когда поразишь ядозубого гада! Хочу сложить о том свою последнюю сагу, как Рунопевец сложил когда-то «Песнь двух воронов»! Хочу услышать… как хрипит в предсмертных муках то отродье, что сгубило столько народу. Хочу знать, что отмщён твой дед. И люд всего Севера.
После речей Хакона в длинном доме вновь воцарилась тишина, на этот раз нарушаемая лишь треском поленьев в очаге. Красноуст, скрестив руки на груди, ждал, что ответит ему ярл. Прислушивался. Тревожился впервые за вечер.
– Мудрому мужу сон тихий ночью ясную голову дарит наутро, – рассекла молчание ещё одна пословица владыки, – поэтому нам следует выспаться, старый друг. Завтра утром нас будет ждать тинг.
Сердце скальда исполнилось радости. Кожей он вновь почувствовал перемену в настроении ярла. На этот раз на устах Лейфа, вне всяких сомнений, царила столь редкая в последнее время улыбка.
* * *Небо было плотно укутано войлоком тяжёлых снежных облаков. Те, кто уже успел собраться на Холме Тинга, зябко покачивались в шерстяных плащах и звериных шкурах, переминаясь с ноги на ногу, давным-давно пропустив рассвет. Из-за туч восход солнца был неотличим от клубящейся с самого вечера заиндевелой тьмы.
Вершина Холма тихо рокотала, как приливная волна, от шёпота напряжённо беседующих друг с другом людей: молодых парней и стариков; воинов, рыболовов и землепашцев; тех, кто жил в Хродеборге, и тех, кто шёл со дворов и деревень за его пределами. Несмотря на то, что мужей на тинг собралось уже порядочно, народ всё прибывал и прибывал. То тут из-за высокой вересковой травы заспанный путник покажется, то там по каменистой тропе пройдут ещё двое…
Всем хотелось попасть на совет, созванный ярлом-Харовингом. Тинга не было уже очень давно. Кажется, с тех самых пор, как занедужила хродеборгская владычица. И повод нынче был весомый. С воззванием и важной вестью разъехались ярловы хускарлы по дальним землям ещё до того, как огненный шар солнца выбрался из ледяных волн на горизонте.
Никто, впрочем, толком не знал, какой вопрос на самом деле будет решать собрание вольных мужей. Знали только – быть тингу. И того вполне достаточно, чтобы проснуться затемно и отправиться в путь. Терять свой голос на совете, а уж тем более пропускать хоть что-то из судьбоносных для Хродеборга событий не хотелось никому.
– Давно не видел я столько люду на этом Холме, – задумчиво произнёс Торир-воевода, следуя за своим ярлом и бредущим по левую руку от него скальдом, – да и вообще…
– Да и вообще давно мы не созывали тинг. – закончил Лейф и согласно кивнул. – Впрочем, сегодня здесь будет сделан лишь один выбор.
– Какой же, ярл?
– Выбор того, кто останется вместо меня. Того, кто будет хранить Хродеборг, его земли… и Раннвейг до моего прибытия. Или до часа моей кончины и после неё. – владыка невозмутимо пожал плечами. – Претендент у меня уже есть, и я собираюсь его представить.
– Вот оно как? А я-то думал…
– Нет, Торир, решение о походе я принял ещё ночью. На тинг это выносить бессмысленно. Мы отправляемся через три дня на рассвете.
– Принял решение, хм… И решение это касается не только тебя, но и всей дружины. – сделал замечание воевода, подняв палец.
Лейф резко остановился – даже Хакон, державшийся за край плаща владыки, пошатнулся от этого рывка. Владыка встал полубоком к Ториру и прислонил Харабанар – древнее копьё, которое он нынче сжимал в руке, – к своему плечу. Приподняв тяжёлую тёмную бровь, ярл произнёс:
– Мне думалось, что дружина следует за дарителем колец не просто так. Что в тяжкую минуту ярл сможет опереться на неё, как я сейчас опираюсь на Харабанар. Что она примет его волю и последует за ним хоть в Ледяную Глотку. Ты думаешь иначе, Торир, сын Трюггви? Так выскажи свои сомнения.
Воевода почтительно склонил голову, прижав кулак к фибуле, что держала его плащ на груди, у самого сердца. Золотые космы старшего дружинника замерли в воздухе, упав со лба, ушей и висков.
– Ты прав, ярл, дружина готова идти за тобой хоть через ледники, хоть в жерло огненной горы. Однако долг мой – служить тебе не только делом, но и добрым советом. А мне, если позволишь, весь этот подвиг кажется…
В разговор владыки и его верного соратника неожиданно вмешался Красноуст. Сложив руки на груди и сделав неуверенный шаг вперёд в ту сторону, где, по его оценке, должен был стоять Торир, скальд с усмешкой произнёс:
– Ну что ж, подсвинок старого хряка Трюггви, коль ты сомневаешься в решениях своего ярла, то, быть может, укажешь нам свой выход из этой беды? Скажи-ка, ведомо ли тебе снадобье лучше, чем воспето мною и вырезано Рунопевцем? Или, как знать… вдруг ты просто убоялся? Тинг ещё не начался, ладьи не отчалили, а ты уже пищишь!
Воевода, тихо выругавшись и лязгнув зубами, не выдержал, бросился на слепого сказителя, вцепившись тому в седую бороду и повалив наземь. Лейф не успел разнять двух заклятых недругов, и они покатились вниз, страшно бранясь и рыча, как дикие звери. Хакон, впрочем, оказался не лыком шит. Несмотря на то, что зим ему было чуть ли не вдвое больше, чем Ториру, а зрение его было хуже, чем у крота, он изворачивался, как угорь, и наносил воеводе кулаками увесистые тычки под рёбра, как дверг бьёт молотом по наковальне. Торир скрежетал зубами и плевался, валял старика по траве, старался пнуть его коленом, ещё раз ухватив за бороду или волосы.
Ярлу оставалось лишь наблюдать за этим позорищем, крепко сжимая древко копья в побелевших от напряжения пальцах.
– Вы порочите Хродеборг своими склоками! – воскликнул Корабельщик, внезапно побледнев, схватившись за лоб и осев на ближайший камень. – Вы… порочите…
Обыкновенные слова упрёка, сорвавшиеся с языка владыки, вихрем закружились в его памяти. Они сплетались со вчерашней Песнью, видением на капище, воспоминаниями, страхами… Разбитый овладевшим им ни с того ни с сего чувством, Лейф держался за древнее копьё, как утопающий – за соломинку. Взгляд его был устремлён в пустоту, и весь он как бы ушёл в забытьё, не обращая никакого внимания ни на дерущихся перед ним воеводу и скальда, ни на собравшихся бондов, перешёптывающихся на склонах Холма.
Разум ярла унёсся далеко-далеко на крыльях белых воронов. На просторы моря, в такую же ненастную осень, но три десятка зим назад. В тот день погиб его дед, а сам Лейф едва выбрался из плена волн над Ледяной Глоткой, ставшей могилой для многих сотен отважных воинов.
В тот день пробудился Бьяргнир Пожиратель Гор.
– Твой отец порочит Хродеборг своею трусостью! Ярл без ладьи – что ворон без крыльев. Но ты, Лейф… Ха-ха, ты у меня не такой! Нет!
Владыка из рода Харовингов зычно расхохотался, подхватил сидящего у его ног мальчонку в красной курточке, игравшего с ольховым коньком и лодочкой, и усадил его к себе на колено. Тёмная густая борода ярла с серебряной проседью, собранная в пучок на самом конце, защекотала раскрасневшиеся от стужи и ветра щёки мальчугана, и он поднял свои крупные, слезящиеся от солёных вихрей глаза на дедушку.
– Вот подрастёшь маленько – и будешь с дедом править конями волн! – добродушно усмехнулся стареющий владыка Севера. – И не только ими. Все мои земли отойдут тебе!
От ячменных полей на юге до ледников на севере. От бурных морей запада до тихих фьордов востока…
– Хемминг! – позвал ярла один из хускарлов на носу ладьи, седобородый косматый Онунд. – Уж скоро будем над Ледяною Глоткой. Ветер нынче добрый.
– Славно-славно, – откликнулся правитель Хродеборга, на мгновение отвлёкшись от внука, – но как бы этот добрый ветер ещё тучек не нагнал…
– Не нагонит. А если и нагонит, то дождём не разродится. В этом я готов поклясться своей печёнкой! – уверенно отвечал Онунд, возвращаясь к созерцанию хмурых морских далей и кудрявых барашков волн, бьющихся о крепкий нос драккара.
Хемминг, прозванный Дубовым Ярлом за то, что обильно сажал на своих землях могучие деревья, из которых потом тесал грозный флот и крепкие стены бургов, вновь обратил свой ласковый взор на ненаглядного внука, которого он любил гораздо сильнее родного сына. Кьётви Хеммингссон был слабоволен, туговат на мысль и совершенно несклонен к морским походам. С тех самых пор, как ярлов первенец однажды после попойки свалился в озёрную прорубь и еле выбрался, вода в любом виде пугала его пуще жаркого пламени. Хемминга это совершенно не устраивало. Он был твёрдо убеждён в том, что, оседая на суше и забывая про волны, народ Хродеборга порочит память великого Хара, рождённого из соли океана, ставшего первым мореходом под холодными небесами. Именно по этой причине Дубовый Ярл называл Кьётви своим наследником лишь условно, куда как больше надежд возлагая на маленького внука. Любознательного, бесстрашного, здорового, смышлёного не по годам. Лейф Кьётвиссон уже в столь юном возрасте был тем преемником, о котором любой владыка, хоть сколько-нибудь задумывающийся о благе своего народа, мог только мечтать.
Хемминг рано осознал это, и потому очень дорожил достойным отпрыском непутёвого Кьётви. Дубовый Ярл брал мальчика во все походы и объезды своих владений. Он лично наставлял внука, водил по бургам, высоким чертогам, многочисленным верфям и дальним заставам. Усаживал подле себя на пирах, на судилищах и на обсуждениях военных походов. Лейф, хоть и не сознавал большей части услышанного и увиденного, всё равно с большим интересом и горящими глазами внимал поучениям дедушки, чем несказанно того радовал. Кьётви в своё время никогда не слушал Хемминга, предпочитая вести разгульный образ жизни, во сто крат сильнее интересуясь возделыванием лозы для вина и ячменя для пива, за что в будущем его так и прозовут – Землепашцем.
– Деда, а куда мы сегодня плывём? – тихонько поинтересовался Лейф, отложив на время игрушки.
– К Леднику Кочующих Китов, воронёнок! – усмехнулся Хемминг. – Ты помнишь, почему он так зовётся?
– Ледник длинный, длиннее моря. И ещё растёт вниз!
– Уходит глубоко под воду. – мягко поправил ярл. – Горы снега, что мы видим сверху – лишь малая часть Ледника. Его подошва скрыта в морских пучинах. Так-так… ну а киты тут при чём?
– Только кит может нырнуть! Нырнуть под Ледник… и выплыть с другой стороны…
– Верно-верно! – похвалил владыка, вновь потрепав внука по голове. – Когда китам приходит пора растить своих отпрысков, с той стороны Ледника они ныряют глубоко-глубоко, туда, куда не доходит свет ясного солнца. Там они проныривают под пятой ледника и выплывают с нашей стороны, с юга.
– Выплывают! – с важным видом кивнул Лейф, надув щёки. – Я сам видел! Киты большущие… больше, чем твоя лодка, деда!
– Куда как больше, воронёнок, ха-ха! Но всё ж таки и они будут меньше тех чудищ, с которыми сражался много лет назад великий Хар.
– Хар хороший! Он победил чудовищ, дал нам дом. Я хочу быть, как Хар, когда вырасту! И как ты, деда!
Теперь уж расхохотался не только Хемминг, но и все, кто был на драккаре – так трогательно лепетал ярлов внук. Эта очаровательная картина почему-то напоминала морским волкам о доме, о тепле, о жёнах, дочерях, сыновьях… Приятно было отвлечься от грозного седого океана, подумать о том, что грело сердце.
– Деда, а зачем мы плывём к Леднику? – вновь деловито поинтересовался мальчуган, заскучав.
– Из-за китов, Лейф, – покачал головой ярл, – ведь они должны были переправиться с севера на юг месяц назад. Китобои бороздят моря, лишённые своего промысла.
– А почему киты не переправились? Мы их обидели?
– Нет, воронёнок. Я всегда слежу за тем, чтобы промысел вёлся мудро, а за добычу китов сверх положенного караю, как за убийство целого семейства. Здесь, думается мне, беда в другом. Ты помнишь, что зовётся Утхеймом?
Лейф немного помолчал, размышляя над словами дедушки. Несмотря на возраст, ему уже доводилось видеть и льющуюся кровь, и наказания за нарушение законов да клятв, и разделку туш… Это всегда вводило его в задумчивость на какое-то время. Так было и сейчас. Когда мысли в маленькой голове улеглись, ярлов внук пробормотал:
– Нет, не помню…
– Ну, ничего! Слушай дедушку внимательно, расскажу ещё разок. – постарался подбодрить мальчика Хемминг, заметив, как тот призадумался. – Утхейм – это двор за Ледником, с северной его стороны, куда мы отправляем всех тех, кто не слушается твоего дедушку, злодействует, бесчинствует и не слова не держит. За льдами оказываются только скверные люди и их родичи.
– А что они там делают? В Утхейме?
– Продолжают злодействовать, влача своё жалкое существование среди снежных пустошей, – отчеканил Дубовый Ярл, всегда испытывавший особую ненависть к тем, кто преступал законы Хродеборга, – но иногда они перебираются через Ледник… и начинают буянить здесь. В наших морях. На наших землях.
– Они обидели китов, деда?
– Да, так я и думаю, воронёнок. Скорее всего, преступники бьют китов, всплывающих из-под Ледника… или ныряющих под него. Потому мы и не встречаем их у хродеборгских фьордов.
– И что же делать, дедушка? Мне жалко китов! Пусть бы лучше ты за ними приглядывал!
– Всё так и будет, внук мой. – с улыбкой пообещал Хемминг, прижав ребёнка к груди, закованной в кольчугу, покрытой мягким плащом и овчиной. – Мы с тобой плывём к Леднику для того, чтобы преподать лиходеям урок. Показать им, что из-за льдов носа лучше не высовывать, а китов – не трогать.
– Ура! Деда храбрый! Деда проучит злодеев. Как Хар. Я тоже так хочу!
– Маловат ты ещё, лиходеев уму-разуму учить. Но погоди, придёт твоё время, воронёнок! Наступит день – и папаше своему заодно что-нибудь дельное втолкуешь… Вот я тогда посмеюсь над этим болваном Кьётви!
Лейф ничего не испытывал к беспутному отцу. Ни любви, ни даже привязанности. Только какое-то невнятное чувство долга, внушённое ему ещё в бессознательном возрасте. Брань дедушки только забавляла мальчика. Кьётви был таким же никчёмным родителем, как и наследником: о сыне он не заботился, а с матерью его, своей женой, предпочитал не общаться, ибо всякий раз их разговоры перетекали в склоку и какой-нибудь прескверный спор – о серебре и золоте, о гулянках Кьётви, о сыне… Маленькому Лейфу ссоры родителей казались страшнее казней, охоты и холодных мрачных крепостей, поэтому он всегда старался хвостиком следовать за старым ярлом. А сердце Хемминга оттого лишь наполнялось радостью. Хоть кто-то из рода Харовингов подавал надежды.
Флот Дубового Ярла, насчитывавший с десяток средних драккаров и не менее трёх весьма внушительных, продолжал скользить по волнам в северном направлении. Ветер всё пуще тянул крепкие паруса, извлекая протяжный скрип из мачт и рей. Синие знамёна с двумя белыми воронами полоскались на ветру. В то же время воины, получившие благодаря попутному ветру передышку от работы на вёслах, обедали, дремали, следили за снастями, играли в походные игры или же проверяли оружие и прочее снаряжение. Им предстояло преподать жестокий урок распоясавшимся изгнанникам с той стороны Ледника, которые, как думалось, губили десятки китов, не давая тем спариваться и вскармливать потомство в южных водах.
Да. Как думалось владыке Хродеборга и его советникам… Но всё ли было так на самом деле?
– Хэй, ярл! Глянь-ка! Что-то там в воде болтается… – вновь позвал Дубового Ярла его хускарл, Онунд. – Великаны его знают, на что похоже, но… то ли днище корабля, то ли…
– Посиди-ка пока здесь, внучек. Деда глянет, что там на нашем пути повстречалось. – вымолвил Хемминг, ссадив Лей-фа на скамью и верёвкой закрепив руль, который он прежде держал одной рукой. – Чего там, Онунд? И где мы хоть сейчас? Совсем я со своим ненаглядным птенцом заговорился…
Владыка, переступая через корабельные скамьи и сундуки, иногда хватаясь за снасти, пробрался-таки в конце концов на нос своего огромного и длинного драккара. Онунд потеснился, уступая ярлу место для лучшего обзора.
– Учитывая ветер и морскую пустошь по всем сторонам… Мы должны быть ровнёхонько над Ледяной Глоткой. Видишь, какая вода тёмная? – предположил хускарл.
– Да, глубоко тут…Мы с тобой много повидали, но тут всякий раз потом прошибает. Как подумаешь, каких тварей схоронил в этой бездне Хар… Бр-р-р! – проскрежетал зубами Дубовый Ярл и выглянул за борт, стараясь подолгу не задерживать взор на чернеющей тут и там пучине. – Ну-ка, что там вдалеке? Порази меня гром! Да это… нет… Ба!
– Что? Что там такое, Хемминг?
– Похоже на тушу кита. Только он почему-то вверх брюхом. И… как будто располовинен, – пробормотал ярл, помрачнев, точно затянутое облаками небо, – вода вокруг алеет от крови. Пенится дюже. Что-то здесь неладно…
Впереди, прямо на пути хродеборгского флота, багряно-чёрные волны в самом деле качали изуродованную половину китовьего туловища. Чем ближе оно становилось, тем более жуткими казалось. Серая кожа морского великана, покрытая моллюсками и другими паразитами, лопнула в нескольких местах. Стервятники широкими кругами вились над тушей, пронзительно, зловеще крича, но почему-то не опускаясь на богатое пиршество, словно чувствуя скрытую под водой угрозу. На мрачную тризну собрались лишь крупные китовые вши, колонии которых, белёсые, издающие леденящий кровь скрежет, щёлканье, и постоянно дёргающиеся, были видны издалека. Пузырились розовой пеной бурые внутренности кита, не успевшие вывалиться из-под раздробленных рёбер, позвоночника и словно исполосованной чьими-то длинными клыками или когтями шкуры.
Зрелище было тревожное. И до тошноты отвратительное. С кораблей, сопровождавших драккар ярла, стали раздаваться взволнованные сигналы горнов, вопрошающие, что предпринять дальше. Опасность, очевидно, чуяли не только лишь чайки да вороны над разорванным китом.
– Мне это не нравится. – признался Онунд после длительного молчания, вызванного отвращением и ужасом от увиденного.
– Представь себе, я тоже не получаю удовольствия от вида китовьих кишок. – фыркнул встревоженный ярл, отводя взгляд.
– Да не о том я! Его убили не люди. Но… мне незнакома ни одна тварь, способная так отделать утхеймского чёрного кита. Да, они, бывает, ранят друг друга и даже убивают, но чтобы разорвать пополам… боги…
– Не упоминай при мне богов. – холодно, но стараясь сдерживаться отсёк Хемминг. – Ты прав. Нечто, убившее эту громадину, где-то рядом – туша ещё не пошла ко дну. А вторая половина явно сожрана. Проклятье… Онунд, труби тревогу. Приготовиться! Всем, разрази вас Хар, приготовиться!
Воины на драккаре засуетились, стали перекладывать оружие, рассаживаться по местам. Онунд, подняв витой горн, дунул в него протяжно три раза – то был сигнал тревоги для всех кораблей. Люди, суда, даже стылый воздух и ледяная вода – казалось, всё пришло в движение, затрепетало, заволновалось.
Все знали, что за место эта Ледяная Глотка, воспетая скальдами в самых страшных сагах. И все видели в растерзанном ките очень дурной знак. Как оказалось, не напрасно.
– Что за запах? – сморщился Онунд, держа горн наготове. – Чуешь?
– Чую. – кивнул ярл, помрачнев пуще прежнего. – Несёт гнилью и тиной, как со дна. Это не от кита…
Не успел Дубовый Ярл договорить, как до воинов Хродеборга донёсся странный звук. Сначала он походил на тихий стук трещотки, однако с каждым мгновением усиливался, нарастал, как лавина, превратившись в конечном счёте в гром тысячи барабанов. Море заволновалось, задышало тяжело и неровно, вспенилось, пошло кругами, как шлак в жерле вулкана перед самым извержением. Раздались встревоженные возгласы и брань. В этот миг останки кита взвились в воздух вместе с фонтаном воды и крови. Глазам мореходов открылась картина, явившаяся прямиком из ночных кошмаров. Над водой, вцепившись зубами в истерзанную китовью плоть, явился чудовищных размеров змей, чьи чешуи с каждым движением массивного тела ударялись друг о друга, издавая тот самый жуткий нарастающий звук. Окрашена тварь была в грязно-белый цвет, подобный оттенку тающего в канавах снега; по её бугристой броне обильно текла кровь и чёрная смолистая грязь, с чешуй свешивались целые заросли водорослей и глубоководных грибов. Рот неимоверно гигантского выродка был переполнен длинными острыми клыками, напоминающими постоянно растущий без какого-либо замысла частокол. Многие зубы были сломаны, меж других виднелись всё те же грибы и водоросли, а также кровавые остатки предыдущей трапезы. Спину змея покрывали высокие, точно деревья, ороговевшие, остроконечные наросты, которые колыхались в такт движениям морского гада, создавая впечатление потревоженного вихрем леса. Особенно выделялись глаза возникшего из ниоткуда исполина: огромные, мёртвые и слепые, они напоминали два залитых гноем озера… и в то же время холодными щупальцами липкого страха пробирались в сердце каждого, кто в них смотрел.
Сомнений быть не могло. Это именно то чудовище, которое разорвало кита… и вернулось за остатками своей добычи.
Смрад поднялся невыносимый. Если до этого его хоть как-то глушила толща воды, то теперь над морем со всей своей силой разнёсся отвратительный запах гнили, какой-то жгучей кислоты и донного ила. Чешуя огласила мир пугающим рокотом. Однако ещё страшнее был оглушительный рёв, который издала тварь, прежде чем скрыться с половиной кита под водой. По морю после погружения змея пошли страшные валы, которые едва преодолевались кораблями Хемминга.
Сам ярл, лицезревший всё это, будто лишился рассудка. Казалось, он увидел то, чего не смогли увидеть другие, и услышал то, что ушам его воинов было недоступно. Сжимая кулаки до дрожи в пальцах, владыка хрипло шептал в густую бороду лишь одно слово:
– Умрёшь… Умрёшь. Умрёшь!
В чувство его привела встряска от стоявшего рядом Онунда. Тряхнув Хемминга за плечи, верный хускарл воскликнул:
– Ярл! Ярл, очнись! Приказывай нам! Ну же!
– Бьяргнир… Пожиратель Гор… – только и смог пробормотать опустошённый мужчина, прежде всегда казавшийся всесильным и несокрушимым. – Он явился за мной. После столетий заточения на дне среди трупов. Он хочет крови Хара, хочет мести…
– Да что с тобой, Хемминг?! Опомнись! – не на шутку разозлился и заволновался Онунд. – Подумай о внуке! Сражайся! Сражайся ради него!