— Подслушивать – не очень-то и вежливо! — повторяет он, понижая голос до шёпота, словно боится что нас услышат.
Я выпрямляюсь, чувствуя, как жар приливает к щекам – не от стыда, а от злости на то, что меня поймали. Этот малец думает, что может меня отчитывать? Я только что услышала такое, от чего мир вокруг качнулся, как в кошмаре: "волчица", "обратиться сама"… Бред сумасшедших, достойный отдельной палаты в психушке. Взрослые там, за дверью, спорят обо мне, как о какой-то бомбе с часовым механизмом, а этот пацанёнок лезет со своими нравоучениями. Нет, ну серьёзно, кто он вообще такой?
— Подслушивать нехорошо, если речь идёт о ком-то другом, — шепчу я в ответ, стараясь звучать твёрдо, хотя голос слегка дрожит от прилива злости. — А сейчас речь шла обо мне, так что я считаю, что имею полное право знать правду. Тем более в том случае, когда взрослые совершенно не хотят со мной делиться хоть чем-то.
Я прожигаю его взглядом, пытаясь передать всю свою ярость:
«Уйди отсюда, мелочь, пока я тебя не покусала».
Я серьёзно готова к драке – если придётся, вцеплюсь в него, как дикая кошка, но отступать не собираюсь. Этот дом, эти люди, их секреты – всё это уже душит меня, и я узнаю, что происходит, даже если придётся вытрясти это из каждого белоголового здесь.
Мальчишка насупливается, его брови сходятся в упрямой складке, и я вижу, что он не разделяет моё мнение ни капли. Он выглядит так, будто привык спорить с такими, как я.
— Идём! — внезапно говорит он, хватая меня за руку крепкой хваткой, которая совсем не вяжется с его возрастом.
Он тянет меня прочь от двери, пытаясь увести обратно в холл, и его пальцы неожиданно сильные, словно он каждый день доит упрямых коров или выдергивает морковь из земли, не жалея ни себя, ни овоща.
— Да не пойду я! — взвизгиваю я, вырываясь, но он не отпускает, таща меня за собой, как упрямого щенка.
Откуда у него такая сила? Он же ниже меня на целую голову, худенький, с этими белыми волосами, торчащими во все стороны! Я спотыкаюсь, пытаясь устоять, но мы уже пробираемся по длинному холлу, с его высокими потолками и эхом шагов.
— Да кто ты вообще такой? — возмущаюсь я, шипя сквозь зубы, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.
Сердце колотится, как барабан, а в голове крутятся обрывки подслушанного: "волчица… в ней живёт такая же волчица".
Это что, метафора? Или они все здесь чокнутые на теме животных?
Мальчишка не отвечает сразу, просто тащит меня дальше, пока мы не останавливаемся у широкой арки, ведущей в просторную кухню. Она огромная – как целая квартира в моём старом доме в Финляндии, – с мраморными столешницами, блестящими шкафами и несколькими встроенными холодильниками, один побольше другого. Запах свежей выпечки, запечённого мяса и специй висит в воздухе, смешиваясь с лёгким ароматом кофе, и мой желудок внезапно выдаёт предательский рёв, громкий и настойчивый, эхом разносящийся по пустому помещению. Я краснею до корней волос – чёрт, как стыдно! Я есть хочу так, будто не ела две недели, а дорога из аэропорта была вечностью.
— Меня зовут Рома, а ты – Элла, верно? — говорит он наконец, отпуская мою руку и поворачиваясь ко мне с той же любопытной улыбкой. Его янтарные глаза продолжают искриться.
— Вы все здесь такие супердогадливые, прямо-таки у вас сверхспособности, да вы непризнанные гении! — фыркаю я с сарказмом, скрещивая руки и пытаясь вернуть себе достоинство.
Но внутри всё кипит: этот Рома не понимает иронии, или ему просто плевать? Он смотрит на меня так, будто я – забавная диковинка, цирковой клоун, разыгрывающий представление.
Рома кивает, словно мой сарказм – это комплимент, и тут же ныряет к одному из холодильников, открывая его с ловкостью, которая выдаёт, что он здесь как дома.
— Хочешь есть? — уточняет он просто, будто я только что не пыталась его отшить или покусать.
Ему что, плевать на то, что я хочу его задеть, вывести из себя? Или это действительно какая-то суперспособность – иметь колоссальное терпение?
Чего, конечно, не скажешь обо мне. Я стою, борясь с собой, но слюна уже наполняет рот при виде того, что он достаёт: тарелка с нарезанными сырами, свежий хлеб, какая-то миска с фруктами и даже йогурт с ягодами. Запахи соблазняют, мой желудок снова урчит, и я чувствую, как воля слабеет.
— Вижу, ты действительно голодная, — усмехается этот малец, которого так и хочется прибить за его наглость.
Откуда такая самоуверенность?
«Наглый малолетний придурок!» — думаю я, но… чёрт, поддаюсь.
Фыркаю в ответ, пытаясь сохранить лицо, и сажусь на высокий стул у островка, скрестив ноги.
— А когда женщина голодная, она превращается в настоящую фурию, прямо как ты, так что можем с тобой перекусить.
Я закатываю глаза, но беру кусок хлеба, намазываю его сыром и откусываю большой кусок. Вкус взрывается во рту – солёный, кремовый, с лёгкой кислинкой, – и на миг я забываю о подслушанном разговоре, о странных взглядах, о белых волосах и "волчице". Рома тоже садится напротив, жуя яблоко, и смотрит на меня с интересом.
— Ты правда из Финляндии? — спрашивает он, и его голос звучит искренне, без подвоха.
Я киваю, жуя, и чувствую, как напряжение чуть спадает. Может, этот малец не такой уж и враг. Но секреты… они никуда не делись. Пока я ем, в голове крутится вопрос: что, если "волчица" – не бред? Что, если это семья не просто странная, а… опасная?
Рома замечает мой взгляд и улыбается шире.
— Не переживай, Элла. Здесь все свои. Даже если ты кусаешься.
Фыркаю снова, но в этот раз с лёгкой улыбкой. Еда помогает, но любопытство жжёт изнутри. Продолжаю жевать очередной кусок хлеба с сыром, всё ещё пытаясь разобраться в этом вихре ощущений – голод утоляется, но внутри всё равно бурлит, как в кастрюле с кипящим супом.
Рома сидит напротив, хрустит своим яблоком, и его янтарные глаза не отрываются от меня. Этот малец меня бесит и забавляет одновременно – наглый, но беззлобный, как щенок, который грызёт твои тапки, а потом виляет хвостом, ожидая прощения.
Я уже почти готова спросить его прямо:
«Эй, приятель, а что там за "волчица" в подслушанном разговоре? Ты тоже в курсе всех этих семейных тайн, или только взрослые играют в шпионов?»
Но слова застревают в горле, потому что Рома вдруг наклоняется ближе, его белые вихры падают на лоб, и он произносит это с такой невинной ухмылкой, будто делится секретом о грандиозном ограблении банка.
— Ты знаешь, что папа приготовил тебе подарок? — спрашивает он, и я чуть не давлюсь куском сыра, который внезапно превращается в комок в горле.
Кашляю, хватаю ближайший йогурт с ягодами, стоящий на мраморной столешнице, и жадно запиваю, чувствуя, как прохладная кислинка скользит вниз, спасая меня от позора.
Фух, кажется, не сдохла пока ела – и на том спасибо, день без случайной попытки самоубийства за едой уже можно считать удачным.
Сердце стучит, как после спринта, и я вытираю рот тыльной стороной ладони, стараясь выглядеть невозмутимо, хотя внутри всё переворачивается.
— Подарок? — наконец выдавливаю я, голос хриплый от кашля и удивления.
Зачем, чёрт возьми, ему нужно было дарить мне подарки? Какая ему разница? Мы едва знаем друг друга – он, этот дом, эта вся… семья. Рома – получается, мой брат по отцу? Эта мысль бьёт, как пощёчина, и сердце болезненно сжимается, будто кто-то стиснул его в стальном капкане.
У меня никогда такого не было – настоящей, полноценной семьи, с общими завтраками, шутками за столом и подарками на день рождения. Моя мать мертва, была всего лишь его любовницей, тенью в его жизни, а я… я выросла в одиночестве, в холодной финской квартире, где единственным "подарком" были воспоминания и пустота. А теперь я здесь, вынуждена жить с отцом, который, похоже, плодит кучу "законных" детей, как кролик в саду. Не то что я – ошибка прошлого. И как вообще их мать, Амелия, согласилась принять меня в семью? Разве она не злилась на такого мужа-кобеля, на его секреты и побочные плоды? Не укладывается в голове, но, возможно, самое худшее только впереди.
Рома тем временем морщится, и продолжает, совершенно не обращая внимания на бурю, которая разразилась у меня в душе.
Он откусывает своё яблоко с невозмутимым видом и я думаю:
«Малой, ты хоть понимаешь, что твои слова – как бомба под водой? Или ты слишком мал, чтобы замечать такие мелочи?»
Но, кажется, моя маска ледяной королевы сработала – привычная броня из сарказма и холодного взгляда не пропустила внутрь ни тени эмоций.
Я сижу ровно, подбородок вверх, и только внутри всё кипит, как вулкан под ледником.
— Мама, конечно, была против, — говорит он, кривя губы в гримасе, — это достаточно странный подарок, тем более мы, можно сказать, не сильно выносим такой запах.
Запах? Что за чёрт?
Я моргаю, пытаясь собраться с мыслями. Надеюсь, это не… не вонючий дырявый носок от его коллекции "сокровищ из сада", или, хуже того, банка с ферментированными финскими сосисками, которые воняют, как будто их жевал тролль и выплюнул обратно? А может, это связано с той "волчицей" – какой-нибудь парфюм с ароматом мокрой шерсти и леса после дождя?
— Запах? — переспрашиваю я, пытаясь собраться с чувствами. — Надеюсь, это не вонючий сыр с плесенью, который пахнет, как носки после недели в кроссовках? Или… не знаю, банка с каким-нибудь сюрстрёммингом? У нас в Финляндии такое есть, но я, честно говоря, никогда не была фанаткой.
Говорю это почти машинально, пытаясь шуткой прикрыть дрожь внутри. Подарок. От отца. Того самого человека, который годами был лишь тенью в маминых историях, а теперь вдруг решил проявить щедрость. Как будто куском сыра или – что там у него – можно загладить годы молчания, пустоты, вопросов без ответов.
Сердце ноет тупой, привычной болью, но я закусываю губу и смотрю на Рому, стараясь, чтобы в глазах читалось только любопытство, а не эта горечь, которая поднимается к горлу.
Рома фыркает, и в его янтарных глазах мелькает искорка смеха.
— Нет, не сыр и не рыба, — говорит он, откусывая ещё кусок яблока. — Хотя идея с носками неплоха, надо будет запомнить на твой следующий день рождения. Но нет, это что-то… живое.
"Живое".
Слово повисает в воздухе, тяжёлое и странное. Я перестаю жевать. Живой подарок? От отца, который, судя по всему, считает меня какой-то "волчицей"?
В голове сразу возникают образы: щенок? Котёнок? Птенец? Но Рома сказал – "запах". Им "не нравится запах". Что за животное может вонять настолько сильно, чтобы целая семья белоголовых чудиков морщилась?
Откладываю хлеб, внезапно потеряв к нему всякий интерес. В животе тяжелеет, но уже не от голода.
— Живое? — повторяю я, и голос звучит тише, чем хотелось бы. — То есть… животное? Он что, подарил мне хорька? Или енота? Или… — Я замолкаю, потому что фантазия рисует уже нечто совсем дикое: лису? Волчонка? Или, не дай бог, скунса? Нет, это уже паранойя. Хотя после сегодняшнего дня ни в чём нельзя быть уверенной.
И тут из гостиной раздаётся голос отца, предупреждающий, но беззлобный, с лёгкой усталой улыбкой в интонации:
— Роман… опять твой длинный язык!
Рома вдруг вздрагивает, пойманный с поличным. Он выпрямляется на стуле, его плечи напрягаются, а пальцы судорожно сжимают яблочный огрызок. Он бросает быстрый, виноватый взгляд в сторону голоса, а потом – на меня, и в его янтарных глазах мелькает не раскаяние, а скорее озорное сожаление, что игру прервали на самом интересном месте. Малолетний вертихвост. Он даже губы поджимает, пытаясь сохранить невинное выражение.
— Да я… ничего такого, — мямлит он, отводя взгляд и вертя в пальцах огрызок. — Просто… хотел подготовить.
В дверном проёме появляется Александр. Он не выглядит сердитым, скорее – слегка раздражённым этой детской болтливостью, но в его взгляде, обращённом ко мне, я вижу что-то другое – осторожность, попытку сгладить углы.
— Это правда, Элла, — говорит он, приближаясь к острову и опираясь ладонями о столешницу. — Мы с Амелией решили, что тебе нужен… особенный подарок. Что-то твоё. Чтобы ты чувствовала себя здесь не чужой.
Он делает паузу, изучая моё лицо. Я сижу неподвижно, стараясь не выдавать бурю внутри. Подарок. Чтобы не чувствовала себя чужой. Ирония ситуации могла бы меня рассмешить, если бы не давила грузом.
— Я связался с твоими бабушкой и дедушкой в Финляндии, — продолжает он, и моё сердце делает кульбит. — Спросил, о чём ты мечтала. Они, конечно, нехотя… но поделились.
Мысль пронзает сознание: Как? Как он вообще с ними разговаривал? Они ненавидят всё, что связано с Россией, с ним, с этим прошлым, которое украло у них дочь. Мамин отец, суровый финн, чьи глаза леденели при любом упоминании «того русского». Бабушка, которая плакала в тишине, глядя на мамины фотографии. Они бы скорее отрезали себе язык, чем стали бы откровенничать с ним. Что он сказал им? Что пообещал? Или пригрозил? Нет, это не его стиль… Или я его просто не знаю?
Голову начинает раскалывать от противоречий. Решаю отложить этот вопрос в дальний ящик, забитый другими тайнами. Потом. Разберусь потом. Сейчас же меня, помимо воли, захватывает другое – щемящее, детское любопытство. Что они сказали? О чём я мечтала?
А потом я сама вспоминаю. Тихие вечера в пустой квартире. Окно, за которым скулил ветер. И моё бесконечное, повторяемое как мантра желание, которое я шептала в подушку, в телефон бабушке, писала в дневнике, зачёркивала, снова писала…
Хочу собаку. Настоящего, преданного друга. Чтобы не было так одиноко.
Слёзы внезапно подступают к горлу, едкие и неожиданные. Я отчаянно моргаю, глядя в стол.
И в этот момент из-за угла коридора раздаётся топот быстрых маленьких лап – неритмичный, азартный, спотыкающийся. Все мы поворачиваем головы.
В кухню врывается вихрь энергии размером с тапочек. Маленький, пятнистый комок шерсти с торчащими ушами и бешено виляющим хвостом-пропеллером. Щенок. Бордер-колли, судя по умным, ярким глазкам-бусинкам и аккуратному белому «воротничку» на груди.
Он на секунду замирает, озираясь, его чёрный носик вздрагивает, улавливая новые запахи – сыра, яблок, людей. Потом его взгляд падает на меня.
И я, к своему собственному ужасу и восторгу, издаю пронзительный, совершенно детский взвизг. Руки сами тянутся вперёд.
— Ой! — вырывается у меня, и это звучит так глупо и так искренне, что даже Рома хихикает.
»»————- ✳ ————-««
Приглашаю вас в ещё одну крутую историю нашего моба: "Ты здесь лишняя, принцесса" от Марины Бархатовой🤩
https://litnet.com/shrt/03eQ
Глава 3. Элла
«Слава богу, не скунс», — проносится в голове облегчённая, истеричная мысль. И вообще, разве собаки так уж сильно воняют? Да, эта семья и вправду странная, со своими тайнами и «волчицами». Но…
Щенок, поддавшись какому-то щенячьему инстинкту или просто увидев открытые для объятий руки, бросается ко мне. Он подпрыгивает, отталкиваясь неуклюжими задними лапами от плитки, и я ловлю его, этот тёплый, пушистый, бьющийся жизнью комочек. Он тут же начинает лизать мне подбородок, щёку, нос – быстрыми, шершавыми, мокрыми касаниями.
Я прижимаю его к себе, зарываюсь лицом в его мягкую шёрстку. Пахнет щенком. Теплом, молоком, свежей соломой и чем-то бесконечно добрым и простым. Никакой вони. Только этот чистый, животный, удивительно успокаивающий запах.
И пока этот маленький бордер-колли зализывает моё лицо мокрыми, восторженными поцелуями, а Рома довольно ухмыляется, Александр смотрит на нас с тихой, непривычной улыбкой – и в голове рождается мысль, вытесняя на миг все страхи, подозрения и застывшую обиду:
У меня теперь есть своя собака.
— Не хочешь погулять с собакой? — спрашивает Рома, и я невольно бросаю взгляд на Александра. В его глазах – разрешение, даже поощрение, но я всё равно настороже. Всё-таки я здесь чужая. Новенькая. Если Рома затащит меня куда-то, в какую-нибудь задницу мира, или, я не знаю, мы попадём с ним, к каким-то соседям-оборотням, не дай бог, то вряд ли он окажется "плохим сынком" в глазах родителей. Скорее виноватой окажусь я – старшая, должна была соображать, должна была остановить. Не хочется влезать в неприятности. Особенно сейчас, после этого подарка, который пахнет не вонью, а ловушкой.
«Хотя… посмотрю на их поведение, конечно. Только щенком они меня не задобрят», — проносится в голове, и я чувствую лёгкое, почти коварное удовлетворение.
Ну а что? Они пока не заслужили моего доверия. А я никогда не славилась мягким характером.
— Можете погулять с щенком, — спокойно говорит Александр, и в его голосе звучит лёгкая, почти незаметная усталость. — Нам с Амелией нужно кое о чём поговорить. Всякие мячики и приспособления для собак найдёте в коридоре, где обычно лежат вещи. — Он бросает взгляд на Рому, и тот кивает, будто это давно условленный сигнал. Конечно, он тут всё знает. Этот дом – его территория.
— Тогда погнали! Пойдём играть с твоим щенком! — Рома произносит это с таким восторгом, что кажется, будто подарок сделали ему.
Он уже хватает меня за руку, и я, едва успев подхватить под мышку тёплый, вёрткий комочек, плетусь за ним следом.
Щенок тычется мокрым носом мне в бок, виляет хвостом так, что кажется, вот-вот взлетит. Дом проносится мимо – высокие потолки, панорамные окна, в которых отражается хмурое небо, дорогая, но какая-то безликая мебель. Всё шикарно, современно, бездушно. Я не чувствую здесь себя дома. Возможно, никогда и не почувствую.
Рома тащит меня вперёд, не обращая внимания на моё напряжение. Он просто живёт в этом потоке –щенок, новообретенная сестра, дождь за окном, возможность побегать. Для него всё просто. Мне бы так.
— Как его назовёшь? — спрашивает он, сбавляя шаг у огромной двери в прихожую.
Я смотрю на щенка, который, устроившись у меня под мышкой, деловито обнюхивает воздух. Его умные глазки-бусинки смотрят на меня с безграничным доверием. Имя… Я об этом даже не думала. Всё произошло так быстро. Нужно что-то… не банальное.
— Локи, — говорю я, и слово звучит твёрдо, чётко, будто всегда хотела так назвать своего щенка. — Назову его Локи.
Рома на мгновение замирает, таща меня за руку.
— Локи? — переспрашивает он, и в его голосе слышится неподдельный интерес, смешанный с одобрением. — Как бог хитрости? Круто. Подходит. Он уже выглядит как тот, кто может устроить конец света.
Я лишь слегка усмехаюсь про себя, не отвечая. Да, подходит. Не просто бог хитрости. А тот, кто всегда играет свои игры, меняет обличья, сеет хаос, но в конечном счёте… является частью чего-то большего. Что-то в этом есть. Для щенка, который появился в моей жизни так же внезапно и странно, как и всё в этом доме.
— Локи, — повторяю я тише, уже для него, и он, будто услышав, перестаёт вырываться и задирает морду, уставившись на меня тёмными, блестящими глазами. В них читается не просто щенячья глупость, а какая-то острая, живая внимательность.
«Да, это я, — будто говорят эти глаза. — И я тебя выбрал».
Рома тем временем дотаскивает меня до ниши в коридоре – стильного встроенного шкафа из светлого дерева. Он распахивает дверцу с привычной лёгкостью того, кто знает здесь каждый угол. Внутри – идеальный порядок, который так контрастирует с бурлящей во мне неуверенностью. Аккуратные стопки полотенец, коробки с игрушками, и целый арсенал для собаки: яркие мячики из ворсистой резины, пушистая летающая тарелка, несколько поводков разной длины и даже крошечный, щенячий комбинезон в сине-белую полоску.
— Вот, — Рома с торжествующим видом вытаскивает мячик со встроенной пищалкой и бросает его на пол.
Локи моментально выскальзывает из-под моей руки, срывается с места и несётся за добычей, его коготки цокают по паркету, как маленький метроном.
Я наблюдаю за ним, всё ещё стоя как вкопанная. Всё происходит слишком быстро. Подарок. Имя. Теперь вот эта прогулка, на которую я согласилась почти на автомате. Внутри всё ещё клокочет та же смесь – недоверие, осторожность, щемящая радость от этого тёплого комочка шерсти и глубокая, непроходящая обида. Они думают, что одной собакой можно всё купить? Стереть годы? Сделать так, чтобы я забыла, как мама плакала пока думала, что я не вижу, а я засыпала, представляя лицо отца, которое постепенно стиралось из памяти?
— Эй, стоишь как статуя, — голос Ромы вырывает меня из размышлений. Он уже натягивает на себя лёгкую ветровку, висевшую на крючке. — Бери поводок, надевай куртку. Дождь почти кончился, просто моросит. Локи надо побегать, а то он тут всё разгромит. Папа говорил, он уже умудрился стащить тапок Амелии в свою норку под лестницей.
«Норка под лестницей».
У него уже есть своё место здесь. А у меня?
Я медленно напяливаю на себя куртку, беру с полки зелёный поводок-рулетку. Он холодный и гладкий в руке.
— Он… он уже освоился, — говорю я скорее себе, чем Роме, пристёгивая карабин к крошечному ошейнику на шее Локи. Тот в ответ радостно тычется носом мне в ладонь.
— Да он тут как дома с первого дня, — невозмутимо отвечает Рома, открывая тяжёлую входную дверь. Навстречу нам врывается влажный, свежий воздух, пахнущий мокрой землёй, хвоей и чем-то отдалённо солёным – должно быть, морем. — А вот тебе только предстоит...
Да, он прав, мне действительно нужно освоиться. Дождь действительно почти стих, осталась лишь лёгкая морось, которая оседает на землю мокрой пылью. Рома распахивает дверь, и я выхожу следом, держа Локи на поводке. Свежий, влажный воздух бьёт в лицо, смывая на мгновение тяжёлую атмосферу кухни. Я делаю глубокий вдох.
Оглядываюсь, впервые по-настоящему рассматривая то, что окружает дом. И замираю.
Это не просто участок. Это крепость.
Высокий, гладкий забор, не меньше трёх метров, тянется, очерчивая границы. Он кажется глухим, монолитным, местами увитым каким-то темно-зелёным плющом, который только подчёркивает его неприступность. А ворота… Массивные, кованые, автоматические. Они сейчас приоткрыты ровно настолько, чтобы мы могли пройти, но вид у них такой, будто они в любой момент могут захлопнуться с глухим, окончательным стуком, отсекая внешний мир навсегда. По верху забора тянется аккуратный ряд каких-то датчиков – камеры или что-то ещё. Чувство не покидает меня: отсюда не просто так уйти. И сюда не просто так войти.
«Непроходимая», — думаю я, и в горле снова встаёт комок, но уже другого свойства. Не обиды, а холодной, трезвой оценки. Меня не просто привезли в новый дом. Меня поместили в охраняемый периметр.
— Ну что, выпускаем зверя? — Рома перебивает мои мысли. Он уже достал из кармана ярко-оранжевый мячик.
Я отстёгиваю поводок. Локи, почувствовав свободу, на секунду замирает, всем телом выражая готовность к взрыву, а затем срывается с места, описывая безумные круги по мокрому газону. Его лапы поскальзываются на траве, он кувыркается, вскакивает и несётся дальше, оставляя за собой тёмные борозды на серебрящихся от влаги травинках. Его восторг такой искренний, такой заразительный, что я невольно улыбаюсь. Все тревоги на миг отступают, остаётся только этот вихрь из пятнистой шерсти и безудержной радости.
— Кидай ему! — кричит Рома, и я подбираю с земли другой мячик, потрёпанный, тряпичный.
Замахиваюсь и бросаю. Не сильно, но Локи, как выпущенная стрела, мчится за ним. Он не просто бежит – он парит над землёй в прыжке, ловит мяч на лету с таким азартным рыком, что это больше похоже на рычание крошечного львёнка. Он гордо возвращается, высоко неся добычу, и тычет мокрым мячом мне в ноги, требуя продолжения.
Мы с Ромой включаемся в игру. Он кидает свой оранжевый мячик в одну сторону, я – тряпичный в другую. Локи мечется между нами, не зная, за кем бежать первым, его хвост работает как пропеллер, глаза горят азартом. Он уже слегка запыхавшийся, из пасти капают слюни, но он не останавливается. Кажется, он мог бы бегать так до вечера.
Игра, мокрая трава под ногами, этот простой, животный восторг щенка – всё это действует как наркотик. Напряжение в плечах понемногу спадает. Но в глубине сознания, как заноза, сидит эта фраза.
«Она такая же волчица, как и ты».
Она пульсирует в такт ударам сердца. Я стараюсь не думать, но это бесполезно. Вопрос назревает, становится тяжелее мячика в руке.
Локи в очередной раз приносит мне мяч и плюхается передо мной, тяжело дыша, его язык свисает до самой земли. Я приседаю перед ним, почесываю за ухом. Он закатывает глаза от блаженства. Рома подходит ближе, тоже слегка запыхавшись.
И я, не поднимая на него глаз, глядя на Локи, спрашиваю. Голос звучит тише, чем я ожидала:
— Рома… Что всё-таки это значит? "Волчица"?