Доктор Смерть

Philip K. Dick

DR. BLOODMONEY

Copyright © 1965 by Ace Books, Inc.,

Copyright renewed 1993

by Laura Coelho, Christopher Dick, and Isa Dick Hackett

Перевод Андрея Гришина («Доктор Смерть»)

и Наталии Холмогоровой («Послесловие»)

© А. Гришин, перевод на русский язык, 2026

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Глава 1

Ранним утром, когда восходящее солнце окрасило все ярким желтым светом, Стюарт Маккончи подметал мостовую перед входом в «Современные телевизоры. Продажа и обслуживание», прислушиваясь к проезжавшим по Шаттак-авеню автомобилям и цоканью шпилек секретарш, спешивших в офисы, ощущая эту суету и прекрасные запахи новой недели, нового времени, которое позволяет хорошему продавцу много чего достичь. Еще он думал о горячей булочке и кофе на второй завтрак – около десяти часов. Он думал, что все потенциальные покупатели, с которыми разговаривал, возможно, придут-таки, чтобы купить то, что он предлагал, и может быть, даже сегодня, и его книга продаж заполнится, как та чаша в Библии. Подметая, он напевал песенку из нового альбома Бадди Греко и думал о том, каково это – быть знаменитым, всемирно известным великим певцом, за возможность увидеть которого люди платят в таких местах, как «Харрах» в Рино или модные дорогие клубы в Лас-Вегасе, которых он никогда не видел, но о которых так много слышал.

Ему было двадцать шесть лет, и иногда по пятницам поздно вечером он ездил из Беркли по большому десятиполосному шоссе в Сакраменто или, через Сьерры, в Рино, где можно было поиграть в азартные игры и найти девушек; он работал на Джима Фергессона, владельца «Современных телевизоров», получал зарплату плюс процент от продаж и, будучи хорошим продавцом, неплохо зарабатывал. Как бы то ни было, в 1981 году дела шли неплохо. Еще один хороший год, задавшийся с самого начала, на протяжении которого Америка стала сильнее, приросла территориями, и каждый приносил домой больше денег.

– Стюарт, с добрым утром. – Мимо прошел и поздоровался немолодой ювелир. Мистер Кроди направлялся в свой магазинчик на другой стороне Шаттак-авеню.

Открывались все магазины и офисы; перевалило за девять, и появился даже психиатр и специалист по психосоматическим расстройствам доктор Стокстилл с ключом в руке, готовый начать чрезвычайно дорогостоящий прием в стеклянном офисном здании, которое страховая компания выстроила на сверхплановые доходы. Свой заграничный автомобиль доктор Стокстилл припарковал на стоянке; он мог позволить себе ежедневно платить за нее по пять долларов. И почти сразу же прошла и длинноногая (на голову выше своего босса) красавица-секретарша доктора Стокстилла. «И, как пить дать, – решил Стюарт, глядя на все это и опираясь на метлу, – вот и первый на сегодня псих пробирается к офису доктора».

Мир нынче полон психов, подумал Стюарт. Психиатры деньги лопатой гребут. Если бы мне пришлось посещать психиатра, я пользовался бы только черным ходом. Чтобы никто меня не видел и не ржал надо мною. Он думал: «Может быть, кто-то из них так и поступает, если в офисе Стокстилла есть черный ход. Для самых больных или, вернее (поспешил он поправиться), для тех, кто не желает выставлять себя на всеобщее обозрение, таких, к примеру, у кого просто есть проблемы, скажем, те, кто переживает по поводу полицейской акции на Кубе и которые вовсе не психи, а просто озабоченные».

И он тоже был озабочен, потому что существовала немалая вероятность того, что его призовут на Кубинскую войну, которая опять увязла в горах, несмотря даже на применение новых маленьких противопехотных бомб, которые достают грязных гуков, как бы глубоко те ни закопались. Лично он не винил президента – президент не виноват в том, что китайцы решили соблюдать договор. Дело лишь в том, что вряд ли хоть кто-нибудь вернется домой с войны против грязных гуков, не заполучив вирус костной инфекции. Тридцатилетний ветеран, вернувшийся с войны, похож на какую-нибудь мумию, которая сотню лет сохла под открытым небом… и Стюарту Маккончи трудно было представить себе, что он после всего этого сможет собраться с силами и продолжить свою карьеру продавца стереотелевизоров.

– Доброе утро, Стю, – услышал он девичий голос и почему-то вздрогнул. Маленькая темноглазая официантка из кондитерской Эди. – С самого утра спишь на ходу? – Она улыбнулась и поспешила дальше.

– Да ничего подобного! – бросил он ей вслед и снова замахал метлой.

На другой стороне улицы скрытный пациент доктора Стокстилла, мужчина в черных тонах – светлокожий, но с черными волосами и глазами, плотно закутанный в большой плащ цвета глубокой ночи, остановился, чтобы закурить сигарету и оглядеться по сторонам. Стюарт разглядел его осунувшееся лицо, вытаращенные глаза и рот, особенно рот с туго натянутыми губами и при этом с обвисшей вокруг них плотью, как будто напряжение в ней давным-давно стерло зубы и челюсть, оставшись вечной печатью на этом несчастном лице, и Стюарт отвел взгляд.

«Так вот как это бывает? – задумался он. – Так, значит, с ума сходят? Вот так разъедает, словно поглощает…» Он не знал что. Время или, возможно, вода; нечто медленное, но никогда не останавливающееся. Он и раньше видел подобное разрушение, наблюдая за приходящими и уходящими пациентами психиатра, но никогда еще оно не было таким сильным, никогда еще не было таким полным.

В помещении «Современных телевизоров» зазвонил телефон, и Стюарт поспешил туда. Когда же он вернулся на улицу, черная фигура исчезла, и день вновь обрел яркость и аромат красоты и опять сделался многообещающим. Стюарт поежился и поднял метлу.

«Я ведь знаю этого человека, – сказал он себе. – То ли фотографию его видел, то ли он в магазин заходил. Значит, или клиент – старый, может быть, даже друг Фергессона, – или какая-то важная шишка».

И он в задумчивости продолжал подметать.

– Чашку кофе? – осведомился доктор Стокстилл у своего пациента. – Или чай, или «коку»? – Он взглянул на маленькую карточку, которую мисс Парселл положила ему на стол. – Мистер Три, – произнес он вслух. – Нет ли у вас связи со знаменитым английским литературным семейством? Айрис Три, Макс Бирбом…[1]

Мистер Три сказал с сильным акцентом:

– Вы же знаете, что это не настоящее мое имя. – В его голосе отчетливо слышались раздражение и нетерпение. – Оно пришло мне в голову, когда я разговаривал с вашей помощницей.

Доктор Стокстилл вопросительно взглянул на пациента.

– Меня знает весь мир, – сказал мистер Три. – И мне странно, что вы не узнали меня; вы или оторваны от мира, или еще хуже. – Он пригладил трясущейся рукой длинные черные волосы. – В мире тысячи, даже миллионы людей ненавидят меня и хотели бы уничтожить. Так что, естественно, я принимаю свои меры. Мне пришлось назваться выдуманным именем. – Он прочистил горло и поспешно затянулся сигаретой; он держал сигарету по-европейски, горящим концом в горсть, почти касаясь ладони.

О боже, подумал доктор Стокстилл. Этот человек… я ведь и правда знаю его. Это же Бруно Блутгельд, физик. И он совершенно прав: очень много людей, что здесь, что на Востоке, были бы рады добраться до него, так как помнят ту ошибку, которую он допустил в 1972 году. Ведь расчеты Блутгельда утверждали, что взрыв на большой высоте никому не повредит, на деле же его последствия оказались ужасающими.

– Вы хотите, чтобы я знал, кто вы такой? – спросил доктор Стокстилл. – Или предпочтете остаться мистером Три? Как вам будет угодно; меня устроит и тот, и другой вариант.

– Давайте просто начнем, – хрипло бросил мистер Три.

– Как скажете. – Доктор Стокстилл устроился поудобнее и сделал какие-то пометки авторучкой на листке бумаги, закрепленном на планшете. – Прошу вас.

– Если ты не можешь войти в автобус – знаете, самый обычный автобус, где сидит десяток совершенно незнакомых тебе людей, – значит ли это что-нибудь? – Мистер Три испытующе смотрел на доктора.

– Может и значить, – сказал Стокстилл.

– Я чувствую, что они пялятся на меня.

– По какой-то конкретной причине?

– Из-за моего безобразного лица, – заявил мистер Три.

Не делая видимых движений, доктор Стокстилл поднял взгляд и внимательно рассмотрел пациента. Он увидел мужчину средних лет, плотного телосложения, с черными волосами и темной щетиной на фоне необычно белой кожи. Он увидел круги от усталости и напряжения под глазами этого человека, а также выражение отчаяния в его глазах. У физика была плохая кожа, он нуждался в стрижке, и все его лицо было искажено внутренним беспокойством… Но «безобразия» не было. Если бы не бросающееся в глаза напряженное выражение, это было бы обычное лицо, не привлекающее внимания в толпе.

– Видите бляшки? – хрипло спросил мистер Три, тыча пальцем в щеку и в подбородок. – Уродливые отметины, отличающие меня от всех остальных?

– Нет, – ответил Стокстилл, воспользовавшись случаем хоть что-то сказать прямо.

– А они есть, – сказал мистер Три. – Они под кожей, естественно. Но люди каким-то образом их видят и пялятся. Я не могу ездить в автобусе, не могу пойти в ресторан или театр. Я не могу посетить оперу, или балет, или симфонический оркестр в Сан-Франциско или хотя бы пойти в ночной клуб послушать фолк; если я все же войду туда, мне придется сразу же уйти оттуда, потому что на меня будут смотреть. И отпускать замечания.

– Расскажите, какие это замечания.

Мистер Три промолчал.

– Как вы сами заметили, – сказал Стокстилл, – вы знамениты на весь мир, и разве не естественно, что, когда мировая знаменитость входит и садится среди публики, люди начинают шептаться? Разве когда-нибудь бывало иначе? Что касается неоднозначного отношения к вашей работе, о котором вы упомянули… при известном недружелюбии возможны и обидные реплики. Но в глазах публики любой…

– Не в этом дело, – перебил его мистер Три. – К этому я был готов; еще когда я писал статьи и выступал по телевидению, то ожидал чего-то в этом роде. Это мне знакомо. То, о чем я говорю, касается моей глубоко личной жизни. Моих сокровенных мыслей. – Он посмотрел на Стокстилла и сказал: – Они читают мои мысли и в мельчайших подробностях рассказывают мне о моей личной жизни. Они лезут в мои мозги.

«Paranoia sensitiva, – подумал Стокстилл, – хотя, конечно, необходимы тесты… прежде всего Роршаха. Это может быть развитая вялотекущая шизофрения, финальная стадия многолетнего процесса. Или…»

– Есть некоторые, кто более отчетливо видит бляшки на моем лице и читает мои мысли точнее, чем прочие, – сказал мистер Три. – Я заметил довольно широкий спектр этой способности – некоторые из них едва замечают, а другие, кажется, мгновенно создают гештальт моих отличий, моих стигматов. Например, когда я шел по тротуару к вашему офису, на другой стороне улицы подметал негр… Он прекратил работу и сосредоточился на мне, хотя, конечно, находился слишком далеко и не мог нахамить. Тем не менее он увидел. Я обратил внимание, что это типично для представителей низших классов. В большей степени, чем для образованных или культурных людей.

– Почему бы это… – протянул Стокстилл, делая пометку на листе.

– Думаю, вы сами должны бы знать, если вы разбираетесь в своем деле. Женщина, которая вас рекомендовала, отзывалась о вас как об очень толковом специалисте. – Мистер Три взглянул на него с таким выражением, будто подозревал в полной непрофессиональности.

– Думаю, лучше будет, если вы расскажете мне все с самого начала, – сказал Стокстилл. – Насколько я понимаю, меня рекомендовала Бонни Келлер. Как она поживает? Я не видел ее с апреля, пожалуй… Ее муж отказался от работы в загородной школе, о которой говорил?

– Я пришел не для того, чтобы сплетничать о Джордже и Бонни Келлер, – отрезал мистер Три. – Доктор, я в отчаянном положении. Они могут в любой момент решить, что со мною надо покончить; меня преследуют уже так долго, что… – Он оборвал фразу. – Бонни считает, что я болен, а я очень уважаю ее. – Сейчас он говорил очень тихо, почти неслышно. – Так что я пообещал ей прийти сюда хотя бы раз.

– Келлеры все так же живут в Вест-Марине?

Мистер Три кивнул.

– Я провожу там лето, – сообщил Стокстилл. – Обожаю парусный спорт и при любой возможности выбираюсь в залив Томалес. Вам случалось ходить под парусом?

– Нет.

– Скажите, пожалуйста, когда вы родились и где.

Мистер Три сказал:

– В Будапеште, в 1934 году.

Доктор Стокстилл умело расспрашивал его, складывая факт за фактом полную биографию пациента. Это было совершенно необходимо: сначала диагноз, а потом, если возможно, лечение. Анализ и соответствующая терапия. Известный всему миру человек, терзаемый иллюзией того, что его разглядывают незнакомцы, – как в этом случае можно будет отделить реальность от этой фантазии? Какую понадобится выстроить систему отсчета, которая позволит отличить одно от другого?

Найти здесь патологию, понял Стокстилл, будет очень легко. Очень легко – и очень соблазнительно. Человек, которого ненавидят… Я отношусь к тем, сказал он себе, на кого жаловался Блутгельд (или, вернее, Три). В конце концов, я тоже элемент общества, элемент цивилизации, тяжело пострадавшей из-за ошибки, допущенной этим человеком в расчетах. Ведь возможно – вполне возможно – из-за самоуверенности этого человека, не пожелавшего признать, что и он способен ошибаться, пострадают и мои дети.

Но дело было не только в этом. Стокстилл уже раньше почувствовал в этом человеке что-то извращенное: он смотрел его интервью по телевизору, слушал его выступления, читал его фанатичные антикоммунистические речи – и у него сложилось впечатление, что Блутгельд питал глубокую ненависть к людям, настолько глубокую и всепроникающую ненависть, что, пожалуй, на каком-то подсознательном уровне хотел допустить свою пресловутую ошибку, эта ненависть заставляла его желать подвергнуть опасности жизни миллионов.

Неудивительно, что директор ФБР Ричард Никсон так энергично выступал против «воинствующих антикоммунистов-любителей в высших научных кругах». Никсон тоже встревожился задолго до трагической ошибки 1972 года. Элементы паранойи, сопровождавшиеся манией не только значимости, но и величия, были вполне ощутимы; Никсон, тонко разбирающийся в людях, заметил их, как и многие другие.

И, судя по всему, оказался прав.

– Я приехал в Америку, – сказал мистер Три, – пытаясь скрыться от агентов коммунистов, стремившихся убить меня. Но и здесь они не отвязались от меня… как и нацисты, конечно. Те тоже преследовали меня.

– Понимаю, – отозвался Стокстилл, записывая.

– Они все еще не унялись, но у них ничего не выйдет, – хрипло заявил мистер Три, прикуривая новую сигарету. – Потому что со мною Бог. Он видит мои нужды и часто говорит со мною. Он дарует мне мудрость, которая помогает мне скрываться от преследователей. Я сейчас занят в Ливерморе новым проектом, и его результат будет совсем не таким, которого ожидают наши враги.

Наши враги, подумал Стокстилл. Кто же наши враги… не вы ли, мистер Три? Не вы ли – тот самый человек, который сидит сейчас передо мною и повествует о своих параноидальных иллюзиях? Как вообще вам удалось забраться на нынешний высокий пост? Кто виноват в том, что вы получили власть над чужими жизнями – и сохранили за собой эту власть даже после фиаско 1972 года? Вы – и они – вот наши настоящие враги.

Все наши опасения на ваш счет подтвердились: вы ненормальный, это доказывает ваше присутствие здесь. А так ли это? Стокстилл подумал: «Нет, не так, и, возможно, мне следует снять с себя ответственность; возможно, с моей стороны неэтично пытаться иметь с вами дело. Учитывая мое отношение… Я не могу занять по отношению к вам отстраненную, незаинтересованную позицию; я не могу быть по-настоящему ученым, и, следовательно, мой анализ, мой диагноз вполне могут оказаться ошибочными».

– Почему вы на меня так смотрите? – говорил между тем мистер Три.

– Прошу прощения?.. – откликнулся Стокстилл.

– Вам отвратительна моя уродливость? – сказал мистер Три.

– Нет-нет, – ответил Стокстилл. – Дело не в этом.

– Значит, мои мысли? Вы прочли их, сочли отвратительными и решили, что лучше бы вам не консультировать меня? – Мистер Три поднялся и резко шагнул к двери. – Всего наилучшего.

– Подождите. – Стокстилл двинулся следом. – Давайте хотя бы завершим биографический обзор; мы ведь только начали.

Немного посмотрев на него, мистер Три сказал:

– В Бонни Келлер я уверен. Я знаю ее политические взгляды… она не принадлежит к международному коммунистическому заговору с целью убить меня при первой возможности. – Он снова сел, на этот раз более собранно. Вернее, его поза говорила психиатру о настороженности; он теперь не позволит себе ни на мгновение расслабиться в присутствии Стокстилла. Он не раскроет ничего добровольно. «Он сохранит свою недоверчивость и, пожалуй, будет прав», – думал Стокстилл.

Паркуя автомобиль, Джим Фергессон, хозяин «Современных телевизоров», заметил, что один из его продавцов, Стюарт Маккончи, не подметает тротуар перед магазином, а стоит, опершись на метлу, и то ли дремлет, то ли мечтает. Проследив взгляд Маккончи, он выяснил, что продавец не любуется какой-нибудь проходящей мимо девушкой, не восхищается необычным автомобилем – Стю любил девушек и автомобили, и это было нормально, – а уставился на вход в расположенный через дорогу офис психоаналитика. Вот это было ненормально. И вообще, какое Маккончи дело до него и его пациентов?

– Послушай, – окликнул его Фергессон, торопливо шагая к дверям магазина. – Ты это брось! Вдруг ты и сам когда-нибудь заболеешь – и каково тебе будет, если какой-нибудь нахал примется разглядывать тебя, когда ты обращаешься за помощью?

– Да нет, – отозвался Стюарт, повернув голову. – Я случайно увидел, как туда вошел какой-то важный тип, но не могу вспомнить, как же его зовут.

– Только невротики разглядывают других невротиков, – сказал Фергессон и прошел в магазин. Там он открыл кассу и принялся наполнять ее мелочью и бумажками на предстоящий день.

Ладно, подумал Фергессон, погоди, увидишь, кого я взял на работу в ремонтную мастерскую. Там и впрямь будет на что посмотреть.

– Послушай, Маккончи, – сказал Фергессон, – ты ведь знаешь юношу без рук и ног, который приезжает сюда на коляске? Фокомелус[2] с этакими ластами вместо конечностей из-за того, что его мать в начале 60-х принимала то нашумевшее средство?[3] Он вечно болтается здесь, потому что хочет стать мастером по ремонту телевизоров.

Стюарт застыл с метлой в руке.

– Вы наняли его?

– Да, вчера, когда ты был на выездной торговле.

Немного подумав, Маккончи сказал:

– Это повредит бизнесу.

– Почему? Никто его не увидит; он будет внизу, в мастерской. Как бы там ни было, таким людям нужно давать работу: они не виноваты в том, что не имеют рук или ног, в этом виноваты немцы.

Стюарт Маккончи снова помолчал и сказал:

– Сначала вы наняли меня, негра, теперь фока. Должен вам сказать, Фергессон, что вы пытаетесь исправить мир.

Фергессон почувствовал прилив гнева.

– Я не только пытаюсь, но и делаю, а не мечтаю впустую наподобие тебя, – говорил он, направляясь, чтобы открыть сейф. – Его зовут Хоппи. Он должен прийти сегодня утром. А тебе стоит посмотреть, как он двигает разные предметы своими электронными руками. Это просто чудо современной науки.

– Я видел, – сказал Стюарт.

– И это тебе не понравилось.

Стюарт сделал сложный жест рукой.

– Это… неестественно.

Фергессон недовольно взглянул на него.

– Послушай, не вздумай хоть как-то насмехаться над мальчишкой. Если я поймаю тебя, или кого-то еще из продавцов, или вообще любого из моих работников…

– Понятно, – пробормотал Стюарт.

– Тебе скучно, – сказал Фергессон, – а скука – это плохо, потому что она означает, что тебе не приходится напрягаться в полной мере; ты расслаблен и тратишь мое время впустую. Если бы ты усердно работал, у тебя не было бы времени стоять, опираясь на метлу, и посмеиваться над несчастными больными, идущими к врачу. Я запрещаю тебе впредь стоять на улице; если поймаю тебя за этим – уволю.

– О Христос, как же мне приходить на работу, уходить домой и обедать? Да просто как в магазин-то войти? Через стену?

– Можешь приходить и уходить, – решил Фергессон, – но не слоняйся перед дверью.

Стюарт Маккончи уныло посмотрел ему в спину и заявил в попытке вялого протеста:

– Ну, это вообще!

Фергессон принялся включать телевизоры и расставлять таблички, не обращая ни малейшего внимания на демарш своего продавца.

Глава 2

Фокомелус Хоппи Харрингтон ежедневно подкатывал к «Современным телевизорам. Продажа и обслуживание» обычно около одиннадцати утра. Как правило, он въезжал в магазин, останавливал свое кресло-коляску у прилавка, и если там оказывался Джим Фергессон, то спрашивал разрешения спуститься вниз и посмотреть на работу двух мастеров, ремонтирующих телевизоры. Ну а если Фергессона не оказывалось на месте, Хоппи сдавался и через некоторое время уезжал, так как знал, что продавцы не позволят ему спуститься в мастерскую; они просто смеялись над ним, не говоря ни да, ни нет. Он не брал это в голову. Или, по крайней мере, Стюарт Маккончи считал, что не брал это в голову.

На самом деле, понял Стюарт, он не понимал Хоппи, обладавшего твердым лицом с яркими глазами и торопливой нервной речью, которая часто переходила в заикание. Он не понимал его психологически. С чего Хоппи так приспичило чинить телевизоры? Что в этом такого замечательного? Глядя на то, как фок постоянно ошивался там, можно было подумать, что это самое возвышенное призвание из всех возможных. На самом деле ремонтные работы были тяжелыми, грязными и оплачивались не слишком хорошо. Но Хоппи страстно желал стать мастером по ремонту телевизоров, и теперь ему это удалось, потому что Фергессон был полон решимости поступать правильно по отношению ко всем меньшинствам в мире. Фергессон был членом Американского союза защиты гражданских свобод, НАСПЦН[4] и Лиги помощи инвалидам – последняя, насколько мог судить Стюарт, была не чем иным, как лоббистской группой международного масштаба, созданной для продвижения льготных коек для всех жертв современной медицины и науки, таких как множество людей, пострадавших от катастрофы Блутгельда в 1972 году.

«И кто же, в таком случае, я? – спрашивал себя Стюарт, сидя наверху в офисе магазина и просматривая свою книгу продаж. – Я имею в виду, – думал он, – что раз здесь работает еще и фок, то получается, пожалуй, что я нечто вроде жертвы радиации, как будто темный цвет кожи – это своего рода ранняя форма радиационного ожога». Думая об этом, он постепенно мрачнел.

В давние времена, думал он, все люди на Земле были белыми, а потом, тысяч этак десять тому назад, какой-то козел вонючий взорвал высотную бомбу, некоторых из нас обожгло, и это осталось навсегда и закрепилось в генах. Так и живем.

Джек Лайтхейзер, еще один продавец, вошел в магазин, сел за стол напротив Стюарта и закурил сигару «Корона».

– Я слышал, что Джим нанял того мальчишку, что ездит в инвалидном кресле, – сказал он. – Знаешь, зачем он это сделал? Ради шумихи. Об этом напишут все сан-францисские газеты. Джим любит читать свое имя в газетах. Если подумавши, так это хитрый ход. Первый торговец Восточного побережья, взявший на работу фока.

Стюарт хмыкнул.

– У Джима идеализированное представление о самом себе, – продолжал Лайтхейзер. – Он ведь не просто торговец, он современный римлянин, государственный ум. В конце концов, он просто образованный человек – у него магистерский диплом Стэнфорда.

– Сейчас это уже ничего не значит, – возразил Стюарт. Он сам получил в 1975 году магистерский диплом Калифорнийского университета, и что ему это дало?

– Когда он учился, значило, – сказал Лайтхейзер. – Он, как-никак, закончил в 1947-м, прошел по Солдатскому биллю[5].

Под ними в главном входе в «Современные телевизоры» появилось инвалидное кресло-коляска, в которой сидела перед панелью управления хрупкая фигурка. Стюарт негромко застонал, и Лайтхейзер взглянул на него.

– Он просто обуза, – сказал Стюарт.

– Он не будет обузой, когда начнет работать, – сказал Лайтхейзер. – У парнишки одни мозги, тела, считай, и нет вовсе. У него мощный ум и вдобавок амбиции. Помилуй Бог, ему всего семнадцать, и он стремится работать, оставить школу и работать. Это потрясающе.

Они сидели и наблюдали за Хоппи на тележке. Хоппи направлялся к лестнице, спускавшейся в ремонтную мастерскую.

– А парни внизу уже знают? – спросил Стюарт.

– О, конечно. Джим сказал им вечером. Они отнеслись к этому философски; ты же знаешь ремонтников – жаловались, но это ничего не значит. Они все время на что-то жалуются.