Романтизация зла

Глава 7

Социопат

Плитка на полу холодная.

Я не двигаюсь. Если двигаться, будет хуже.

В большом зеркале нас двое. Я и Она.

Она стоит позади, и Её тень такая большая, что почти проглатывает меня целиком. Она похожа на красивую злую королеву из сказок. У неё тёмные волосы, красивые и идеальные.

Расчёска застревает в моих волосах. Она дёргает. Сильно. Я слышу, как рвутся волоски, а глаза становятся мокрыми. Но я молчу.

Нельзя плакать и говорить, что тебе больно. А то станет ещё больнее.

– Опять. Они опять вьются. Мерзость.

Её рука с длинными красными ногтями ложится мне на плечо и надавливает.

Она пахнет сладкими цветами и почему-то старыми монетами.

– Ты дрожишь? – шепчет Она прямо мне в макушку.

– Нет. – Мой голос похож на мышиный писк.

Она хватает мой подбородок пальцами. Её кожа холодная, как и пол. Она поворачивает лицо так, чтобы я смотрел прямо на свои глаза в зеркале.

– Смотри внимательно. Что ты видишь в этих глазах? Я скажу тебе. Я вижу его. Труса. Пустое место. Твои светлые глаза – это ужасно. Через них из тебя вытекает всё нужное. Любой может засунуть туда руку и вытащить твою жалкую душонку.

Я не понимаю, о чём она говорит, но она ещё что-то говорит. Говорит, что я уродец и плохой. Что мне уже целых семь лет, а я веду себя, как маленький.

Но я и есть маленький. Почему Она думает, что я большой?

Разве я большой, как папа? Я маленький.

Она давит на мои щёки сильнее. Внутри меня всё сжимается от страха, а в носу щиплет.

Только не плакать. Пожалуйста, только не плакать. Если из «светлых дыр» потечет вода, Она рассердится по-настоящему.

Я смотрю в зеркало. Мне жалко мальчика оттуда. Ему страшно, и он очень хочет спрятаться.

Она отпускает моё лицо, наклоняется совсем близко. И в этот момент заколка, державшая Её идеальную причёску, расстёгивается.

И Её волосы падают мне на лицо, на шею, на плечи. Скользят по моим мокрым от слёз щекам. Одна из них попадает мне на разбитую губу.

– Твой отец никогда не придёт. Ты никому не нужен, кроме меня.

– Раз мы пришли к взаимовыгодному сотрудничеству, думаю, на этом можно считать нашу сделку завершённой.

Сказав это, мистер Хрен-Выговоришь-Имя встал и протянул мне морщинистую руку, которой этот старый сморщенный урод наверняка мастурбирует каждую ночь, когда жена в очередной раз шлёт его на хрен своими отговорками про больную голову.

Я вежливо улыбнулся ему и поблагодарил за проведённую встречу, сделав акцент на том, что его поездка до отеля заняла столько времени не зря. И плевать мне, что после этой сделки его компания может развалиться к чёртовой матери уже спустя год.

Выживать в бизнесе, подобном нашему, может только человек сильнейший и лишённый каких-либо… сожалений. Вроде бы в этой ситуации испытывать я должен был именно это чувство, а ещё меня должно было мучать чувство, которое люди называют совестью. Но совесть – это ошибка системы, из-за которой люди начинают переживать о чужих проблемах. В моем мире те, кто тратит время на жалость к проигравшим, просто долго здесь не задерживаются. Сострадание делает тебя уязвимым, а мне такой балласт ни к чему.

Мир должен крутиться вокруг самого себя, иначе в нём просто нет смысла.

– Удачи твоему отцу в Нью-Йорке, – сказал мужчина, уже направляясь к своей машине. – Слышал, крупная сделка.

– Благодарю, – ещё раз улыбнулся я. – До встречи.

И он наконец уехал, а я посмотрел на время, показываемое на циферблате моих часов. К этому времени весь дом уже, должно быть, готов к моему двадцать третьему дню рождения.

Наверняка Бобби и его компания таких же уродов, как и он сам, вместе с девицами лёгкого поведения уже сели в свои дорогие автомобили, которые они все приобрели за счёт своих папаш, и мчались в сторону Виндзора из самых элитных районов Лондона. Парни в костюмах, девочки в платьях с корсетами. И я более чем уверен, что они уже успели выпить, а значит, приедут пьяные.

Я всегда предпочитал вино и никогда не доводил себя до состояния, когда человек несет бессвязный бред, теряет лицо и отключается. Для меня жизненно важно сохранять трезвый рассудок. Абсолютный самоконтроль – это правило, которому я не изменял ни разу в жизни. Алкоголь легко превращает людей в животных. Я с неким презрительным удовольствием наблюдал, как это происходит с другими, но сам никогда не позволял себе пасть так низко.

В конце концов, в любой пищевой цепи должен быть тот, кто наблюдает за стадом сверху.

– Собираетесь ли вы ехать домой, сэр? – спросил мой личный водитель.

Его звали Ламонт Редклифф, и на лице его всегда был этот отвратительный шрам на пол-лица, который он, как я думаю, получил в армии, когда совсем рядом с ним подорвался снаряд. Я не знал историю его жизни и о том, как он стал нашим личным водителем, да и плевать мне на всё это было, но я часто его видел, и иногда он рассказывал о своей жене, которая бросила его много лет назад, и о своих детях, которые рады бы приехать, однако охрана возле нашего дома не пропускает лишних людей в дом. Я также знал, что он получал достаточно хорошие деньги из кармана моего отца за свои услуги, и в целом я был доволен его работой.

– Да, – ответил я, убирая телефон. – Едем.

Я сел в автомобиль, водитель – за руль, и мы тронулись вперёд по ровному асфальту, которым были уложены улицы Лондона.

Вообще я посещал этот город тысячу раз, не меньше. В детстве я ездил с родителями прогуливаться по улочкам, заходить в кафе и рестораны, а потом ночью любоваться на Биг Бен и Тауэрский мост, хоть я в этом не видел никакого смысла. Помнится, отец часто удостаивался чести, как он сам выражался, общаться с самóй королевой Елизаветой и гордился этим так, будто сам был в числе королевской семьи, когда на самом деле дедушка с бабушкой были грёбаными алкоголиками и лишь каким-то чудом не погубили своих детей ещё в детстве. Отцу удалось вырваться из бедности, благодаря тому, что он вовремя обзавёлся полезными связями, построил бизнес, а потом познакомился с моей матерью. Они часто рассказывали, какой романтичной у них была свадьба, чтобы ни значил этот термин, и какими замечательными были первые дни в качестве супругов.

Я же слушал их и чувствовал себя исследователем. Я совершенно не понимал механизма этого явления. Какую химическую реакцию запускали эти блаженные улыбки, когда они смотрели друг другу в глаза? Какую практическую функцию несли их поцелуи и почему они теряли связь с реальностью, просто держась за руки?

Всё это было не для меня и не про меня. Что-то чужое и непонятное. И всё же я был обязан в этом разобраться, потому что ненавидел слепые зоны. Человеческие чувства были моим мощнейшим рычагом управления, а я не понимал, как работает конкретно это чувство. Из-за этого неведения контроль в таких случаях как будто ускользал из моих рук. Просачивался сквозь пальцы, как вода.

Сколько было попыток родителей найти мне девушку, с которой я видел бы желание провести всю свою жизнь. А я спросил бы их: «Зачем эта иллюзия любви? Какой смысл привязывать себя к одному человеку, если логичнее рассматривать окружающих как ресурс? Зачем усложнять, если можно просто правдоподобно улыбнуться, забрать то, что тебе нужно, и пойти дальше?».

Но я не спрашивал, потому что мы с самого начала жили в разных реальностях. Они бы просто меня не поняли. Глупо пытаться объяснить овцам, почему волк не ест траву.

Машина проезжала мимо баров и клубов, и я вспоминал, как в одном из них цеплял девочек в развратных одеждах, которые и там и тут просвечивали их груди и задницы. Вспоминал, как стоило мне лишь заказать дорогой коктейль любой из них, и каждая уже была готова отсосать мне прямо за барным столом.

С Лондоном было связано многое, но помнил я гораздо меньше. Потому что многое просто старался не вспоминать. Например, тот период в моей жизни, когда отец с матерью серьёзно поссорились и разъехались на какое-то время. Мама забрала меня и поселилась в своей роскошной квартире, которую отец купил ей в качестве свадебного подарка в элитном районе Лондона.

Мы жили вдвоём.

И на этом я резко обрывал всё остальное.

Когда мысли закончились, мы уже подъезжали к особняку. Ворота открыли в мгновение, едва мы показались на подъездной дороге, вымощенной камнем.

Я вновь взглянул на часы; время к приезду людей, которых я в лицо называл друзьями, подходило. Выйдя из автомобиля, я поправил пальто, провёл руками по волосам и встретился с одной из тех девочек, которые встречали меня у порога.

Швейцар открыл мне дверь, и я вошёл в дом.

– Здравствуйте, мистер Максвон, – улыбнулась горничная и принялась снимать моё пальто. – Добро пожаловать домой.

– Всё готово? – спросил я.

Она оглянулась на секунду и кивнула.

Отлично.

Сперва я поднялся в свою комнату и обнаружил уже подготовленную одежду, висящую на дверце шкафа: чёрный сюртук с едва уловимым блеском, длиной до колен, с узкой талией и широкими полами, прямые брюки с узкими штанинами и белая рубашка с высоким пышным воротником, украшенная галстуком. Эта одежда казалась издевательством над комфортом, но я, идя против желания одеться как обычно, натянул штаны, рубашку и сюртук поверх неё.

Вскоре, выглядя как джентльмен викторианской эпохи, я вышел, миновал коридор, ведущую к лестнице и спустился. Я прошёл к двойным большим дверям, открыл их и оказался в гостиной – в том помещении особняка, в котором чаще всего проводил время, когда родители находились дома. Сейчас же гостиная выглядела совсем иначе.

Я почти никогда не отмечал свои дни рождения дома, предпочитая справлять их в каких-нибудь ресторанах, которые бронировал на весь день до самого следующего утра. Но на этот раз

мне хотелось пропитать свою кровать чьей-нибудь кровью,

и оттого, наверное, позвал всех сюда.

Да, я жутко хотел повторить всё.

Быстро осмотрев шары, свечи, закуски, напитки и накрытый стол в гостиной, подготовленные к празднованию, я подошёл и оторвал одну красную виноградину, которую тут же отправил в рот.

– Вы уже вернулись, мистер Максвон, – за моей спиной раздался голос, я с обернулся.

– Как видишь, Аника. – Ненавязчиво улыбнулся ей, будто рад её видеть. Хотя я и в самом деле был этому рад. Вид её золотистых волос меня странно успокаивал. – Ты отлично справилась со своей задачей.

– Вам нравится?

В голосе Аники прозвучала такая надежда, будто от моего ответа зависела её жизнь, что я улыбнулся этому факту.

Ищет моего одобрения. Хорошая девочка, знающая своё место.

– Да, – кивнул я. – Я не похож на человека, который может любоваться шариками, но именно это я сейчас и делаю.

Она слегка засмеялась.

– Что ж, рада, что вы остались довольны. Я очень волновалась, честно говоря, и боялась разочаровать вас.

– Очень зря.

Люблю это приторное притворство.

В ответ она мне улыбнулась, и я подметил её блестящие от радости и гордости за себя глаза. Замечательное выражение лица.

В гостиную вошла Лола. Сейчас она была одета не в привычное платье и белый фартук, а в обычную повседневную одежду. Это значило только одно – настал её выходной.

– Вы уже здесь, мой дорогой, а я как раз отправляюсь к детям, – сказала она с отдышкой, волоча за собой громоздкую сумку.

– Позвольте мне вам помочь, – предложил я и подошёл к ней, раздражаясь её жалким попыткам тащить свой багаж, который портил мне дорогой паркет.

– Спасибо! Как мило с вашей стороны.

Я отмахнулся, и мы покинули Анику.

Я дотащил сумку прямо к подъехавшему такси, ожидавшему Лолли, и помог загрузить её в багажник. Лолу так и подмывало расцеловать меня, но она ограничилась одним лишь своим поглаживанием меня по голове, как будто я был грёбаным ребёнком. Думается мне, что она пыталась относиться ко мне как к сыну, ведь мечтала однажды трахнуться с моим отцом.

– Пожалуйста, Тони, не обижайте Анику, – сказала она перед тем, как сесть в машину. – Она очень хорошая девочка.

После этого машина тронулась, и я проводил её абсолютно безупречной, вежливой улыбкой.

Возможно, Аника и в самом деле очень хорошая девочка, но как скоро эта иллюзия разобьётся вдребезги в стенах этого дома? Как быстро она поймёт, что стала моей собственностью?

С первой минуты её появления я ловил себя на том, что начинаю изучение. Её внешности, волос, глаз. Обычно я смотрел на девушек исключительно как на мясо. А в последнее время меня и вовсе преследовало жгучее желание убивать, резать, потрошить их тела, упиваясь их предсмертным ужасом.

Но с Аникой всё было иначе. Я не хотел пускать ей кровь, не хотел видеть её под собой в постели. Мой интерес к ней мутировал во что-то другое – в одержимость контролем.

Это выходило за рамки привычного шаблона. И мне ещё предстоит выяснить, в чём же тут дело.

Я простоял на улице под пасмурным небом не менее получаса. Тучи становились темнее, обещая дождь, а туман – гуще, будто превратив мой двор в кладбище. Я фантазировал,

что убиваю девочек и хороню прямо под своими ногами, а потом хожу по ним, слыша великолепное пение из могил, состоящее из мольбы пощадить. Да, я представлял, что хороню их заживо, а они потом долго кричат, моля меня о помощи. Я представлял, что стою и сжимаю между пальцев их каштановые пряди, которые срезал и оставил себе

От вырисовавшейся восхитительной картинки в голове я громко вздохнул, не желая прекращения всего этого чудесного безумия, ведь

двор теперь гудит от голосов и плача, доставляя мне истинное блаженство и…

– Энт, дружище! – раздался голос, снося стены, которые я возвёл вокруг себя, чтобы получше услышать эти крики.

Мне пришлось очнуться.

Я поднял взгляд и уставился на подъехавшие машины. И на физиономию Бобби. Распахнув свои руки, он шёл ко мне, а когда всё же приблизился, крепко обнял.

Я ненавидел объятия и терпел их всю свою жизнь, потому что людям почему-то необходимы эти нелепые тактильные ритуалы в знак привязанности к семье или друзьям. Я делал это, чтобы казаться всем «своим». Так было удобнее вписываться в общую картину мира и не отличаться от других.

Хотя я ещё с детства начал осознавать, что я другой.

– С днём рождения, братан! – Бобби хлопнул меня по плечу.

Я оглядел около десяти человек, которых он притащил в мой дом. Большинство из них я, конечно же, знал. За исключением пары девиц, которые уже откровенно оценивали меня и пожирали глазами. Мой взгляд скользнул по их платьям. Корсеты были затянуты так туго, что я, наверное, смог бы сомкнуть пальцы на их талиях. Вся эта конструкция была создана лишь для того, чтобы максимально выгодно выставить напоказ сдавленную грудь.

– Кстати, Энт, знакомься, – произнёс Бобби, притянув за плечо девчонку, чьи каштановые

каштановые

каштановые

волосы были уложены гелем назад, а поверх была надета аккуратная шляпка с сеточкой. У неё была точно такая же белая кожа, как и у того трупа, который сейчас лежал у меня в кабинете. – Это Патриша Кларк. Дочь английского магната Хантера Кларка. Ты же вроде знаком с ним, да?

– У нас было несколько общих проектов, – ответил я, а сам не отрывал взгляда от гостьи. – Приятно познакомиться, мисс Кларк. Я Энтони.

– Я знаю, кто вы, – произнесла она, ухмыльнулась мне и протянула руку, которую я поцеловал. – С днём рождения.

Она протянула мне перевязанную атласной красной ленточкой подарочную коробку с бутылкой хорошего алкоголя внутри.

Подарок. Этот взгляд. Слегка коснувшаяся губ ухмылка. Задержавшаяся ладонь, пока она вручала коробку…

Она хотела моего внимания.

Замечательно.

– Спасибо, – кивнул я, затем хлопнул пару раз в ладоши и громко добавил: – Прошу всех в дом. Нечего вам мёрзнуть на этом жутком холоде.

Мы вернулись во двор, миновали кустарники с розами и беседку. Горничные проводили нас восторженными взглядами; наверняка мы казались путешественниками во времени, прибывшими прямиком из девятнадцатого века.

Швейцар впустил нас в дом, и первым делом, когда мы достигли гостиной, Бобби подбежал к накрытому столу, с ходу жадно наливая себе дорогой коньяк. Горничные стояли чуть поодаль на случай, если кому-то понадобится помощь или же для моментальной уборки.

Зачем же я дружил с Бобби Дэллом, если мне так не нравился любой с ним контакт? Ради личной выгоды. Это была единственная причина, по которой я виртуозно разыгрывал роль славного парня. Притворялся перед окружающими дураками, что мне действительно важен весь этот сентиментальный мусор, который они называют дружбой. За годы практики я в совершенстве изучил их социальные алгоритмы, знал, где по общепринятым стандартам положено злиться, а где улыбаться и изображать восторг.

Но истинным вознаграждением за этот спектакль было упоительное чувство превосходства. Я обожал те моменты, когда очередная жертва заглатывала мою ложь. То, с какой лёгкостью и безграничным доверием они верили каждому моему слову, доставляло мне почти физическое удовольствие.

Ведь я – Энтони Максвон, сын Джека и Даяны Максвонов, создателей знаменитой британской химической компании. Они были включены в список богатейших людей по версии журнала «Форбс», о них говорили везде и всюду. А я – их идеальный сынишка, копия отца. Тот, кто унаследует многомиллиардный бизнес, женится на правильной девочке Жаклин Лоусон и наштампует сыновей, чтобы передать компанию дальше.

Возможно, так и будет. Возможно, именно по этому сценарию я и проживу свою жизнь. Но никто из этих идиотов не узнает, что я кардинально от них отличаюсь. Что я хитрее, расчётливее и умнее любого из них и расставляю их, как послушных кукол, играя по своим правилам.

Моя маска безупречна. И они никогда не увидят моего истинного лица. Даже если для этого мне придётся убить их всех.

– Потрясный ужин! – довольно поглощая еду со стола, пробормотал Бобби, одетый в тёмно-коричневый сюртук и рубашку с широкими кружевными рукавами, как у блядского принца. – Ребята, не стесняйтесь! Налетайте! Наш именинник всё это устроил специально для нас!

Он вёл себя как хозяин моего дома, и оттого у меня возникло резкое желание запихнуть всё, что лежит в тарелке, ему в глотку, чтобы он подавился и умер у меня за столом.

К слову, мы все уже сидели за накрытым столом, как цивилизованные люди, не доходя пока до похоти и секса, которые ждали нас после.

– Думаю, сперва нам стоило бы сказать пару слов о причине сегодняшнего торжества, – произнесла девушка, которую Бобби назвал Патришей. – Как считаете, мистер Максвон?

Она поднесла ко рту бокал с шампанским и сделала небольшой глоток, пытаясь по максимуму показать мне свои манеры. Она родом из богатой семьи, как и все, кто собрался сегодня, но она немного отличалась от всех. У меня не получалось заметить эту разницу, понять и увидеть её. Я лишь чувствовал это.

– Я буду не против, если первой поздравите меня вы, – сказал я и улыбнулся ей.

Она же ухмыльнулась и начала:

– Странно было бы желать вам побольше денег и счастья, ведь и то, и другое у вас и так уже есть. Поэтому я пожелаю вам одно: найти свою истинную любовь. Ведь все знают, что вы всегда были самым завидным женихом Англии. Стоит ли упоминать то, что все девушки мечтают занять это место?

Её речь понравилась абсолютно всем. Кто-то сообщил об этом вслух, кто-то чокнулся бокалами. А я понял вот что: она намекала на себя, в этом я был абсолютно уверен.

Родители не распространялись о нашей помолвке с Жаклин Лоусон, боясь спугнуть удачу, так что тащить девушек в постель, кормя обещаниями «позвонить утром», было так легко, что уже успело наскучить.

Но как же удобно.

– Но у Энта уже есть кое-какая… – начал Бобби, видно, желая упомянуть Жаклин, но я пихнул его в живот, так что он ни слова не сказал далее.