Доктор Смерть

Услышав голоса продавцов, Хоппи бросил на них острый взгляд. Обратив к ним худое усталое лицо, он произнес, заикаясь:

– Эй, скажите, мистер Фергессон здесь?

– Не-а, – буркнул Стюарт.

– Мистер Фергессон взял меня на работу, – сказал фок.

– Угу, – буркнул Стюарт. Ни он, ни Лайтхейзер не пошевелились, так и сидели за столом, глядя на фока сверху вниз.

– Можно мне спуститься? – спросил Хоппи.

Лайтхейзер пожал плечами.

– Пойду выпью чашечку кофе, – сказал Стюарт, поднимаясь на ноги. – Вернусь через десять минут; присмотри за магазином, ладно?

– Будь спокоен, – ответил, кивнув, Лайтхейзер и пыхнул сигарным дымом.

Подойдя к входной двери, Стюарт увидел, что фок еще там – он еще не приступил к трудному спуску в подвал.

– Дух семьдесят второго, – бросил Стюарт, проходя мимо коляски.

Фок покраснел и пробормотал:

– Я родился в шестьдесят четвертом; это никак не связано со взрывом. – Когда Стюарт уже шагнул из двери на тротуар, фок взволнованно крикнул ему вслед: – Это снотворное, талидомид. Это всем известно.

Стюарт, ничего не ответив на это, направился в кофейню.

Фокомелусу было очень непросто попасть на коляске по лестнице в подвал, где работали за своими верстаками ремонтники, но после продолжительных стараний, непрерывно перехватывая перила механическими манипуляторами, заботливо предоставленными правительством США, он все же смог спуститься. Манипуляторы вообще-то были не такими уж хорошими; конструкцию разработали много лет назад, а его техника не только изрядно поработала, но и – как он знал из текущей литературы по теме – устарела. Теоретически правительство, согласно акту Ремингтона, должно было заменить ему кресло со всем оборудованием на более современную модель, и он написал об этом старшему сенатору от Калифорнии Альфу М. Партлэнду. Пока что ответа не последовало. Но он был терпелив. Он много раз по многим вопросам писал конгрессменам и получал ответы или с большим опозданием, или в виде типографских бланков с готовым текстом, а зачастую ответов вовсе не было.

Однако в этом случае закон был на стороне Хоппи Харрингтона, и теперь нужно было лишь время, чтобы додавить кого-нибудь, в чьей власти выдать ему положенное. Он воспринимал это мрачно – терпеливо и мрачно. Они были обязаны помочь ему, хотели они того или нет. Этому его научил отец, разводивший овец на ранчо в долине Сономы: научил его всегда требовать того, что ему положено.

За дверью громыхнула музыка. Ремонтники занимались своим делом. Хоппи чуть помедлил, открыл дверь и оказался перед двумя мужчинами, сидевшими за длинным столом, заваленным инструментами, приборами со стрелками и циферблатами и телевизорами, разобранными в той или иной степени. Ремонтники не сразу заметили его.

– Послушай, – вдруг совершенно неожиданно сказал один из них. – Ручную работу многие презирают. Почему бы тебе не заняться чем-нибудь умственным? Мог бы вернуться в школу и получить диплом. – Ремонтник поднял голову и вопросительно взглянул на него.

«Нет, – подумал Хоппи. – Я хочу работать… своими руками».

– Мог бы стать ученым, – добавил второй ремонтник, не отвлекаясь от работы – он прозванивал цепь вольтметром.

– Как Блутгельд, – сказал Хоппи.

Мастер хохотнул с сочувственным пониманием.

– Мистер Фергессон сказал, что вы дадите мне какую-нибудь работу, – сказал Хоппи. – Для начала какой-нибудь простой ремонт. Да? – Он умолк, опасаясь, что ему не ответят, но тут один из мастеров показал на проигрыватель-автомат. – Что с ним случилось? – спросил Хоппи, рассматривая накладную. – Я справлюсь, я знаю.

– Пружина чейнджера[6] сломалась, – ответил один из мастеров. – Не затыкается после последней записи.

– Понятно, – сказал Хоппи. Он взял чейнджер манипуляторами и откатился к дальнему концу верстака, где имелось свободное место. – Я тут расположусь. – Возражений не последовало, и он взял пассатижи. Это просто, думал он. Я практиковался дома. Он сосредоточился на механизме, но все же краем глаза поглядывал на мастеров. Я много практиковался, у меня почти всегда получалось, и с каждым разом все лучше. Все более предсказуемо. Пружинка маленькая, думал он, очень маленькая. Такая легкая, что ее можно дыханием сдуть. Я вижу, где в тебе надлом, думал он. Молекулы металла не соприкасаются между собой, как следовало бы. Он сосредоточился на поврежденном месте, держа детальку пассатижами так, чтобы ближайший из мастеров ее не видел, и притворялся, будто тянет пружину, пытаясь снять ее.

Завершая работу, он почувствовал, что кто-то стоит у него за спиной и смотрит; повернувшись, он увидел Джима Фергессона. Хозяин магазина стоял молча, сунув руки в карманы и со странным выражением на лице.

– Все готово, – нервно сказал Хоппи.

– Дай-ка посмотрю, – отозвался Фергессон. Он взял чейнджер и поднял его поближе к свету люминесцентных ламп.

«Он видел? – гадал Хоппи. – Он понял, а если да, то что он подумал? Встревожит ли это его и есть ли ему до этого вообще дело? Он… испугался?»

Фергессон молча рассматривал чейнджер.

– Где ты взял новую пружину? – вдруг спросил он.

– Прямо здесь нашел, – не задумываясь, ответил Хоппи.

Все в порядке. Фергессон, если и видел, то не понял. Фокомелус расслабился и почувствовал прилив радости, почувствовал огромное удовольствие, сменившее тревогу. Он улыбнулся мастерам и посмотрел по сторонам в поисках следующей работы.

Фергессон сказал:

– Тебе не мешает, когда на тебя смотрят?

– Нет, – ответил Хоппи. – Пусть смотрят, кто захочет. Я знаю, что не такой как все. На меня смотрят с самого рождения.

– Я имел в виду: когда ты работаешь.

– Нет, – сказал он, и (в его ушах) собственный голос прозвучал громко, может быть, даже слишком громко. – Перед тем как у меня появилась коляска, – сказал он, – перед тем как правительство хоть что-то мне дало, отец носил меня на спине вроде как в рюкзаке. Как индейцы. – Он неуверенно засмеялся.

– Понимаю, – сказал Фергессон.

– Это было в Сономе, – сказал Хоппи. – Там я вырос. Мы держали овец. Однажды баран боднул меня, и я взлетел в воздух. Как мяч. – Он снова засмеялся; оба мастера молча смотрели на него, оторвавшись от работы.

– Поспорить готов, – сказал один из них после паузы, – что ты упал на землю и покатился.

– Да, – со смехом ответил Хоппи. И тогда засмеялись уже все: он сам, и Фергессон, и два мастера-ремонтника; они представили себе, как это выглядело, как Хоппи Харрингтон, семи лет от роду, без рук и ног, только торс и голова, катился по земле, воя от страха и боли, – но это было смешно, и он это знал. Он рассказал о том случае так, чтобы было смешно, он постарался.

– Теперь на своей коляске ты управляешься куда лучше, – сказал Фергессон.

– О да, – согласился он. – И я конструирую новую, по собственному проекту, электронную; я прочитал статью об электронике под управлением мозга, которую используют в Швейцарии и Германии. Они подключают провода прямо к двигательным центрам мозга, так что задержек просто нет, движения даже быстрее, чем… чем при обычной физиологической структуре. – Он начал было говорить «чем у человека». – Я за пару лет доведу ее до ума, – сказал он. – И она будет лучше даже швейцарских моделей. И тогда я смогу выбросить это казенное барахло.

Фергессон сказал торжественным официальным тоном:

– Я восхищаюсь силой твоего духа.

Хоппи снова рассмеялся и сказал, заикаясь:

– С-спасибо, мистер Ф-фер-гессон.

Один из мастеров подал ему многоканальный FM-тюнер.

– Тут настройка плывет. Посмотри, в чем дело.

– Хорошо, – ответил Хоппи и взял аппарат металлическими манипуляторами. – Это я точно сделаю. Я, дома еще, много чего настраивал, я умею. – Эту работу он считал самой простой из всех возможных, для нее даже не нужно было концентрировать внимание. Можно было подумать, что ее придумали специально для него и его возможностей.

Заглянув в календарь, висевший на стене кухни, Бонни Келлер обнаружила, что сегодня ее друг Бруно Блутгельд должен посетить рекомендованного ею психиатра, доктора Стокстилла, принимающего в Беркли. Вернее, он наверняка уже побывал у Стокстилла и завершил первый час терапии. Сейчас он, скорее всего, едет обратно в Ливермор, в свой кабинет в Радиационной лаборатории, той лаборатории, где она когда-то работала до тех пор, пока не забеременела. Там, еще в 1975 году, она и познакомилась с доктором Блутгельдом. Теперь ей сравнялся тридцать один год, она жила в Вест-Марине, ее муж служил заместителем директора местной начальной школы, и она была очень счастлива.

Ну, не очень счастлива. Умеренно – терпимо – счастлива. Она по-прежнему сама проходила психоанализ – теперь раз в неделю, а не три раза – и во многих отношениях поняла себя, свои бессознательные побуждения и паратактические систематические искажения реальной ситуации. За шесть лет психоанализ изрядно помог ей, но она не излечилась. На самом деле такого понятия, как исцеление, не существовало – «болезнью» была сама жизнь, и постоянный рост (или скорее жизнеспособная адаптация к росту) должен был продолжаться, иначе это привело бы к психическому застою.

Она была решительно настроена не допустить застоя. В данный момент она читала «Закат Европы» в оригинале, по-немецки, уже одолела пятьдесят страниц, и оно того стоило. А кто еще из ее знакомых читал эту книгу хотя бы в английском переводе?

Интерес к немецкой культуре и ее литературе пробудился много лет назад благодаря контакту с доктором Блутгельдом. К тому же она провела в Германии три года, когда училась в колледже, но не воспринимала немецкий язык неотъемлемой частью своей взрослой жизни; как и многое другое из того, что она старательно учила, он отошел в область бессознательного, как только она получила диплом и стала работать. Магнетический эффект присутствия рядом Блутгельда пробудил и развил многие интересы ее студенческих лет, любовь к музыке и изобразительному искусству… она многим была обязана Блутгельду и питала к нему благодарность.

Теперь, конечно, Блутгельд был болен; об этом знали почти все в Ливерморе. У этого человека была обостренная совесть, и он постоянно страдал из-за ошибки 1972 года, которая, как знали все, кто работал в Ливерморе в те дни, не была его личной виной, и ему не следовало целиком брать ее на себя, но он сам решил взвалить на себя это бремя и из-за этого заболел, и с каждым годом ему становилось все хуже.

В ошибочные расчеты – ошибочные не с точки зрения объема знаний, доступных в 1972 году, а с точки зрения реальной ситуации – было вовлечено множество квалифицированных специалистов, использовавших самую совершенную аппаратуру, самые передовые компьютеры того времени. Огромные массы радиоактивных облаков не рассеялись, а были притянуты гравитационным полем Земли и вернулись в атмосферу; никто не удивился этому сильнее, чем сотрудники Ливерморского университета. Теперь, конечно, слой Джеймисона-Френча изучили досконально; доходчиво объяснить, что пошло не так и почему, смогли даже такие далекие от науки журналы, как «Тайм» и «Ю-Эс ньюс». Но это произошло девять лет спустя.

Подумав о слое Джеймисона-Френча, Бонни вспомнила о том, что чуть не пропустила важное событие. Она сразу же подошла к телевизору в гостиной и включила его. Уже запустили? – подумала она, взглянув на часы. Нет, еще полчаса, не меньше. Экран осветился, и, конечно же, на нем были ракета и стартовая башня, персонал, грузовики, снаряжение; она определенно все еще находилась на земле, и, по всей вероятности, Уолтер Дэнджерфилд и миссис Дэнджерфилд даже не поднялись на борт.

«Первая семейная пара, эмигрирующая на Марс», – насмешливо сказала она себе, пытаясь представить, что же может ощущать сейчас Лидия Дэнджерфилд, рослая блондинка, знающая, что у них не более шестидесяти процентов вероятности достигнуть Марса. Их ожидало великолепное оборудование, обширный расчищенный участок и сооружения, ну и что с того, что они сгорят по пути? В любом случае это должно было произвести впечатление на Советский блок, которому не удалось основать свою колонию на Луне; русские быстренько задохнулись или умерли от голода – никто точно не знал. В любом случае колония исчезла. Исчезла из истории так же таинственно, как и появилась.

Мысль о том, что НАСА отправит всего лишь пару, одного мужчину и его жену, а не целую группу, ужасала ее; она инстинктивно чувствовала, что организаторы, отказавшись от случайной выборки кандидатов, прямо-таки нарываются на неудачу. Несколько человек должны были бы лететь из Нью-Йорка, несколько – из Калифорнии, думала она, наблюдая на экране телевизора за техниками, проводящими последние проверки ракеты. Как это называется? Перестраховка? Как бы там ни было, не следует класть все яйца в одну корзину… И все же НАСА всегда поступало именно так: с самого начала по одному астронавту зараз и много рекламы. Когда в далеком 1967 году Генри Ченселлор сгорел на своей космической платформе, весь мир наблюдал за этим по телевизору в ужасе и горе, конечно, но тем не менее публике это показали. И реакция публики отбросила освоение космоса Западом на пять лет.

– Как вы видите, – мягко, но энергично произнес комментатор Эн-би-си, – подготовка завершена. С минуты на минуту мы ждем появления мистера и миссис Дэнджерфилд. Давайте просто из любопытства перечислим только самые важные подготовительные работы, проведенные для обеспечения…

«Болтун, – сказала себе Бонни Келлер и, поежившись, выключила телевизор. – Не могу я на это смотреть».

С другой стороны, что еще делать? Просто сидеть и кусать ногти еще шесть часов – нет, две недели? Единственный выход – не вспоминать, что сегодня день изгнания Первой четы. Впрочем, уже поздно не вспоминать это.

Ей нравилось думать о них как о первой чете, о персонажах сентиментальной старомодной научно-фантастической повести. Очередные Адам и Ева, если не считать того, что, конечно, Уолт Дэнджерфилд с его ироничным, язвительным остроумием, с его резкой, почти циничной манерой говорить, выступая перед журналистами, не годился в Адамы, он больше походил на последнего, а не первого мужчину. Бонни восхищалась им; Дэнджерфилд не был ни уличным шалопаем, ни коротко стриженным молодым блондином, автоматически выполняющим новейшую задачу ВВС. Уолт был вполне реальной персоной, и можно было не сомневаться, что у НАСА имелись все основания выбрать его. Его гены… они, вероятно, были до отказа набиты четырехтысячелетней культурой, наследием человечества, заложенным прямо в них. Уолт и Лидия станут родоначальниками Nova Terra… По Марсу будет разгуливать множество утонченных маленьких Дэнджерфилдов, ведущих интеллектуальные беседы и в то же время обладающих той забавной ноткой явного джазового мировосприятия, которая была присуща Дэнджерфилду.

«Представьте себе длинное шоссе, – как-то сказал Дэнджерфилд в интервью, отвечая на вопрос репортера об опасностях путешествия. – Миллион миль по десятиполосной автостраде без встречных, без медлительных грузовиков. Четыре утра… На дороге только твоя машина, и больше никого. Как говорится, тишь да гладь». И все это с доброй улыбкой.

Бонни наклонилась и снова включила телевизор.

И на экране появился круглолицый, в очках Уолт Дэнджерфилд, одетый в космический скафандр, только еще без шлема, и рядом с ним Лидия. Уолт отвечал на вопросы, а она стояла молча.

– Я слышал, – растягивая слова, произнес Уолт, двигая челюстью, словно обдумывая вопрос, прежде чем ответить, – что в Бойсе, штат Айдахо, обо мне беспокоится одна МДС. – Он поднял взгляд, когда кто-то в дальнем конце зала повторил: «МДС?» Уолт сказал на это: – Так великий, ныне покойный Херб Каен[7] называл Маленьких Добрых Старушек. Хоть одна такая найдется всегда и везде. Возможно, она уже есть и на Марсе, и мы будем жить через улицу. Как бы то ни было, эта женщина из Бойсе, насколько я понимаю, несколько переживает за нас с Лидией, боится, как бы с нами чего-нибудь не случилось. Поэтому она прислала нам талисман на удачу. – Он продемонстрировал его, неуклюже держа толстенными пальцами перчаток скафандра. Репортеры восхищенно загомонили. – Мило, не правда ли? – сказал Дэнджерфилд. – Я вам скажу, для чего он нужен: он помогает от ревматизма. – Репортеры рассмеялись. – На тот случай, если мы заболеем ревматизмом, пока будем на Марсе. Или от подагры? Нет, кажется, все-таки от подагры… что она написала в письме? – Он взглянул на жену. – От подагры, да?

«Наверное, – подумала Бонни, – амулетов, защищающих от метеоритов или радиации, не делают». Ей стало грустно, как будто ее посетило дурное предчувствие. Или это просто потому, что сегодня Бруно Блутгельд должен был посетить психиатра? И отсюда печальные мысли – мысли о смерти, радиации, ошибках в расчетах и ужасной, нескончаемой болезни.

«Не верю, что Бруно сделался параноидальным шизофреником, – сказала она себе. – У него всего лишь ухудшилось состояние, и при надлежащей психиатрической помощи – попринимать таблетки какое-то время, только и всего – с ним все будет в порядке. Это не дефект характера, не стрессовое обострение психопатии, а проявление эндокринного расстройства; с такими вещами сейчас творят чудеса. Хотя откуда мне знать, – мрачно подумала она. – Ведь Бруно сидел вот тут и рассказывал нам с Джорджем о том, как «они» отравили его питьевую воду, и мы далеко не сразу поняли, насколько он болен… Он просто казался подавленным».

Сейчас она явственно представляла себе Бруно с рецептом на какую-нибудь таблетку, стимулирующую кору головного мозга или подавляющую работу промежуточного мозга, в общем, на современный западный аналог знаменитой китайской фитотерапии, который быстро подействует и изменит метаболизм мозга Бруно, рассеивая галлюцинации, как паутину. И все снова будет хорошо, и они втроем – она сама, Джордж и Бруно – станут устраивать свои, как они это называли, концерты Вест-Маринского барочного ансамбля блокфлейт и по вечерам играть Баха и Генделя… Все как в старые добрые времена. Две деревянные шварцвальдские блокфлейты (подлинные), и она аккомпанирует на пианино. Дом, наполненный старинной барочной музыкой, запахом домашнего хлеба, и бутылка «Буэна виста» из старейшей винодельни Калифорнии…

Уолт Дэнджерфилд на экране саркастически ухмылялся и казался похожим на что-то среднее между Вольтером и Уиллом Роджерсом[8].

– О да, – говорил он журналистке, на голове которой красовалась до смешного большая шляпа. – Мы рассчитываем открыть на Марсе много неизвестных пока что форм жизни. – И, уставившись на ее шляпу, сообщил: – Впрочем, одну уже, кажется, нашли. – И журналисты опять расхохотались. – Полагаю, оно движется, – добавил Дэнджерфилд, указывая на шляпу своей молчаливой спокойной жене. – Оно пришло за нами, до-рогая.

«Он действительно любит ее, – поняла Бонни, глядя на них. – Интересно, Джордж когда-нибудь испытывал ко мне такое же чувство, как Дэнджерфилд – к своей жене? Честно говоря, сомневаюсь. Если бы любил, то не допустил бы, чтоб я сделала те два аборта». У нее сделалось еще тоскливее на душе; она встала, перешла на другое место и села спиной к телевизору.

«Им нужно было послать на Марс Джорджа, – с горечью думала она. – А еще лучше нас всех – Джорджа, меня и Дэнджерфилдов. Джордж мог бы закрутить интрижку с Лидией Дэнджерфилд – если он способен на это, – а я спала бы с Уолтом; я была бы вполне очень даже неплохой партнершей в этом грандиозном приключении. А что – нет? Вот бы что-нибудь случилось! – сказала она себе. – Вот бы Бруно позвонил и сказал, что доктор Стокстилл вылечил его, или Дэнджерфилд вдруг отменил бы свой полет перед самым стартом, или китайцы начали бы Третью мировую войну, или Джордж разорвал бы свой ужасный контракт со школьным советом, как обещал. Хоть что-нибудь. Может быть, – подумала она, – мне стоит достать гончарный круг и вернуться к так называемому творчеству, или к анальным играм, или хотя бы к чему-нибудь. Я могла бы сделать непристойный горшок. Придумать форму, обжечь в печи у Вайолет Клатт и продать в Сан-Ансельмо в «Креэйтив артворкс, инк.», в том самом заведении для светских дам, где в прошлом году отказались от моей паяной бижутерии. Я точно знаю, что они примут непристойный горшок, если это будет хороший непристойный горшок».

Перед витриной «Современных телевизоров», где был выставлен большой цветной стереотелевизор, собралась небольшая толпа; старт полета Дэнджерфилдов показывали американцам по всем каналам, и они смотрели кто дома, кто на работе. Стюарт Маккончи стоял, скрестив руки на груди, в задних рядах толпы и тоже смотрел.

– Призрак Джона Л. Льюиса[9], – сухо говорил Уолт Дэнджерфилд, – оценил бы истинное значение оплаты непроизводительного времени… Если бы не он, то, по всей вероятности, мне заплатили за это путешествие долларов пять на том основании, что моя работа фактически не начнется, пока не доберусь туда. – На его лице уже не было прежнего азарта; пришло время им с Лидией входить в корабль. – Просто запомните… если с нами что-то случится, если мы потеряемся, не отправляйтесь нас искать. Оставайтесь дома. Я уверен, что мы с Лидией где-нибудь да появимся.

– Счастливого пути! – наперебой затараторили журналисты вслед Дэнджерфилдам, которые под конвоем чиновников и технарей НАСА уходили из поля зрения камер.

– Уже скоро, – сказал Стюарт Лайтхейзеру, который тоже вышел из магазина и стоял рядом.

– Дурак он, что подписался на это дело, – отозвался Лайтхейзер, пожевывая зубочистку. – Он уже не вернется, а они и не скрывают этого.

– А с чего бы он мог хотеть вернуться? – сказал Стюарт. – Что тут хорошего? – Он завидовал Уолту Дэнджерфилду и хотел, чтобы это он, Стюарт Маккончи, стоял там перед телекамерами на виду всего мира.

На верхней площадке лестницы появился Хоппи Харрингтон в своей коляске и целеустремленно поехал вперед.

– Его уже запустили? – поспешно, нервным голосом спросил он у Стюарта, глядя на экран. – Он же сгорит, будет так же, как в шестьдесят пятом. Я, конечно, этого не помню, но…

– Заткнись, а… – почти ласково сказал Лайтхейзер, и фокомелус, зардевшись, умолк. Потом они смотрели, каждый с какими-то своими мыслями и реакциями, как на экране телевизора от носового обтекателя ракеты в подвесной люльке отъезжала последняя проверочная группа. Ракету заправили, проверили, сейчас должен был начаться обратный отсчет, и вот два человека входят в ракету. Стоявшие перед телевизором зашевелились и стали перешептываться.

В тот же день, немного позже, где-то вскоре после полудня их ожидание будет вознаграждено, потому что «Голландец IV» оторвется от Земли, выйдет на орбиту, пробудет на ней час с небольшим, а люди все так же будут стоять перед телеэкраном и смотреть, как ракета мчится вокруг планеты, и в конце концов решение будет принято, и кто-то далеко внизу, в бункере, включит последнюю ступень, и ракета на орбите изменит траекторию и расстанется с миром. Они уже видели такое прежде, каждый раз все выглядело почти так же, но этот раз был особенным, потому что эти люди никогда не вернутся. И происходившее вполне заслуживало того, чтобы провести весь день перед экраном; людская толпа готова была ждать.

Стюарт Маккончи решил, что пришло время ланча. Перекусит, а потом вернется и будет смотреть дальше вместе со всеми остальными. Сегодня он мало что сделает, а может, и вовсе ничего не сделает, и не продаст ни одного телевизора. Но ведь происходящее гораздо важнее. Этого нельзя пропустить. Ведь когда-нибудь и я смогу попасть туда, сказал он себе, может быть, я эмигрирую позже, когда накоплю достаточно, чтобы жениться; тогда возьму жену, детей и начну новую жизнь там, на Марсе, где к тому времени сложится действительно хорошая колония, не только машины.

Он представил себя в кабине ракеты, как и Уолт Дэнджерфилд, пристегнутым рядом с женщиной чрезвычайной физической привлекательности. Пионеры, он и она, основывающие новую цивилизацию на новой планете. Но тут у него в животе забурчало, и он понял, насколько голоден. Откладывать далее ланч было нельзя.

Еще когда он стоял и глядел на телеэкран, показывавший громадную ракету, его мысли крутились вокруг супа, булочек, говяжьего жаркого и яблочного пирога с мороженым, которые подают в «Лучшей еде от Фреда».