Затем принимаюсь за джинсы. Стоя, подпрыгивая на одной ноге, как цапля, я стягиваю старые, оставаясь в одних тоненьких, почти невесомых стрингах. Балансирую, раскинув руки. Не хватало ещё в порыве спешки сломать нос о пол. Наконец, новые скинни-джинсы оказываются в руках. Я снова подпрыгиваю, натягивая их. Ткань облегает ноги, как вторая кожа. Практично. Всё-таки на улице зима, а в тех, драных и модных, будет слегка – нет, не слегка – очень холодно.
«Надеюсь, он не выставит меня на мороз», — проносится безумная, паническая мысль. Но тут же я её глушу. Нет. Я знаю это. Своей паре он не причинит вреда. Физического. Просто не сможет. Законы их мира, проклятые и древние, хоть в чём-то работают на меня.
Как только мне удаётся застегнуть последнюю, самую тугую пуговицу на джинсах, дверь спальни с лёгким скрипом открывается. Вваливается он. Рома. Мой брат.
Его негодование, густая, тяжёлая волна тихой ярости, накатывает на меня ещё до того, как я поворачиваюсь. Я чувствую её спиной, кожей, каждым мускулом своего тела. И в ответ внутри меня самой поднимается ответная волна. Горячая, кислая, знакомая. Ярость. Из-за него. Из-за его высокомерного, бесцеремонной выходки со скоростью на дороге и началась эта дичь.
Поворачиваюсь. Встречаюсь с ним взглядом. Его глаза горят знакомым, янтарным огнём.
— Экстример пожаловал? — срывается с моих губ, и в голосе звучит не радость, а хлёсткая, ядовитая усмешка.
— Экстримал, чёрт возьми, Эл, а не экстример! — рычит он, подходя ближе, его шаги тяжёлые, как удары молота по наковальне. Его янтарные глаза сверкают, как у разъярённого хищника, и я чувствую, как воздух в комнате густеет от его гнева.
Фыркаю в ответ, и тут же вспоминаю про жвачку, которая всё ещё находится у меня во рту. Раздуваю её с такой силой, что она оглушительно хлопает, эхом отдаваясь в тишине комнаты. Надеюсь, этот хлопок хоть немного всколыхнёт его мозг – тот самый, которым он не всегда пользуется, предпочитая действовать на чистом адреналине. Жвачка липкая, мятная, и на миг я представляю, как швыряю её ему в лицо, чтобы заткнуть. Но нет, я не опущусь до этого. Пока.
— Да какая разница? — ору я, отворачиваясь от него и начинаю судорожно рыться в шкафу в поисках пуховика. Мои пальцы цепляются за висящие вешалки, сбивая с них пару шарфов, которые падают на пол бесполезной кучей.
Хоть задница и не сильно защищена от ветра в этих облегающих скинни, короткий пуховик хотя бы укроет всё остальное. Зима в Питере – это не шутки, снег хлещет в лицо, а мороз пронзает до костей. Не думаю, что я замёрзну у этого хмурого прямо в его крутой тачке – той, на которой он примчался, ревя мотором, как разъярённый зверь.
— Ты уже собралась? — его голос хриплый, сдавленный, как будто слова выдавливают из него клещами. Он останавливается в паре шагов, и я чувствую его взгляд на своей спине – тяжёлый, обвиняющий. — Без шуток, Эл?
Разворачиваюсь к нему резко, почти спотыкаясь о валяющийся чемодан, и застёгиваю молнию на куртке с такой силой, что молния трещит. Локи, мой верный друг, тем временем поднимается и встаёт между нами, его уши насторожены, а хвост замер в напряжении. Он чует напряжение, как всегда, и это успокаивает – хоть один в этой комнате на моей стороне.
— А ты как думаешь? — шиплю я, упирая руки в бёдра и глядя ему прямо в глаза. Мои янтарные зрачки встречаются с его, и на миг я вижу в них не злость, а что-то другое – вину, которая делает его лицо ещё моложе, почти мальчишеским. — Ждать, пока он взломает дверь и вытащит меня, как свой трофей, за волосы? Нет уж, спасибо. Я предпочитаю хоть какую-то иллюзию выбора. По крайней мере, я ухожу с высоко поднятой головой, а не как жертва.
Он отводит взгляд первым, глотает слюну – я вижу, как двигается его кадык, как работают жевательные мышцы под кожей. Снаружи он выглядит непроницаемым, но внутри, я знаю, он кипит. Кипит с такой силой, что вот-вот взорвётся. Но сейчас в нём нет той уверенности, что обычно делает его королём клана. А всё из-за его дерьмового развлечения на дороге.
— Я не знал, что он… что так получится, — бормочет он, наконец поднимая глаза. Его голос ломается на середине, и он проводит рукой по волосам, взъерошивая их ещё сильнее. — Это было развлечение, я правда не хотел создавать аварию… просто… так получилось. .
В этот момент его хочется прибить, прямо здесь, на месте. Мои кулаки сжимаются сами собой, ногти впиваются в ладони, оставляя следы в форме полумесяца. Развлечение? Адреналин? Из-за его идиотской гонки с ветром и скоростью теперь я – прикована к этому хмурому оборотню, который смотрит на меня, как на ничтожество. Пять лет я боролась с этим миром, со своим кланом, с отцом, который вытащил меня из тихой жизни в Финляндии и швырнул в эту волчью стаю. А теперь – это. Его вина, его безрассудство, и я расплачиваюсь.
— И вообще, зачем ты вызвалась из-за меня? Тебе что, жить надоело? — он подходит ближе, и в его голосе звучат стальные нотки. Его рука хватает меня за плечо – крепко, слишком крепко – и встряхивает, так что мои зубы клацают друг о друга, а жвачка чуть не вылетает изо рта.
Ярость вспыхивает во мне мгновенно.
Вырываюсь резко, отталкивая его от себя, и отступаю на шаг, чувствуя, как Локи рычит тихо, предупреждающе. Ему точно не стоит меня отчитывать – не ему.
Щёки горят, дыхание сбивается, и я выпаливаю:
— А что, надо было отдать тебя на растерзание этому хмурому? — огрызаюсь я, и снова раздуваю жвачку с такой силой, что она лопается почти у самого лица, липкая масса чуть не пачкает мне щёку.
Я вытираю лицо тыльной стороной ладони, не отрывая глаз от Ромы.
— Ты – будущее этого клана, сын своего отца, наследник всего этого волчьего дерьма, а я… Элла…
Чёрт, последнее слово вырывается с лёгкой обидой, которую я стараюсь подавить, запихнуть поглубже, но она рвётся наружу, как волна, которую не удержать. Мало того, что до четырнадцати лет я жила без отца, в тихом финском городке, где никто не рычал по ночам и не рвал медведей на куски. Так и после того, как он соизволил забрать меня сюда, в этот холодный, пропитанный запахом снега и крови Санкт-Петербург, попытки сделать из меня "настоящую волчицу" приобрели такой масштаб, что я задыхалась. Буквально. Тренировки, ритуалы, давление – пока все не поняли, что я, похоже, бесполезна. Не в состоянии обратиться. И я не хочу. Не желаю становиться одной из них, с их инстинктами и связями, которые душат, как удавка.
Рома вздыхает, его плечи опускаются, и на миг он выглядит не будущим альфой, а просто парнем, который влип в дерьмо по самые уши.
Он знает меня лучше, чем кто-либо в этом клане – видит сквозь мою броню из сарказма и непокорности.
— Ты просто не принимаешь свою природу, Эл, — говорит он тихо, почти умоляюще, подходя ближе, но уже без агрессии. Его глаза смягчаются, и это бесит меня ещё больше – он всегда так, пытается "понять", как будто я сломана. — Тебе нужно принять свою внутреннюю волчицу, и тогда ты станешь одной из нас. Станешь такой же сильной, как мы. Связь со своим волком… это шанс, Эл. Шанс наконец-то почувствовать, кто ты на самом деле.
«Боже, заткнись уже, Рома, просто заткнись.»
Хочется заорать это ему в лицо, но вместо этого я отворачиваюсь, с яростью жуя остатки своей жвачки. Не буду я принимать. Не хочу чувствовать это животное внутри, которое шепчет по ночам, требует вырваться. Я – Элла, человек в волчьем мире, и эта нежданная связь с этим... хмурым, только усиливает всё то, от чего я бегу. Я – его пара. Зашибись. Я плюю жвачку в урну у тумбы – она летит идеально, – и хватаю чемодан, игнорируя его.
Локи следует за мной, его когти цокают по полу, и это единственный звук, который сейчас имеет смысл.
— Уходи, Рома, — бросаю через плечо, не оборачиваясь. — Твои лекции подождут. А я… я разберусь. Своим способом.
— Постой, Элла… этот оборотень, ты же знаешь, кто он? — голос Ромы звучит сдавленно, словно он пытается удержать меня не только словами. Его взгляд тяжёлый, пронизывающий. Он смотрит так, будто собирается выложить какую-то ужасную тайну, которая перевернёт всё с ног на голову.
Поворачиваюсь к нему медленно, всё ещё держась за ручку чемодана. Локи прижимается к моей ноге, чувствуя новую волну напряжения.
— Знаю, — говорю я, нарочно делая голос плоским, безразличным. Перечисляю, как заученный урок, глядя куда-то поверх его плеча. — Кирилл. Андрей. Дебил на колёсах с манией величия…
— Герман, — он перебивает меня, и это имя звучит не просто как имя. Оно падает в тишину прихожей, как камень в воду, и расходится тяжёлыми, холодными кругами. Он почти рычит его, выговаривая каждый слог с такой ненавистью и… страхом? Нет, не страхом. Предостережением. Чистым, неразбавленным предостережением.
Я фыркаю, делая вид, что это меня не касается.
— Ну да. Герман. Большое дело. Знаю только, что его клан – настоящие динозавры. Вы же мне все уши этим прожужжали. Консервативные идиоты в квадрате, для которых связь с человеком – как пятно на репутации. Я в курсе, Ром. Можешь не напоминать. — Отворачиваюсь, делая шаг к выходу, но его следующая фраза приковывает меня к месту.
Он делает шаг вперёд, и пространство между нами сжимается, наполняясь густым, почти осязаемым тревожным электричеством.
— Он разорвёт тебя на части, Эл. И это не шутки. — Его слова падают чёткими, тяжёлыми ударами. — Если хочешь… отец. Все мы. Готовы уничтожить их. Сейчас же. Чтобы ты никогда не стала его. Никогда.
В его глазах – не просто братская забота. Там горит та самая ярость клана, готовность разжечь войну из-за своей крови. Из-за меня. Меня, полукровки, которая даже обратиться не может. Мысль о таком жертвоприношении – о войне, о смертях, которые лягут на мою совесть, – вызывает во мне тошнотворный спазм.
— Нет. — Отчеканиваю я, и мой собственный голос звучит чуждо, слишком твёрдо. Удивляюсь сама этой твёрдости. — Вы сами сотню раз говорили. Они – одни из сильнейших. Их много. И это не стая, Рома, это – клан. Настоящий, древний, сплочённый. За смерть их альфы они сюда придут всем своим каменным легионом. И сотрут нас с лица земли. Я не позволю вам всем погибнуть.
Я вижу, как он сжимает кулаки, как по его челюсти пробегает судорога. Он хочет спорить, хочет кричать, что справится. Но он не глупец. Он знает, что я права. Его плечи опадают на миг, и в этом жесте – вся его беспомощность, вся ярость, направленная внутрь.
— Но он… Элла, он ненавидит всё человеческое. А ты… — Он не договаривает. Не нужно.
А ты отказываешься быть чем-то иным.
— Я справлюсь, — выдыхаю я, и это больше похоже на заклинание, на оберег, который я шепчу сама себе. — Не его законами. Своими. До встречи, Рома.
Бросаю на него последний взгляд через плечо и решительно тяну за собой чемодан. Колесики громко цокают по паркету. Я не оборачиваюсь. Знаю, мы с братом ещё встретимся. Это не прощание. Это… перемирие. На время.
Локи, предатель, тут же семенит за мной, его когти отстукивают весёлую дробь. Он виляет хвостом и смотрит на меня так, будто мы отправляемся не на моё добровольно-принудительное "пленение к альфе", а на долгожданную прогулку по заснеженному Невскому проспекту.
— Предатель ты, Локи, — выдыхаю я, бросая на него взгляд, в котором должна быть злобная осуждение, но получается только усталая обида. — Идём на убой, а ты радуешься.
Он в ответ лишь высовывает язык, дразняще виляя белым кончиком хвоста. Ни капли смущения.
Как будто говорит:
«Скулишь? Идём уже, приключения ждут!»
И мы идём. По длинному, тёмному коридору, мимо закрытых дверей, за которыми, я знаю, притаилась и слушает вся стая. Спускаемся по широкой лестнице, и каждый шаг отдаётся гулким эхом в тишине особняка. Моё сердце колотится где-то в горле. Руки леденеют, хотя в доме тепло.
Я захожу в прихожую, где ещё висит гирлянда с Нового года – отец велел не снимать, говорит, греет душу. Моя рука тянется к входной двери, украшенной коваными волчьими головами. Я обхватываю холодную железную ручку, делаю глубокий вдох, будто ныряю в ледяную воду, и толкаю.
Дверь со скрипом открывается, впуская порыв морозного, пахнущего снегом и бензином воздуха.
И я вижу…
Чёрт.
Я вижу их.
Всю свою стаю. Свою… семью.
Стоят щитом, живой стеной, спинами ко мне – защищая, загораживая собой улицу. От него. Глаза у всех напряжены, спины выпрямлены. Они готовы. Готовы драться. Умирать.
У меня сжимается всё внутри. Нет. Нет-нет-нет.
Я не останавливаюсь. Чемодан громко цокает по гранитным плитам крыльца. Я вжимаю плечо между двумя широкими спинами, отталкиваю локтем третью.
— Двигайтесь, — резко звучит мой голос. — Я сказала – двигайтесь!
Они расступаются неохотно, как вода перед носом корабля. Я прохожу. И тут – тяжелая, теплая рука ложится мне на плечо. Ладонь, знакомая до боли. Отец.
— Элла… — его голос – низкий, сдавленный рык. В нём не приказ, не гнев. В нём – отчаяние. Яростное, беспомощное отчаяние зверя, которого загнали в угол. Он не может меня удержать. Не по закону кланов. Если я – пара их альфе, то эта связь… она сильнее крови. Сильнее воли. Она рвётся только со смертью. И даже тогда – его волк может не пережить потери. А моя… моя спящая волчица? О ней лучше не думать. Вообще.
В голове, ясно и холодно, вспыхивает мысль:
«А почему Герман не поставил физическую метку с кем-то из своих? Почему позволил связи быть такой… открытой?»
Я не оборачиваюсь. Смотрю вперёд, в снежную мглу двора.
— Не надо, — говорю я тихо, но так, чтобы он услышал.
Рука на моём плече дрожит. Пальцы впиваются в ткань куртки, замирают… и разжимаются. Отпускают. Словно обожжённые. За моей спиной раздаётся короткий, яростный, почти бессильный рык.
И я делаю шаг вперёд. На подъездную аллею, запорошённую свежим снегом.
И вижу его.
Он стоит у чёрного, брутального внедорожника, врезавшегося в сугроб у нашего забора, будто не утруждал себя парковкой. Стоит, заложив руки в карманы длинного тёмного пальто, и смотрит. Просто смотрит.
И его взгляд… Чёрт.
Он смотрит на меня так, будто увидел не полукровку-неудачницу из враждебного клана, а восьмое чудо света. Только в его глазах – не восхищение. Там буря. Шок, да. Но не тот, что у моих. У него шок перемешан с чистейшим, неподдельным отвращением. С брезгливым неверием, что это – та самая "проклятая связь". Что это – его судьба.
Это даже смешно. Настолько нелепо и гиперболизировано, что у меня внутри что-то ёкает – не страх, а что-то острое, колкое. Насмешка.
Он не сказал ещё ни слова, а уже всё прояснил для себя.
— Вот так сразу? — его голос доносится до меня, хриплый, низкий. Он режет морозный воздух, как тупой нож – грубо, тяжело.
И… чёрт. Он не вызывает отвращения. Вопреки всему, что я о нём знала, вопреки его репутации хмурого каменного истукана.
Передо мной – воплощение маскулинности, высеченное из гранита и льда. Высокий – на голову выше меня, если не больше. Плечи, которые, кажется, не вместятся в стандартный дверной проём. Он не просто «хмурый» – он весь излучает тяжесть, угрозу, настороженную мощь. Некрасивый? Нет. Его черты резкие, грубоватые, но в этой грубости – дикая, нецивилизованная правильность. Широкая челюсть, резко очерченный рот, скулы, на которых, кажется, можно точить клинки. Волосы тёмные, коротко стрижены, но непокорно падают на лоб.
«Хищник», — констатирует что-то холодное и аналитическое у меня в голове, пока я смотрю прямо в его глаза. Они вспыхивают, встречаясь с моим взглядом. Не просто серые или синие. Это цвет ледника на рассвете – холодный, пронзительный, с внутренним огнём, который не греет, а обжигает холодом.
«Красивые глаза», — предательски проносится вторая мысль, быстрая, как вспышка.
И тут же я чувствую, как дыхание сбивается, как что-то сжимается низко в животе. Не страх. Что-то другое. Опасное. Живое.
Чёрт. Чёрт! Его аура… она не просто давит, как я ожидала. Она обволакивает. Холодная, тяжёлая, плотная, как свинец. В ней нет ярости моей стаи – там ледяное, абсолютное спокойствие силы, которая знает себе цену и не спешит её доказывать. Подавить это? Заставить отступить моим привычным сарказмом и наплевательством? Это будет… сложно.
— Сколько тебе лет, чёрт возьми? — он рычит, не сдвигаясь с места. Но его голос – это уже не просто звук. Это вибрация, которая отдаётся где-то в костях. Глаза вспыхивают той самой ледяной яростью, о которой все твердили.
Я вздрагиваю. Не от страха. От неожиданности этой… атаки. От её примитивной, волчьей прямоты.
И мой ответ вырывается сам, на автомате, на том самом вызове, который всегда был моим щитом.
— Девятнадцать! — я почти кричу, делая шаг вперёд по скрипящему снегу. Чемодан остаётся позади. Локи издаёт предупреждающий звук, но я его не слышу. Вся моя кровь стучит в висках. — А тебе, наверное, уже сто девятнадцать? Ужасный возраст для альфы-динозавра, не находишь?
«Чёрт, Элла, ты снова за своё», — бьёт тревогу внутренний голос. Но я не могу. Не могу, когда он смотрит на меня, как на ошибку природы, которую вот-вот исправят.
Сбоку него раздаётся короткий, сдавленный смешок. Я на мгновение отрываю взгляд от ледяных глаз Германа. У того же внедорожника стоит другой мужчина, помоложе, попроще одетый. Он смотрит на нашу сцену, и на его лице – неподдельное, живое веселье.
— А твоя пара забавная, Гер, — говорит он, и в его голосе звучит откровенное удивление и… да, потеха.
«Забавная. Конечно. Я сейчас покажу тебе, "забавная", я вытрясу из тебя душу, я…»
Мысль обрывается. Потому что мир взрывается движением.
Он не идёт. Он исчезает с того места у машины и материализуется прямо передо мной. Так быстро, что глаз не успевает зафиксировать путь. Не волк, не человек – стихия. Вихрь из тёмной ткани и холодного воздуха.
Его рука, большая, сильная, с длинными пальцами, хватает моё запястье.
И мир сужается до этой точки контакта.
Электрический разряд, не метафорический, а самый что ни на есть реальный, пронзает меня с ног до головы. Не больно. Но… ослепительно. Ярко. Как будто все нервы на поверхности кожи одновременно взорвались крошечными звёздами. Я вскрикиваю – коротко, глухо.
Рывок. Не грубый, но невероятно мощный, не оставляющий ни шанса на сопротивление.
И вот я уже не стою в нескольких сантиметрах от него. Его лицо склонилось над моим, заслонив бледное зимнее небо, особняк, стаю у ворот – всё. Всё, кроме него. От него пахнет морозом, кожей, дорогим мылом и чем-то глубинным, диким.
Его тёплое дыхание касается моего лба.
А его глаза… теперь они в сантиметрах от моих. И в них уже нет обычной ярости. Там буря. Хаос из отвращения, шока, невероятного раздражения и чего-то ещё… чего-то такого тёмного и притягивающего, от чего у меня перехватывает дыхание по-настоящему.
Его губы приоткрываются. И он произносит слова тихо, только для меня, голосом, в котором сквозит какая-то извращённая, усталая насмешка над судьбой, над собой, надо мной:
— Ну привет, моё проклятье – Элла.
»»————- ✳ ————-««
Приглашаю вас в ещё одну крутую историю нашего моба: "Где шепчет опасность" от Киры Хо.
https://litnet.com/shrt/fcmw
Глава 6. Герман
Я не могу отвести от неё взгляд. Моя ладонь сжимает её запястье так, что, кажется, кости трещат, а кожа под пальцами пылает, будто раскалённое железо. Судьба сыграла со мной поистине злую шутку, назначив мне в пары это… недоразумение. Её дыхание обжигает щёку, а эти глаза – янтарные, неистовые – будто выжгли клеймо не только на коже, но и в самой глубине сознания. Белоснежные волосы торчат во все стороны, будто она специально решила вывести меня из себя окончательно. Неужели ей не хватило тех самых чёртовых десяти минут, чтобы хотя бы расчесаться?
Десять минут – да, она собралась стремительно, словно спасалась от апокалипсиса. Только что стояла на своём балконе, заявляя, что идёт вместо брата-ублюдка, и вот уже здесь – с чемоданом, с этой шавкой у ног. Я даже осмыслить не успел, переварить мысль, что теперь она будет рядом, а эта… Элла всё уже решила за меня. Знала ведь, что я не уйду без неё. Безрассудство? Юношеский максимализм? Или… всё-таки какая-то изворотливая смекалка? Только мне не нужен её ум. Умная самка – а в её случае, девятнадцатилетняя девчонка – это граната с выдернутой чекой.
Чертовка. Малолетняя чертовка. Девятнадцать… Насколько она младше? Стараюсь не считать – противно. Не хочу её трогать. Не хочу, это кажется извращением, словно собираюсь трахаться с собственной дочерью. Мерзко.
«Девятнадцать! А тебе, наверное, уже сто девятнадцать? Ужасный возраст для альфы-динозавра, не находишь?» — эта её дурацкая, язвительная фраза вертится в голове, не давая покоя.
Полукровка. Назвала динозавром. Чёртовым альфа-динозавром. Будь на её месте кто-то другой – разорвал бы в клочья. Но передо мной… чёрт возьми, передо мной моя же ненавистная пара. Получеловек, которого я презираю всей душой, но отпустить уже не в силах. И почему я не поставил физическую метку тогда? Почему не связал себя с той, что действительно для этого подходила?
В памяти всплывает сладкий голос и обволакивающее тепло тела лучшей волчицы, которую я знал. Кристины.
Да, Кристина была идеалом. Стройные бёдра, чёрные как смоль волосы, пронзительные зелёные глаза. Киска такая тугая, что можно потерять голову. Я мог бы сделать её своей – окончательно. Поставить блок, физическую метку, которая отрезала бы любой шанс на это… на то, что случилось с Эллой. Но не сделал. И как бы я ни презирал клан её отца, их связь с людьми, их странное стремление к истинным духовным парам – в глубине души я жаждал того же. Настоящего. Не искусственной связи, не вынужденного союза, а того, что входит в кровь и душу, не оставляя выбора.
И теперь я – консерватор, член клана, который сам отрёкся от истинных пар ради чистоты крови, – сижу в самой глубокой жопе. И виной тому моя же тупая, идейная наивность.
— Может, отпустишь уже? Или таких альфа-динозавров, как ты, не учили манерам? — её голос, тонкий, почти детский, бьёт по моим и без того расшатанным нервам.
Будь она кем-то другим, я бы уже перегрыз ей глотку. Но глядя на эти розовые, слегка приоткрытые губы, на эти огромные, вызывающие глаза… Желание одно – впиться в них. До боли. До крови.
А зверь внутри рвётся наружу, и его мысль – не мысль, а рёв: Взять её. Прямо здесь. На глазах у всего её жалкого клана. Унизить. Пометить. Сделать своей.
И плевать, что от этого она, скорее всего, залетит. Кажется, зверю только это и нужно – застолбить права на свою собственность. Навсегда.
Я молчу, резко разжимаю пальцы. Она, не ожидая, чуть не падает на снег, но инстинкт, этот проклятый инстинкт, опережает мысль. Моя рука сама находит её талию, притягивая так близко, что я чувствую запах её шампуня и тепло тела сквозь ткань куртки. И чувствую другое. Возбуждение, настолько острое и унизительное, настолько не вовремя, что хочется разодрать себе горло. Мой член, уже твёрдый, упрямо упирается ей в бедро. Чёрт. Надеюсь, она не заметит. Надеюсь, она просто думает, что это пряжка ремня или ещё какая-то хрень. Но по стремительному, едва заметному расширению её янтарных зрачков понимаю – замечает. Всё понимает.
— Манерам? — мой голос звучит хрипло, практически чужим.
Я цежу слова прямо в её маленькое, холодное ухо, наблюдая, как пульс на её шее бешено отбивает таранный бой. Она не равнодушна. Не просто бунтует. Она реагирует. Её тело чувствует моё, даже если её разум ненавидит. Это хуже всего.
— Может, ты сама хочешь, чтобы я научил тебя манерам, девочка? Настоящим?
Называю её «девочкой» специально, чтобы унизить, чтобы напомнить и ей, и себе о пропасти между нами. Но звучит это… слабо. Почти как ласка. Зверь внутри рычит от одобрения.
Резко наклоняюсь. Наши носы почти соприкасаются. Она даже не думает отшатываться. Дышит часто-часто, горячим паром, который смешивается с моим. Её губы розовые, слегка влажные губы приоткрыты. Глупое, безрассудное, прекрасное создание.
— Я покажу тебе, что значит быть с альфой, — вырывается у меня шёпот, низкий, предназначенный только для неё, но я прекрасно знаю, что его слышат все эти уши вокруг. — Не из ваших сказок. Не про "единственность" и "судьбу". По-настоящему. Грязно. Больно. Так, что ты забудешь, как дышать без моего разрешения.
Резко отпускаю её, будто обжёгся. Она делает судорожный вдох, отшатывается на шаг, и я вижу, как её глаза на мгновение затуманиваются не то страхом, не то… чем-то другим. Мне нужен не воздух. Мне нужен лёд. Целое море льда, чтобы потупить этот пожар в крови, этот навязчивый образ: как она будет смотреть на меня снизу вверх, когда я окажусь между её бёдер, как её губы разомкнутся в беззвучном стоне…